Иллюзии

1. Джоконда

 

Некий человек решил украсть Джоконду. Прямо из Лувра. Он обратился к одному гипнотизеру-иллюзионисту, гипнотизер все устроил. Деньги ему были заплачены громадные (наличными или через траст, — врать не буду, не знаю). Гипнотизер устроил так, что служащие, охрана, посетители (всё больше китайские туристы) не заметили грабителей, которые совершенно беспрепятственно подошли к Джоконде и сняли ее вместе с особым защитным футляром. Сигнализация вопила, но никто не слышал.

Грабители вынесли драгоценную картину и увезли. Охранники услышали наконец-то вопящую сигнализацию, бросились проверять, как там и что, и нашли все в полном порядке. Футляр, Джоконда, китайские туристы. Но это была иллюзия (по крайней мере Джоконда).

Между тем картину везли, везли и привезли. В прекрасный загородный дом то ли во Франции, то ли в Испании. Джоконду внесли в дом, спустили в огромный подземный зал, повесили на стену. С наступлением ночи стали собираться гости. Уважаемые, респектабельные люди. Друзья хозяина. Тридцать человек. Один присутствовать не смог: заболел. В тишине и полумраке (только Джоконда была освещена) полюбовались на волшебную полуулыбку, запечатленную художником. Длился сеанс минут тридцать, вряд ли дольше.

За картиной сдвинулась стена, открылся провал, и Джоконда оказалась как бы в воздухе. За ней чернела бездна. В этой бездне запылал огонь. Пылал он ярко, жарко и не давал возможности разглядеть Джоконду, она провалилась в тень.

Ударил прожектор и осветил ее. Это был последний миг Джоконды.  В следующий — она ушла в пламя. В самое пекло. Футляр плавился, дерево трещало, пахло гарью.

Всё стихло, пламя погасло, зрители оказались в полной тьме. слышали только дыхание друг друга. Кто-то заплакал.

Дали наконец свет. Ни Джоконды, ни провала — голая стена. Гости начали подниматься из подземелья наверх, там были уже накрыты столы.

В тот самый миг, когда Джоконда сгорела окончательно, охранники в Лувре увидели на ее месте рулон туалетной бумаги.

Насколько я знаю, гипнотизер мог бы длить свою иллюзию как угодно долго. Если бы он захотел, в Лувре до сих пор бы смотрели на несуществующую Джоконду.

 

2. Квартира

 

Одно время он решил пожить (по правде сказать, странный глагол по отношению к нашему гипнотизеру) в подмосковном поселке. Снял квартиру в самой обычной пятиэтажке шестидесятых годов постройки.

Люди к нему заходили: газовики — для проверки оборудования, сантехник — для смены счетчиков горячей и холодной воды, соседка — спросить, нет ли у него соли (соль — предлог, а причина — любопытство). Что они видели? Да самое разное. Газовики, к примеру, — вполне приличную квартиру в стиле техно; газовая плита — загляденье, с какими-то удивительными датчиками, сенсорными экранами, огонь над горелками был не просто голубым, а глубоким синим, совершенно завораживающим. Сам же хозяин квартиры — высок, худ, походил на ученого Льва Ландау. Впрочем, газовики понятия не имели о Ландау. Они, наверное, удивились такому изысканному технологичному убранству в заштатной квартире заштатной пятиэтажки заштатного городского поселения, а может быть, и нет, не удивились. Много всего повидали.

Сантехника хозяин квартиры удивлять не стал, предстал перед ним средних лет теткой, хозяйкой бедной, но чистенькой квартирки, где все было старое, заслуженное: и окна (двойные деревянные рамы, шпингалеты), и пол (поистершийся линолеум), и стены (выгоревшие бумажные обои в белый нежный цветочек на светло-зеленом фоне). И мебель соответствующая: сервант с хрусталем, тахта под клетчатым пледом, стол полированный. Трубы в ванной тоже старые, пришлось менять. Тетка отдала сантехнику деньги за работу, отдала со вздохом, видно было, что жалко расставаться.

Соседка увидела квартиру совершенно похожую на ее собственную. Те же встроенные шкафы в прихожей, тот же ковер на полу в комнате, тот же стол и те же навесные шкафы на кухне, и та же люстра под потолком. И хозяйка очень походила на саму соседку. Прежде соседка сходства не замечала, а теперь вот в глаза бросилось. В особенности, когда они обе отразились в зеркале, проходя коридором на кухню.

На кухне хозяйка квартиры открыла шкафчик (в точно таком соседка хранила соль в жестяной баночке с жестяной крышечкой, а на баночке изображена ягодка — клубника). И вот хозяйка именно такую баночку и сняла с полки и подала соседке.

— Бери всю.

И сунула ей в руки жестянку.

Соседка хотела было отказаться, но забоялась (ей все было страшно в этой квартире-близнеце). Вернулась к себе (да к себе ли?). Прошла на кухню, открыла шкафчик, увидела собственную жестянку с собственной солью и выкинула дареную в мусор. Подумала, и вынесла мешок с мусором на помойку.

И с той поры она на соседскую дверь даже не глядела, а если встречала соседку, то спешила отвести глаза, поздороваться и проскочить мимо.

Что там было на самом деле за этими миражами, не спрашивайте, не знаю.

 

3. Любовь

 

Однажды к нашему гипнотизеру пришла девушка Тамара, она была из обеспеченной семьи, неглупая, симпатичная, с хорошим гуманитарным образованием. Тамара любила молодого человека по имени Степан, он был театральный режиссер, говорят, очень неплохой, я в этом не разбираюсь. Тамара встречала его на каких-то вернисажах, на горнолыжном курорте в Альпах, на премьерах в Венской опере, разумеется, смотрела его спектакли. Так что и он ее знал, перекидывался с ней какими-то фразами (как дела — нормально) и тут же о ней забывал, а Тамара продолжала вести с ним мысленные разговоры, воображала, как он ее целует, обнимает и прочее.

Понятное дело, что она попросила нашего иллюзиониста внушить Степану любовь к ней. Договор был заключен, деньги переведены.

Тамара знала, что в этот день ее любимый будет в ночном клубе (кажется,  где-то в Москва-сити, в одной из башен, на самой верхотуре). Там они и встретились, Степан увидел Тамару новыми глазами. Изумлялся (мысленно), как мог раньше быть к ней равнодушен. Приглашал танцевать, угощал коктейлями и шампанским, а в самый разгар веселья увез к себе.  Был оттепельный февраль, ветреный, тревожный; душа Тамары томилась.

Весной они поженились. Прожили счастливо пять лет, пока Тамара не влюбилась в другого; он ответил ей взаимностью (без всяких волшебств), Тамара призналась Степану, он умолял не бросать его.

— Жить без тебя не могу!

Тамара встречалась с нашим гипнотизером-иллюзионистом, умоляла пожалеть Степана, снять морок, разорвать договор, но не умолила.

— Мои договоры расторжению не подлежат. Перечитайте пункт 17.33.

Тамара жила с новым своим мужем душа в душу. Отвергнутый Степан не жил, а маялся. Писал ей, ходил под окнами. Когда они переехали в Австралию, он их там нашел (чуть не все свои сбережения угробил на поиски), крутился вокруг их имения, забавлял охрану. Степан попытался покончить с собой, мать за ним приехала, увезла домой покорного, вялого (накачали таблетками в больнице).

Степан потерял вкус к жизни, лишь воспоминания о Тамаре его оживляли, лишь ради них он влачил свои дни.

 

4. Кирюша

 

Мальчик Кирюша десяти лет ехал самой поздней, самой последней электричкой. В Лосинке вошла бабуля и уселась напротив Кирюши. Она смотрела на мальчика. Поначалу без особого любопытства, словно полуслепыми глазами, а потому вдруг прозрела и воскликнула:

— Я тебя знаю! Ты меня, конечно, не знаешь, а я тебя знаю, в телевизоре видела. Ты детдомовский, верно я говорю?

Кирюша не отвечал. А бабуле его ответы и не требовались, она сама все про него знала.

— Я бы твою мамашу повесила, надо же оставить младенца зимой, на скамейке, в парке, ночью, а ты еще лежишь и не вскрикнешь, живой — как мертвый; это чудо, что тебя нашли эти приезжие, жалко, что не усыновили, но хотя бы умереть не дали; вон какой вырос большой. А сказать тебе, почему тебя в семью никто не берет? Угрюмый потому что. Я еще когда в телевизор на тебя смотрела, ну до чего же, думала, дикий мальчик, ладно бы просто сидел и молчал, а он не просто молчит, он будто убить задумал, только еще не решил, как, когда и кого.

Кирюша отвернулся к темному окну, бабуле это было все равно.

— Тебя врачу надо показать, есть такие специалисты, но кто этим будет заниматься, кто?

Кто-то невидимый (из середины вагона) ответил хрипло:

— Конь в пальто.

Бабулю хамская реплика не смутила.

— А едешь ты куда? В детдом возвращаешься? Он же в Посаде, детдом, а ты, наверное, сбежал, помотался, оголодал, замерз и решил вернуться? Ну и молодец, опасно вот так одному болтаться, злых людей много, другой и кажется добрым, а все-таки злой. Хотя и говорят, что мир не без добрых людей. Но добрых мало, я, может, одна во всем этом поезде добрая еду, а может, и во всех поездах России я одна добрая еду. (На заграничные поезда все же не замахнулась, заграничные далеко, за гранью осознанной реальности.)

И, как бы подтверждая свою доброту, спросила:

— Хочешь конфетку?

Кирюша не отвечал, на бабулю не смотрел.

Она вынула из здоровенного рюкзака (старого, замызганного) конфету в блестящей обертке и положила на сиденье рядом с Кирюшей. Положила, встала, покряхтела, забросила за спину рюкзак и потащилась к тамбуру. Поезд сбрасывал ход — приближалась платформа. Бог знает, как она называлась. Или не знает.

Бабуля скрылась в тамбуре, Кирюша ее уже не видел (наверное, встала у дверей).

Мальчик взял конфету, развернул и положил в рот. Конфета оказалась старая. Наверное, так же давно жила на свете, как бабуля. Но мальчик конфету не выплюнул. Старая, да сладкая. Во рту у него она пригрелась, помягчела, так что Кирюша всю ее съел и с удовольствием. И в тот же миг он очутился в большой светлой комнате за шикарным (с точки зрения Кирюши) столом.

Хлеб, масло, сыр, ветчина, творог, кофе, сливки, чай, чего там только не было. А за столом сидели отец, мать и сестренка Анечка семи лет. Кирюша был не совсем Кирюша. Он и не он. Как если бы Кирюша попал не в детдом с той ледяной скамейки, а в хорошую добрую семью, где все бы его любили, где всем бы он был не чужим, а родным, пусть и не по крови. Другой поворот судьбы — другой Кирюша.

Другой Кирюша тоже был молчалив, но не мрачен. Из своего молчания (из своей тишины) он наблюдал за своими родными, которые собрались утром за столом, завтракали да решали вопрос, не рвануть ли всем семейством прямо сейчас куда-нибудь. За окном был месяц май (помните, у Гарика Сукачева: а за окошком месяц май, месяц май, месяц май…). Пахло снегом, а не сиренью, хотелось тепла, света. Или просто чего-то другого.

— Париж, — предложила мать.

— Париж, — согласился отец.

— Париж, — обрадовалась Анечка.

Кирюша промолчал. И мать спросила на всякий случай:

— Ты как, сынок? Не против?

Да я с вами хоть к черту лысому, — подумал Кирюша.

— Не против, — сказал.

Заранее они не побеспокоились об отъезде, потому что у отца намечалась работа на праздники, но работа отменилась, конференцию отложили на месяц, отец тут же взял отпуск, вот они и решили рвануть.

Им было весело выбирать отель, рейс (с пересадками, конечно), собираться, вызывать такси, мчаться, стоять в пробках, ехать.

К ночи входили в аэропорт.

— Сколько времени?

— Второй час.

— Ты паспорта не забыл?

— Нет.

Регистрация, контроль, бизнес-зал, очередь на посадку. За окном — огни.

Анечка взяла Кирюшу за руку, она побаивалась летать.

Кирюша вдруг вспомнил Димку, своего детдомовского приятеля. Спит, наверное. Или так лежит. Думает про Кирюшу, куда он запропастился. И Кирюше захотелось оказаться там, на своем собственном месте, рассказать Димке про бабулю, раздающую волшебные конфеты. Димка поверит. Только Димка и поверит, другого такого доверчивого человека нет на свете.

Обидят его, дурачка, без меня, — подумал Кирюша и в тот же миг очутился в самой поздней, самой последней электричке.

Вкус съеденной конфеты во рту, рука помнит тепло Анечкиной ладошки. Поезд медленно отходит от освещенной платформы.

Промелькнула бабуля со своим рюкзачищем. Промелькнула и пропала.

Поезд набирал ход.

 

5. Чехарда

 

Следует уточнить: гипнотизер ни в кого не превращался, никем не оборачивался, он лишь (но не всего лишь) создавал иллюзию. И люди принимали его за милого (или злобного) старикана или за симпатичную (как правило) молодую женщину. Да за кого (ему) угодно, хоть за президента Соединенных Штатов в приличном костюме, белоснежной рубашке и узком красном галстуке. С какого перепуга президент вдруг оказался в подмосковной электричке — разумному объяснению не поддается. Но вот — оказался, едет, смотрит в окно.

А что же с настоящим президентом США? Оставался ли он в это же время на своем месте — за тридевять земель от нашей электрички? Возможно, да, возможно, нет. Наш ловкач гипнотизер на все горазд.

По его воле пассажиры нашей электрички могли увидеть за окнами не привычную станцию Строитель (к примеру), а пригороды Лос-Анджелеса (хотя я не знаю, есть ли у Лос-Анджелеса пригороды).

И вот представьте: старый-престарый вагон (никак не меньше сорока лет в действии), только что проехали Челюскинскую, март, снег еще не весь сошел, и вдруг за привычным окном — чужая страна, пальмы какие-то (я в тех краях не бывала, воображаю по кинофильмам и сериалам).

Президент сидит на лавке среди наших людей, а за окном (в отличие от наших людей) он видит не пригороды Лос-Анджелеса, а станцию Мытищи (сразу после Строителя), март, снег, ТЦ «Красный Кит».

Вот такая чехарда могла бы быть. Или была. Или до сих пор длится.

 

 

6. Сизов

 

Сизов задумал убить Коробкова (не собственноручно — нанять киллера) и не попасться. Не попасться было главное условие. Которое никто не брался выполнить. В конце концов Сизов вышел на гипнотизера-иллюзиониста (о котором я уже рассказала вам несколько историй). Гипнотизер сказал, что дело плевое, но одного пальца Сизов лишится. Сизов подумал и согласился. Договорились, что палец будет — мизинец на левой руке. Сизов лишится пальца, Коробков — жизни. Нормальная цена. Тем более что гипнотизер денег за услугу не попросил.

Коробков умер во сне в командировке. Один в номере, на одноместном ложе. И в тот же миг Сизов лишился мизинца. Поначалу казалось, что мизинец на месте, шевелится, побаливает. Через пару недель Сизов о нем забыл.

Возможно, читателю интересно, зачем Сизову понадобилось убивать Коробкова.

Предположим, Коробков его раздражал. Или даже бесил. Они были коллеги, сидели в одной конторе в одном кабинете, стол к столу, впритык. Бесило Сизова все: голос, походка, запах, лысина, пиджак в полоску, пиджак в клетку. Все, что было Коробковым.

Через некоторое время (к примеру, прошел год) Сизов решил убить Зину. Зина жила в квартире напротив, Сизова с ума сводила ее тупость (и было ему дело до Зины и ее скудного ума!). Гипнотизер сказал, что нет проблем, Зина лишится жизни, Сизов — второго пальца. Безымянного на левой руке (так договорились).

Сизов оказался своего рода маньяком, ему вот это — убийство по мановению пальца (кхе-кхе) — доставляло несказанное удовольствие.

К слову сказать, окружающие не удивлялись исчезновению сизовских пальцев. Им чудилось, что так всегда и было. Еще и жалели бедолагу: недостает у человека двух пальцев (затем — трех, четырех…).

Кошмар (для Сизова) заключался в том, что он не умел остановиться, ему хотелось и дальше властвовать над жизнями.

Говорят, он стал инвалидом, без ног, без рук. Сердобольная тетка за ним присматривает, Сизов ее ненавидит, но решиться на убийство не может, гипнотизер предупредил, что за следующую смерть Сизов заплатит своей жизнью.

 

7. Второй

 

Как-то раз наш гипнотизер-иллюзионист решил зайти в бар. Выпить, закусить, послушать разговоры, познакомиться, к примеру, с блондинкой (кстати, крашеная блондинка тоже иллюзионист в своем роде). Придумать забавное.

Давно не развлекался, все был в мрачном настроении несмотря на весну, свет, синь, птичьи голоса. Ну, а тут вдруг заволокли небо тучи, потемнело, смягчились все цвета, звуки, запахи. И душа смягчилась (была ли она у него?). И вот ему захотелось к людям.

Он собрался, захватил, кстати, зонтик. Черный зонтик-трость с серебряной рукоятью. Она оканчивалась головой хищной птицы с изогнутым клювом. Глаза — желтые прозрачные камни. Черный длинный плащ. Черные лаковые башмаки. Театрально, но ему захотелось вот так.

Город иностранный, не наш, полно небоскребов, толпы снуют туда-сюда, иной человек идет и курит сигарету, другой идет и курит сигару. Тридцатые годы прошлого века, Гитлер уже пришел к власти, но страх как далеко, не долетишь не доплывешь запросто, океан это вам не Днепр, прекрасный в лунные ночи. Гипнотизер там бывал, видел.

Короче, шагал он по одной улице, там росли большие деревья, они переговаривались между собой, что-то лопотали тихими голосами, но при нем умолкали.

Бар был на углу.

Тепло, светло, дымно, голоса звучат. Бармен наливает виски в чей-то стакан. Прекрасная атмосфера. Именно о такой он и мечтал. Но наш иллюзионист сразу догадался, что ничего этого нет, что бармен тоже иллюзионист, собрат по ремеслу и судьбе.

Наш гипнотизер не покинул бар, не оскорбил собрата. Остался и пил иллюзорное пиво, и ел иллюзорный стейк, и вдыхал иллюзорный дым, и обнимал иллюзорную блондинку. Конечно, крашеную.

 

8. Госпожа Башмачкин

 

В одном небольшом музее в рукописном отделе работала женщина. Так долго, что все удивлялись. Верили, что она знает каждый фонд, каждого фондообразователя и сходу может сказать, что у них есть по казахскому кино, а что по городу Новосибирску, а что по битве за Кавказ, а что по командировке в Англию и США кинооператора В. Микоши. И так далее и тому подобное. Но верили они напрасно, память у женщины, состарившейся за разбором старых и зачастую ветхих бумаг, была так себе. Она легко забывала. Разобрала фонд, описала, взялась за другой, а прежний не то чтобы исчез из памяти, но опустился на дно, в темноту, черт ногу сломит в этой темноте. К счастью, все описания сохранялись в базе данных и на сайте Госкаталога музеев РФ. В памяти, так сказать, коллективной.

По характеру женщина была спокойная, рассудительная, работала кропотливо, тщательно, любила подбирать правильные, точные слова для описания документов, любила искать в интернете и в библиотеках сведения об авторах или об упоминаемых персонах, местах, событиях. Не знаю, уместно ли сравнивать ее с Акакием Акакиевичем, но она себя именно с ним и сравнивала. Даже иногда обращалась к себе: господин Башмачкин. Хотя была, как мы понимаем, госпожой.

В преклонном возрасте характер ее несколько испортился, а память, как ни удивительно, стала улучшаться. Но не вся. Ушедшие на темное дно фондообразователи вдруг принялись оживать, обрастать, казалось, навсегда утраченными подробностями. А вот жизнь реальная, не бумажная, стала тускнеть. И белый влажный снег. И апрельские птичьи голоса. И приятно освещенные желтом светом окна кафе у метро Ботанический сад. И щекастый младенец с круглыми серьезными глазами. Все это и многое другое, тоже, наверное, нуждающееся в перечислении, в каталогизации (мы предоставим это упоительное занятие кому-нибудь другому), весь прекрасный мир стал каким-то эхом, причем эхо это раздражало и отвлекало от живых и полнокровных архивных теней.

В конце концов госпожа Башмачкин перебралась жить в рукописный отдел, спала в раскладном кресле, а то и не спала, принималась за работу посреди ночи, разбирала причудливый почерк или сканировала материал к выставке. Бухгалтерия взяла ее на баланс, точно какой-нибудь шкаф.

Долгие годы госпожа Башмачкин трудилась в отделе одна. Но стала уставать, и руководство решило нанять молодую сотрудницу Катеньку. Катенька была свежа и прекрасна, умела свистеть и смеяться, приносила сладкую выпечку из братьев Караваевых, заваривала крепкий кофе. Запах кофе перебивал запах дряхлых бумаг, тлена, склепа. Беда была в том, что госпожа Башмачкин запах тлена любила больше запаха кофе. Ей мечталось, чтобы Катенька поменьше свистела и поточнее давала размеры документа (длина и высота в сантиметрах). Не говоря уже о физических характеристиках, описании внешнего вида и содержании. Но сердиться на Катеньку госпожа Башмачкин не умела, переделывала за нее паспорта, вздыхала, терпела. Как-то раз, засыпая, подумала: вот бы пришла на место Катеньки такая же, как я. Вероятно, это была единственная просьба госпожи Башмачкин к высшим силам за всю ее долгую, смирную жизнь. И просьба эта была удовлетворена. Катенька выскочила замуж и укатила к суженому в Санкт-Петербург, а на ее место взяли женщину, она была точь-в-точь господин Башмачкин. И внешне, и по характеру. Двойник, близнец, тень.

Работали они вместе прекрасно. Иногда спорили по поводу даты на трудноразличимом почтовом штемпеле. Или чего-то вроде этого. Ночевала господин Башмачкин Два во втором раскладном кресле (спасибо завхозу, добыл). Так что все шло прекрасно. А когда они обе умерли (в один день, час, миг), то обернулись двумя малозначащими вложенными листочками в одной рукописной тетради, на них никто и внимания не обращал. Листочки были без надписей, но заслуженные, ветхие. Может, закладки, оставленные автором. Пусть себе лежат.

 

9. ДНК

 

На одной телепередаче женщина не знала, который из трех мужчин отец ее ребенка. Она говорила, что любой мог быть.

Один мужчина говорил, что да, возможно. Его звали Анатолий. Другой говорил, что невозможно. Его звали тоже Анатолием. Для ясности условимся называть первого Анатолием Возможно, а второго, понятное дело, Анатолием Невозможно. Третьего звали Самуилом, и он говорил, что никак невозможно. Самуил Никак Невозможно, почему бы и нет.

Женщину звали Марией, а дочку ее — Мельпоменой. Не знаю, отчего Мария ее так нарекла. Глядя на женщину (в телевизор) и не догадаешься, что она знает такое слово — Мельпомена. Сидит себе невысокая, коренастая, но не толстая. Лицо круглое. Волосы какие-то серенькие. Носик остренький. Глазки маленькие. Ротик маленький. Зубки во рту стоят редко. Не очень даже понятно, как это целых два Анатолия и один Самуил могли на эту мышь польститься.

Мельпомена была точь-в-точь мать. Угадать по внешности ее отца не представлялось возможным. Так что спасибо добрым людям с телевидения, что уговорили всех, так сказать, подозреваемых пройти тест.

Как всегда в таких (про ДНК) передачах с оглашением результатов тянули до последнего. Показывали квартиру Марии и Мельпомены (однушка в пятиэтажке на задворках Московской области; впрочем, чистенькая, не жуть-жуть). Расспрашивали соседей. Соседи говорили, что женщина с девочкой живут тихо, музыку громко не включают.

Водит ли Мария мужчин в дом?

Не водит. Не замечали.

А где работает.

А в гипермаркете, не будем называть, каком. Сидит на кассе.

А девочка?

А девочка учится. В седьмом классе. Скромная девочка. На рожон не лезет. Оценки получает хорошие. В подружках у нее, правда, оторва. Бесовка. И винищем от нее несет, и сигареты она курит, прямо возле школы, не стесняется.

Они с Мельпоменой подружились на тему одного сериала, в котором пришельцы очень хотели добра людям (не людям вообще, а в каждой серии кому-то конкретно; учителю истории, к примеру, или врачихе, или переводчице с арабского, что ли, языка, или гастарбайтеру по имени Омар). Пытались каждому помочь, а выходила ерунда. Не к лучшему вело их вмешательство в судьбы человеков, а к худшему. Потому что сценаристы — дураки.

После рекламной паузы взялись за мужчин.

Анатолий Возможно был женат, имел троих детей, дома бывал нечасто, подолгу не задерживался, возил на дальние расстояния грузы в большой величественной фуре. С Марией познакомился в гипермаркете, она как раз заканчивала работу, он позвал ее в ресторан (не тот, где официанты подают меню, советуют вино и прочее разное, а при гипермаркете, где сам берешь на тарелку гречку, к примеру, с котлетой, ставишь на поднос, а потом расплачиваешься в кассе). Что там между ними было после ресторана, в то мы углубляться не станем, без нас охотники найдутся.

Анатолий Невозможно служил в полиции, какая-то старушка принесла в отделение найденный ею паспорт, Анатолий паспорт рассмотрел, увидел, что лицо на фотокарточке знакомое, сообразил, что живет обладательница паспорта (и лица) в соседнем подъезде, ходит одна или с дочкой, и решил сделать доброе дело, занести женщине документ, а заодно и познакомиться. Почему-то она ему на фотографии очень понравилась. А вживую — нет, совсем не понравилась.

— Так что ничего у нас не было, потому что и быть не могло.

Мария не настаивала на обратном, смотрела укоризненно. Мужчина глаза от Марии отводил, и чудилось, что ему стыдно.

Самуил Никак Невозможно, исполнитель собственных песен, не то чтобы широко, но все же известный, уверял, что видит Марию, вот сейчас, в студии, впервые в жизни. Что даже не знал о ее существовании. Мария же тихо, но твердо говорила, что познакомились они в электричке, в которой певец ехал на свою дачу, а Мария — домой. Зачем-то она моталась в этот день в Москву, вроде бы в ТЦ, искала подарок Мельпомене.

Рекламная пауза.

Выносят три конверта. Ведущий томит зрителей и участников зрелища, но в конце концов вскрывает первый конверт.

Самуил Никак Невозможно. Мельпомена. Вероятность отцовства. Девяносто девять и девять.

Зрители в студии ахают.

Мария расправляет плечи. Светлеет лицом. Мельпомена равнодушна.

Ведущий предлагает заглянуть все-таки во второй конверт. Заглядывает.

Анатолий Невозможно. Мельпомена. Вероятность отцовства. Девяносто девять и девять.

Зрители в студии охают.

Мария розовеет. Мельпомена равнодушна.

Ведущий усмехается и предлагает заглянуть в третий конверт.

Анатолий Возможно. Мельпомена. Вероятность отцовства. Девяносто девять и девять.

Зрители в студии немеют.

Мария бледнеет. Мельпомена равнодушна.

Ведущий произносит:

— Я в шоке.

Он уверяет, что результаты проверялись неоднократно. В разных лабораториях. Ученые объяснить ничего не могут. Со временем объяснение найдут. Кто ищет, тот всегда. Пока же придумали термин: мерцающее ДНК.

— А как же быть с алиментами? — спрашивает один из Анатолиев (кажется, Возможно).

— Придется платить.

— Всем?

— Да.

— Повезло бабе, — говорит тетка у телевизора, позабыв о супе, который кипит уже лишних минут пять.

 

Пост, так сказать, скриптум.

 

Однажды, несколько лет спустя, Мария и Самуил встретились в электричке. Вновь или впервые. Встретились и вышли вместе на безлюдной платформе. Час был поздний, автобуса не предвиделось, пошли через поле своим ходом.

— Я все-таки не понимаю, откуда взялись эти девяносто девять и девять. Ведь мы же никогда с тобой вместе не были. А?

— Не были.

— А зачем ты тогда меня приплела?

— Я песни ваши люблю.

— А я стихи Пушкина люблю. А также поэмы и повести. И драмы. И что?

— Редактор попросила вас тоже назвать. Для интересу.

— Вот сука.

— Работа у них такая.

— Работа. Ладно. Пусть. Но откуда взялись эти проценты? Девяносто девять и девять. Из воздуха?

— Не знаю. Я о вас часто мечтала. Наверное, поэтому.

Певец посмотрел на Марию изумленно.

— А с этими ты с обоими была?

— Конечно.

— Навещают дочурку?

— Анатолий. Который полицейский. Заглядывает. Бывает. Мы ж соседи.

Вступили в поселок.

— Мне направо.

— Мне прямо.

Разошлись.

 

10. Красавица

 

Одна женщина была очень красивой, если смотреть на нее издали, вблизи она как-то тускнела. Разочаровывала. За пять примерно шагов еще красавица, а за четыре — ничего особенного. Даже несимпатичная. У Петра Леонидовича шаг был широкий, так что в его случае критическими были три шага. Неважно. Не в числах дело.

Петра Леонидовича как ученого весьма этот феномен заинтересовал. Он провел замеры, записал впечатления сторонних наблюдателей и самой Илоны. Она объяснила, что чувствует себя как бы в коконе или в скафандре: видит себя в зеркале красавицей, если отступает от него. А если подступает близко, то чары рассеиваются.

Петр Леонидович увлекся ее дальним, так сказать, образом. Можно сказать, влюбился в этот образ. Который был вот рядом, — а не подступишь. Он, взрослый человек, отец троих детей, академик и лауреат, даже плакал по ночам в подушку. Измучился, похудел, потерял интерес ко всему, кроме недостижимой красавицы. И, конечно, он решил как-то все-таки разобраться с этим чудом природы, понять механизм действия и — по возможности — вмешаться и сделать красавицу доступной.

Может, и хорошо, что ничего у него не вышло. Боюсь, что Илона, став полноценной красавицей (а не чем-то вроде призрака), его бы отвергла. Несмотря на ум и заслуги. Потому что ей нравился сосед с первого этажа Ваня. Впрочем, бессмысленно рассуждать, что да как было бы, наверняка ошибемся.

Петр Леонидович устроил Илону к себе поближе (но не чрезмерно близко, хе-хе), в институтскую бухгалтерию, так что имел возможность ею любоваться время от времени.

Илона жила себе, старела, но дальний ее образ по-прежнему притягивал. Поражал воображение. Она вышла замуж за хорошего человека (не Ивана), который умудрился полюбить ее некрасивую, родила дочку (обыкновенную, без причуд).

У Петра Леонидовича сохранилось несколько фотографий Илоны; он сам ее снимал, близко, понятное дело, не приближался. Через много лет музейные сотрудники разбирали его архив и обнаружили фотографии неизвестной красавицы. Она смотрела со снимков, как живая. Это даже пугало.

 

11. Сеанс

 

Митя впервые услышал об этом фильме на третьем курсе.

Дело давнее, многих из нас еще на свете не было. Но многие из заставших то время живы. Настоящее название фильма я скрою, а условное пусть будет «Скалба». Есть такая река, протекает в нашей местности, впадает в Учу, которая впадает в Клязьму, которая впадает в Оку, которая впадает в Волгу, которая впадает в Каспийское море. Как говорится, все реки текут (был когда-то такой, австралийский, кажется, сериал: «Все реки текут»).

С названием вроде бы разобрались. Поехали дальше.

Фильм «Скалба» не запрещали, на полку не заталкивали, но шел он тихо, вторым экраном. Как нам поясняет интернет: «Второй экран в советские годы — способ проката фильмов, которые, по мнению руководства кинематографа СССР, не представляли большого интереса для зрителя, были недостаточно высокоидейны или не имели особой художественной ценности». Не будем спорить с руководством, но все же у определенной части публики интерес к фильму имелся. И даже повышенный. Разговоры о фильме вели самые увлекательные, спросили по поводу финала, по поводу цветных и черно-белых сцен, по поводу музыки (некие церковные песнопения там звучали). Фильм воспринимался как ответ (символический) на вопрос о смысле жизни, об устройстве мироздания, ни больше, ни меньше.

Короче, студенту технического вуза Мите страх как хотелось этот фильм посмотреть. И вот прошел слух, что «Скалба» идет в клубе на окраине Москвы. Митя прогулял две пары, добрался до этой окраины, простоял в очереди за билетами. Билетов не досталось. Митя поел в «Пельменной» (их тогда немало было в Москве), какой-то мужик подсел к нему за стол, предложил выпить водки, Митя не отказал, выпил, захмелел и пожалел всех: мужика, себя, голубей, дождь, лужу, всех тварей, весь живой мир, и неживой заодно. Так на него действовал алкоголь, даже не в чрезмерных дозах.

Митя дождался вечера, потоптался у клуба, надеясь на лишний билетик, но не повезло. Кому-то повезло, но не Мите.

В другой раз Митя был совсем уверен, что увидит вожделенный фильм. Билет имелся (продал однокурсник). В день кинопоказа Митя проснулся с дичайшей головной болью; горло драло, нос не дышал, измерили температуру — тридцать восемь и пять. Какой уж тут фильм, вызвали скорую.

И в третий раз Митя не смог увидеть «Скалбу» (кажется, обрушился ливень, все троллейбусы встали в глубоких лужах, а своим ходом Митя уже никак не успевал).

И в третий раз не повезло, и в четвертый, и в пятый, а после шестого случая Митя успокоился, решил, что не судьба, и о фильме больше не помышлял. И даже разговоры о нем не слушал, ну их.

Пришла перестройка, «Скалбу» принялись демонстрировать в самых больших кинотеатрах (до той поры, пока не переиначили их в автосалоны и секонд-хенды). Показывали и по телевизору, многократно. Выпустили на видео. Но Митя не соблазнялся, не смотрел. Не подступал к кинотеатрам, не брал в руки видеокассеты. Нет и нет, не уговаривайте.

Стал он к тому времени семейным человеком, неплохо зарабатывал программированием. Все у него было нормально и без этого фильма.

И вдруг (году, кажется, в две тысячи третьем) он ему приснился. Фильм.

Митя проснулся, полежал, подумал о своем сне. И мысленно сказал фильму (как живому существу): поздно, дружок. Ты потускнел, ты устарел, все твои приемы уже не новы; конечно, если бы ты позволил мне увидеть себя раньше, когда я был молод, ты бы произвел на меня впечатление, скорей всего, я бы тебя пересматривал раз двадцать, чтобы насладиться скрытой в тебе тайной, а нынче (погляди в окно) тайны в тебе уже нет, прости.