Анонс

ИЗ ЛЕТОПИСИ «НОВОГО МИРА»

 Август

45 лет назад — в № 8 за 1980 год напечатана повесть Владимира Крупина «Живая вода».

50 лет назад — в № 8 за 1975 год напечатана повесть Юрия Трифонова «Другая жизнь».

60 лет назад — в № 8 за 1965 год напечатан «Театральный роман»  Михаила Булгакова.

НОВЫЙ МИР 8 2025

СТИХИ

Алексей Алёхин. «В Раю вертящиеся двери»

Выпуск открывается небольшими верлибрами Алексея Алёхина: то – крохотными поэтичными короткометражками, то – почти сюрреалистическими этюдами, то – емкими лаконичными созерцаниями, напоминающими классические хокку. Стихи дают возможность взглянуть заново на мир и на себя в нем. И – почувствовать этот самый мир, точно впервые родившись.

время идет рывками
как человек которого тянет за поводок собака

по небу прихрамывают облака

отражаются в витринах едят мороженое бегают трусцой
целлулоидные люди
бомбовозы показывают синхронное плавание над летным полем
во рту шевелится нескладное слово «бетононасос»
фарисеи на электросамокатах катят в будущее
и от всех пахнет желтой краской

одноногое дерево клянчит у прохожих милостыню
перед гастрономом

Богородица не спускает Младенца с рук

Мария Козлова. «Само собой»

Стихи изнутри мировосприятия поэта – начиная с тех пор, когда только-только приходит осознание слов и их звучания вместе с ритмикой самого мира и собственной души. Легкие, по-пушкински, ямбы естественно рассказывают о самом уютном и важном в жизни художника с чутким сердцем: о детстве, о приходящих и уходящих стихах, о разговорах с Богом, о чистой любви, о вечной музыке природы.

Слова ушли, слова вернулись
И в золотой стоят пыли.
Сады небесные проснулись,
И зацвели, и отцвели.

В них звезды, пыльные, как розы,
Как бы изъедены жучком.
В каком-то смысле это поза.
Не важно, в принципе, в каком.

В каком-то смысле это совесть –
Поэзии бессвязный бред.
Что есть, то есть без смысла то есть
Без выразительных примет.

Слова и музыка все те же,
Все тот же сад над нами, но
И розы, кажется, не свежи,
И звезды умерли давно.

Геннадий Калашников. «Время и Иммануил»

Стихи, каждая строчка которых – о Вечности, «брезжущей в суете» и «смотрящей в бинокль» на обычного прохожего человека, – двигающегося по жизни и бесконечному времени. Это время проклевывается сквозь небо, воду, птиц, природу и «пронизывает недвижными лучами» все сущее.

Жизнь повторится. Я не повторюсь
Занозой в небе загустевшем птица
полет продлить свой безуспешно тщится,

но все напрасно – твердь плотна.
И пусть.
А нам дано почувствовать плечами
всю тяжесть тверди –
шага не ступить.
Мы все пронизаны недвижными лучами
и никогда не повторимся вновь.
Пространство, словно бочку обручами,
окольцевали время и любовь.

Владимир Козлов. «Тема героя»

Тема героя – это тема войны, разрывающей Землю. Это тема тонкой грани между жизнью и смертью, которые, кажется, совершенно уже неразличимы и одинаково проливают свой дождь на «своих» и «чужих». На живых и мертвых. Вечность – одна на всех и она – за скобками и границами.

...Там, за скобками, этот дождь
представляет самую смерть,
просто так под ним не пройдешь
и нельзя его перетерпеть.

Небо не видит подобных границ,
льет на них то же, что и на нас,
льет на нас то же, что и на них,
и мы видим друг друга сейчас.

Жизнь за скобкой отсюда похожа на смерть.
Смерть за скобкой отсюда похожа на жизнь.
Но мы связаны рядом примет
и землей, так что, как это... ты держись...

Владимир Седов. «Слушай да не слушай»

Лирический герой этих глубоко рефлексивных стихов, как подлинный Художник, прозревает сквозь привычные явления быта – удивительную жизнь во всем сущем. Порою сей мир разворачивается фантастическими образами, выходящими за пределы пространств и эпох, – и история Земли постоянно повторяет самое себя. И неважно, что происходит за окном: античность ли, исполненная легендами, или один большой ящик Пандоры двадцать первого столетия.

Квартира в своем теле заключает
сокрытую и замкнутую жизнь,
в ней что-то совершается ночами,
а днями луч гуляющий дрожит.
Как в черепе здесь собранные книги
стоят на полках, собирают пыль,
на корешках заметны башни Риги
и псковский храмик, серый, как ковыль.
А за окном Москва – то в полном блеске,
а то ли вдруг отверженная весь,
то будто скоморох бежит по леске,
а то вельможа источает спесь.
Так близко до Кремля, что вечно – тайна,
так далеко до плесов и плотов,
История по-прежнему случайна,
и город к ней, как прежде, не готов.

Феликс Чечик. «Белый черновик»

Стихи изнутри животворной усталости и жажды внутренней тишины, из памятного межировского «тишайшего снегопада», который возвращается в личные воспоминания часто и непреклонно. Словно бы пребываешь в безмолвной и простой мудрости неба и деревьев, реки и дождя – такой неспешной, святой и ясной.

Да, я из бывших. И бывалого
запомните, быть может, вы
зеленым дымом над Измайлово
едва проклюнувшей листвы.

Шмелем апрельским, вербным облаком
и Серебрянкой поутру.
Короче – невозможным обликом,
когда частично я умру.

Ну а покамест не откинул я
копыта, ластами звеня,
прижмись ко мне покрепче, милая
жизнь, разлюбившая меня.

Юрий Лавут-Хуторянский. «Мечта воды»

Первая публикация автора в «Новом мире». Раздумчиво-пейзажные стихотворения, наполненные живыми образами, раскрывающими привычный мир с незнакомой стороны, точно впервые увиденной. Здесь и непосредственный взгляд ребенка, идущего с мамой за руку в школу, и цепкая зоркость печально-умудренного семьянина, терпеливо щелкающего стареньким фотоаппаратом, – дабы разрозненную картинку мира собрать воедино в виртуальном семейном альбоме, в своей душе.

Утро, млечный наряд растеряв на рассвете,
Солнцем вспыхнуло, красками не дорожа,
Забежало за полдень и, вечер заметив,
Растерялось, застыло, закатом дрожа.

И сгорело, и кануло, будто и не было,
Разбросав за чертой горизонта угли.
Словно дым облаков по вечернему небу
Разлетается то, что с утра подожгли.

И мятежный закат, уходящий под землю,
И всплывающий леса небесный причал -
Не нуждаются в звуках. И я молча внемлю
Языку, речь которого не замечал.

ПРОЗА

Елена Долгопят. «Иллюзии»
Рассказы

«Что там было на самом деле за этими миражами, не спрашивайте, не знаю». Снова в творчестве Елены Долгопят появляются тонкой нитью прошивающие целый цикл рассказов булгаковские мотивы. Некий «гипнотизер» появляется в жизни случайных (или вовсе нет?) людей, создавая для каждого свои иллюзии: абсурдные, спасительные, приятные или не очень, но так или иначе помогающие разрешить спорные ситуации в их жизни. Но только ли наш гипнотизер способен вызывать иллюзии? Или и сам мир людей тоже отчасти иллюзорен?

Город иностранный, не наш, полно небоскребов, толпы снуют туда-сюда,иной человек идет и курит сигарету, другой идет и курит сигару. Тридцатые годы прошлого века, Гитлер уже пришел к власти, но страх как далеко, не долетишь не доплывешь запросто, океан это вам не Днепр, прекрасный в лунные ночи. Гипнотизер там бывал, видел.

Короче, шагал он по одной улице, там росли большие деревья, они переговаривались между собой, что-то лопотали тихими голосами, но при нем умолкали.

Бар был на углу.

Тепло, светло, дымно, голоса звучат. Бармен наливает виски в чей-то стакан. Прекрасная атмосфера. Именно о такой он и мечтал. Но наш иллюзионист сразу догадался, что ничего этого нет, что бармен тоже иллюзионист, собрат по ремеслу и судьбе.

Наш гипнотизер не покинул бар, не оскорбил собрата. Остался и пил иллюзорное пиво, и ел иллюзорный стейк, и вдыхал иллюзорный дым, и обнимал иллюзорную блондинку. Конечно, крашеную.

Андрей Убогий. «Любовь на длинную дистанцию»
Роман

Окончание романа, опубликованного в июльском номере. Перед нами не просто повествование, а настоящая поэма взросления, посвященная осознанию себя и собственной телесности и любви – ее ощущению в себе и людях с детства через подростковое томление и в зрелости. И еще это роман о женщинах – и о женщине как явлении – о восприятии женщины и попытке разгадать тайну ее сущности.

Я занимался сердечными ритмами бегунов на фоне анаэробных нагрузок – то есть в моменты предельных усилий на финише. Мне и на собственном опыте хорошо было знакомо то ощущение, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди или разорвется – когда, сам не помня себя, набегаешь на белые клетки. Теперь предстояло подробнее изучить эту «панику сердца», представить ее в виде графиков и таблиц – чтобы, быть может, найти резервы в главной человеческой мышце и выжать из этого мускульного мешка все, на что он способен.

А поскольку при изучении ритма сердца было трудно обойтись без помощи медиков, руководство кафедры решило подключить к работе и кардиологов. Так в нашу команду влился доктор с забавной фамилией «Купидонов». Он к тому времени был кандидатом наук и занимался как раз нарушениями сердечного ритма.

Этот уютный толстяк в очках и с розовой лысиной к своим тридцати пяти годам пережил уже три развода. Роман Купидонов был непрерывно влюблен и менял свои увлечения каждые два-три месяца. За тот год, что я близко общался с ним, он влюблялся в студенток и аспиранток, пациенток и женщин-врачей: можно было подумать, что его сердце было воистину безразмерным.

Ольга Сичкарь. «Сын»
Рассказ

От деда к отцу, от отца к сыну, от сына к его сыну переходит удивительный дар видения – «эффект божьей коровки» – прозревания тончайших, но крепких связей между всем, что существует на Земле и на небе. Ничего не происходит просто так и ничего просто так не живет на свете. Эту истину Максим узнает только встретившись с отцом на пороге его смерти, почитая старика за сумасшедшего – и по-настоящему сблизившись с ним уже после того, как отец умер. А дальше повествование наполняется сюрреализмом (сюрреализмом ли?), и происходящее полностью меняет главного героя – от ужаса и отрицания – к благодарности за жизнь, наполненную смыслом.

...Здесь сухой лист слетел с дерева – а там маленькая собачка чихнула, официант принес замерзшему посетителю чай с облепихой – и лифт в высотке Москва-Сити снова заработал, в Лос-Анджелесе грузная черная женщина залепила пощечину дочери-подростку – а в Омске ураганный ветер уронил рекламный щит на старенький Форд. Боб Дилан сочинил новую песню – в Тихом океане активность вулкана образовала маленький остров... Все связано-пересвязано, мелкое и большое, натянется одна нить – и где-то что-то сработает, повернется иначе. Изменится. Приведет в движение другие нити. А разом все взглядом и не охватишь.

Виктория Котельникова. «Запах»
Рассказ

Случайный собеседник в поезде – кто он? Навязчивый непрошеный знакомый или, может быть, посланец с неудобными вопросами о жизни и о людях. Настолько неудобными, что остаются еще надолго ощущением прикосновения на руках и запахом, въевшимся в одежду, тело, душу – ставшим тобой.

Мне казалось, что он проник ко мне под одежду, забрался под ногти, остался на вымытых руках, на сгибах в локтях, между пальцами на ногах, в ушных раковинах, на волосах бровей, на волосах в носу и около губ.

Я шла, и он шел, я стояла, и он стоял, я закрывала глаза, а он все шире их открывал.

...Я им дышала. Я глубоко дышала. Мне надо было им дышать, хоть меня и тошнило. Я боялась отдернуть футболку от лица, он не должен пропасть. Его надо пропустить через себя, как говядину через мясорубку, размешать с молоком и хлебным мякишем. Нужно еще подышать.

Денис Бондарев. «Солдатики»
Рассказ

«Дело самое простое: человек пришел с войны», – поговаривал Василий Теркин. Человек пришел с войны – и не узнал ни себя, ни своей прежней жизни. Даже не так – оказавшийся чужим там, где прежде была его жизнь со своими радостями и заботами. Чужой и непонятый – ни женой (а была ли это любовь?), ни друзьями, даже на грамм не знающими того страшного мира, в котором побывал он, ни сыном – маленьким незнакомцем, к которому надо привыкать, учиться любить (а сможет ли он?). И, может быть, только любимая игрушка сына, семейная реликвия – оловянные солдатики – единственное, что роднит отца и малыша. Невыносимо жуткая нить войны: для одного – боль, смерть и молчание, для второго – пока еще игра, пока – «театр военных действий» в крошечной дворовой песочнице.

Отец посмотрел на оловянных солдатиков, разбросанных вокруг малыша, и от их вида что-то в очередной раз дрогнуло в нем. Они неизвестно от кого переходили из поколения в поколение в их роду, ему от отца, тому от деда, а тому, возможно, от еще более далеких советских предков – точно историю этих игрушек было уже не узнать. Солдатики были своего рода семейным трофеем, наградой новому мужчине. Раз в пару десятилетий они вылезали из каких-то древних чемоданов с детскими игрушками, когда в семье появлялся мальчик, и каким-то мистическим образом каждый раз становились главной радостью ребенка. В тяжелых фигурках чувствовалась ценность, в сосредоточенных позах с оружием – важность дела, в их грубоватой форме – простота и смирение.

Дмитрий Лагутин. «Остановка»
Рассказ

Удивительное дело, как бытовая, казалось бы, ситуация – вынужденная остановка поезда – превращается в почти фантастическую, точно выуженную из странного сна, где поезд останавливается в ночном безымянном городе, пассажир выходит «подышать» и бродит по улицам, названий которых не знает, и встречает давнего друга, которого… никак не может ни узнать, ни вспомнить. То ли ангел-хранитель, то ли действительно воспоминание юности, то ли собственная тень, которая «обернула вокруг него полукруг, точно стрелка в часах». Что здесь происходило взаправду, а что – в ночной полудреме – решать только главному герою. И читателю, конечно.

Из-за домов вставали горбами темные кроны, доносился шелест листвы. В арки было видно бока припаркованных машин. Тихо было и загадочно, под подошвами Сомова поскрипывали песчинки. Над желтыми улицами лежало совсем низко черное небо, куцые облака ползли, цепляясь за овал луны.

«Ночные города… – думал Сомов, поднимаясь по улице. – Тихие, пустынные, с черными окнами. Тени, свет от фонарей».

И ему думалось, что ночью города – такие вот, крошечные города, далекие от столицы, – ничьи, никому не принадлежат. И каждый – да вот хоть он, Сомов – кто вдруг оказывается на их улицах, населяет их своими воспоминаниями, мыслями, картинками из воображения, грустью, даже если весело.

«Что это за грусть? – думал Сомов, сворачивая на перекрестке, огибая здание аптеки. – Что она значит и зачем нужна?»

Егор Моисеев. «Водолаз»
Рассказ

История одного вечера встречи «на природе» бывших однокурсников, на время превратившаяся в настоящее безумие и вместе с тем открывшая их друг другу с совершенно новой, не замечаемой прежде стороны.

...В один чудесный день мы так сладко обнимали друг друга, что я решил оголить сердце перед ней, понимаешь? Ну как Толстой... Ты изнасиловал ее в такси?.... ужаснулась Соня... Нет. Образ Толстого, что, навсегда отравлен для вас?.. Соня ничего не ответила... Я показал ей свой дневник...

<...>

...Ладно, что он дом в детстве спалил. Ладно, что из лука в девочку выстрелил. Ладно, что в армии паренька какого-то под кроватью завязанного оставил... Так он еще и баб сколько! В дневничке было написано не просто, с кем, ну, как Донжуанский список, а сколько раз и куда... Но, блин, что за человек, рядом с именем нашей Сонечки стоял страшный знак примерного равенства, а числа не было. Когда я увидела волнистые черточки, похожие одновременно и на ленты матроски, и на платочек, которому машут вслед мобилизованному, и на складки постели, и на завивающийся след от шин, едущих по скользкому серпантину, а главное, они похожи на самое большое число этого списка, я поняла, что он любит одну только Сонечку, и ушла из его жизни...

НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ

Из европейской цыганской поэзии

Переложения Ляли Чертковой

Подборка наиболее колоритных и выразительных образцов цыганской поэзии в русских переводах Ляли Чертковой и с небольшим предисловием, повествующем об особенностях лирики цыганской народности. После миниатюрной стихотворной антологии дана краткая информация о Ляле Чертковой как о поэте и переводчике.

ЮБИЛЕЙ

КОНКУРС ЭССЕ К 100-ЛЕТИЮ ЮРИЯ ТРИФОНОВА

В августовском номере опубликованы лучшие эссе по итогам Конкурса к юбилею Юрия Трифонова (с небольшим предисловием модератора конкурса Владимира Губайловского):

Александр Марков. Зеркала и дожди Юрия Трифонова;

Андрей Анпилов. Рассказ про меня;

Александр Мелихов. Нити из прошлого;

Антон Осанов. Приплывшие на пароходе;

Николай Подосокорский. «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского в повести «Дом на набережной» Ю. В. Трифонова;

Татьяна Зверева. Игра наотмашь: Юрий Трифонов и Алексей Герман;

Елена Долгопят. Время;

Вячеслав Огрызко. «Наиболее выдающийся из студентов-прозаиков»;

Кирилл Анкудинов. Рецепт от Гартвига;

Евгений Кремчуков. Манифест Трифонова;

Михаил Визель. «Смерть в Сицилии»;

Александр Рязанцев. Дачное проклятие;

Елена Некрасова. Сшивать время.

А также – самостоятельная статья:

Игорь Сухих. «Книга “Трифонов”: биология против истории»

Человечный и честный портрет не только Трифонова как литератора, но и как личности, выходящей за рамки советской словесности.

«Ты читал книгу „Чехов”?» – реплика провинциальной гимназистки в романе Л. Добычина с гоголевско-чеховским заглавием «Город Эн» (1935). Имя как книга – претензия на классика, его надо заслужить.

Книга «Юрий Трифонов», безусловно, существует, хотя осознано это далеко не всеми.

КОНТЕКСТ

Анна Аликевич. «Почем соль в стране негодяев: как Есенин и Айседора сводили бюджет за рубежом»
Источники, пресса и коллективные представления

Статья Анны Аликевич напоминает эдакий экономический детектив – впрочем, именно эту цель она и ставит перед собой: исследование «не о романтике, а об экономике легендарного брака и партнерства». Что ж, приглашаем погрузиться в это «расследование», основанное не просто на догадках, но на воспоминаниях, письмах, биографических фактах – связанных как с Есениным, так и с Айседорой.

Как известно, от прав на наследование мужу, в отличие от большинства других родственников, впоследствии не украсивших себя очень и очень печальным поведением, которое здесь обсуждать неуместно, Айседора, несмотря на свое вопиющее финансовое положение к 1926 году, отказалась. Хотя была единственной его законной наследницей, помимо детей и родителей. В исторической же перспективе, разумеется, она выиграла – образ ее сгармонизировался, а заслуги перед мировой культурой забыты не были. Легенда, которую она создала и поддерживала своей жизнью, над которой трудилась, сплетая ее из воздуха, как Элиза – рубашки для братьев, частью которой стал и Есенин, до сих пор существует, как до сих пор есть студии босоножек по всему миру. И свет ее давно уже отделился от тьмы той эпохи и самостоятельно присутствует в пространстве мифов, мировом пантеоне. Поведение босоножки в качестве супруги гения, как показывает время, было верным, и потомки не скажут о ней дурно.

ОПЫТЫ

Сергей Солоух. «Невыносимая тяжесть мытья»

Небольшое эссе о творчестве чешского писателя Милана Кундеры – раннего, романтично-восторженного, в сопоставлении с более поздним, полным экзистенциализма, философии и саспенса. «Мастер превращать боль в текст», предельно честный и возведший в художественный прием «тревожное ожидание постыдного» внутри сюжета, будто инвертировавший себя молодого в позднем творчестве. Кто он на самом деле и чем он не угодил Нобелевской академии? (а ведь мог бы получить долгожданную многими премию!)

Чешский писатель Милан Кундера, гипнотизирующий своей простой прозой, подобной синопсису черно-белой кинодрамы, в отличие от Остапа Бендера не сразу ощутил себя «свободным художником и холодным философом». На заре своей очень тревожной послевоенной юности этот выходец из среды неплохо в жизни устроенных моравских музыкантов, композиторов и фольклористов был, совсем как наш Иосиф Уткин, членом коммунистической партии и полным романтики поэтом.

ПУБЛИКАЦИИ И СООБЩЕНИЯ

Павел Глушаков. «“Медный всадник” и “Вий”: аспекты сопоставления»

Поэма Александра Сергеевича Пушкина «Медный всадник» и творчество Николая Гоголя неразрывно связаны: история обезумевшего «маленького человека» Евгения объективно вдохновлена гоголевскими «Петербургскими повестями» и «Шинелью». Однако есть у поэмы связь с еще одним легендарным творением Гоголя – мистической повестью «Вий», наполненной тем же безумием и тоской, гротескным непреодолимым страхом и запретом «не гляди!», что и в «Медном всаднике».

РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ

Александр Марков. «Гостя на погостах слов, или Русский дадаизм»

Рецензия на сборник Бориса Божнева «Вниз по мачехе, по Сене». Парижские стихотворения 1920-х годов

«Диалог с исчезновением» – так характеризует «тихую, почти беззвучную» поэзию Бориса Божнева Александр Марков. «Странный, неудобный лирик», нашедший дом в Париже и наблюдавший за жизнью сквозь свои стихи, практически «снимая» собственное кино, переосмысляя классические образы, заставляя переживать состояния – фактически ставя эксперимент над читателем, не зря автор рецензии постоянно сравнивает его с хирургом, а его поэзию – больше с научным изучением мира людей – холодным, экзистенциальным и беспристрастным.

СЕРИАЛЫ С ИРИНОЙ СВЕТЛОВОЙ

Внутри отражения

Продолжение обзора ставшего уже легендарным сериала «Черное зеркало» – о взаимодействии техноиндустрии и человека. На этот раз рассказ Ирины Светловой – о новом, седьмом сезоне антологии, несколько сменившем смысловой вектор: «теперь «Черное зеркало» не только смотрит в будущее, но и обращается к прошлому, экспериментирует с жанрами и смело сочетает цифровую сатиру с самоиронией и рефлексией над собственным форматом». Далее читатель может познакомиться с кратким анализом эпизодов сезона, настраивающих на внимательный просмотр и помогающих глубже понять замысел создателей сериала.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ

КНИГИ

В центре обзора – три книги: Борис Кутенков «Критик за правым плечом» – избранные заметки и эссе из телеграм-канала автора; Вл. Новиков «Отвечаю. Интервью как литературно-критический жанр»; Роман Сенчин «Андрей Тиняков: человек и персонаж».

ПЕРИОДИКА

Составитель обозревает интересные – в основном литературоведческие и литературно-критические – материалы из печатных и интернет-медиа, таких, как «Studia Litterarum», «Сноб», «Знамя», «Новое литературное обозрение», «Вопросы литературы», «Звезда», «Формаслов» и др.

Например:

Наталья Лебедева. Тверь в романе «Бесы». – «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2025, № 2 (30).

«Однако вопрос о том, насколько точно воспроизведен в романе [«Бесы»] реальный город [Тверь], до настоящего времени рассмотрен не был».

«Таким образом, Достоевский показывает в романе достаточно точек, чтобы не просто указать на Тверь, но и смоделировать естественное, не фантазийное, привязанное к действительности пространство города, в котором в разных направлениях между различными объектами абсолютно реалистично перемещаются персонажи».

SUMMARY

The PROSE section features Yelena Dolgopyat’s short stories Illusions, the final part of Andrey Oubogy’s novel Long Distance Love, Oleg Sichkar’s short story The Son, Viktoria Kotelnikova’s short story Scent, Denis Bondarev’s short story Small Soldiers, Dmitry Lagutin’s short story The Stop and Yegor Moiseyev’s short story The Diver.

The POETRY section features new poetic works by Aleksei Alyokhin, Maria Kozlova, Gennady Kalashnikov, Vladimir Kozlov, Vladimir Sedov, Feliks Chechik, Yury Lavut-Khutoryansky.

NEW TRANSLATIONS feature Lala Chertkova’s adaptations from European gypsy poetry.

CONTEXT features Anna Alikevich’s article Salt Prices in the Rascal Country: How Sergey Yesenin and Isadora Duncan Stayed on Budget Abroad. Sources, Press, Scholarship and Collective Opinions — on financial arrangements between the poet and his paramour during their trip to Europe and America in 1922–1923, and the connections with creation of Yesenin’s poem ‘The Rascal Country’.

ESSAIS feature Sergei Soloukh’s essay The Unbearable Heaviness of Cleaning — on literary work and biography of Milan Kundera and his relations with the Czechoslovakian authorities.

JUBILEE features the winning essays written for the contest dedicated to the 100^th anniversary of Yury Trifonov. Also featured is Igor Sukhikh’s article The ‘Trifonov’ Book: Biology Vs History — a textual analysis of Trifonov’s short story ‘The Winner’ in connection with understanding the problem of time in his work.

MISCELLANEA features Pavel Glushakov’s article ‘The Bronze Horseman’ and ‘Viy’: Aspects of Comparison — reversing a widely known trope of Alexander Pushkin’s influence on Nikolai Gogol, it attempts to showcase Gogol’s influence on Pushkin.