Почем соль в Стране Негодяев: как Есенин и Айседора сводили бюджет за рубежом

Что уж точно известно каждому об экономических взаимоотношениях блистательной пары, в основном из тенденциозных, но популярных воспоминаний Ирмы Дункан и Аллана Макдугалла (Дуги), так это как крестьянский гений любил свою жену… обкрадывать. Делал он это не только в наличных деньгах, которые якобы тщетно раздавал в Америках невозможных журналистам, дабы общегазетное выражение «молодой супруг» заменилось на «гениальный поэт». Но, что больше смущает, в нарядах и белье^[1]. Учитывая, что гардероб великой танцовщицы был весьма специфическим, а также факт, что являлась она дамой, как сейчас говорят, оверсайз, а других таких знакомых у Сергея Александровича не водилось, — не для Кати Эйгес же ходил он воровать, будем реалистами, — такие пассажи вызывают смущение и даже понятный смех. Причин для современного негодования тут несколько. Мы привычны к мысли, что «муж и жена — одна сатана», особенно если брак по взаимности. Не то чтоб у супругов автоматически становится общим все их достаточно неказистое имущество и их последующий заработок, исключая таким образом саму возможность «хищения друг у друга» (хотя и это тоже!). Но неужели выдающаяся артистка могла действительно пожалеть для своего возлюбленного, который одел ее в свои гениальные строфы и увековечил в мировой истории в очередной раз с ее синими брызгами, некоторое количество старых туник или летних комбинаций? Это кажется оскорбительным для самого ее образа, даже если допустить, что, заворачивая эти странные вещи в свой дорожный узелок (теперь уже саквояж)^[2], Сергей Александрович думал о матери или сестре Кате. Может быть, это искусная попытка снова привлечь внимание, эпатировать, разжечь дискуссию — то, чем всю дорогу от Берлина до Берлина, простите за правду, скандальная чета и занималась? Сегодня такое называется «жизнь в ТикТоке», частная реальность как сцена или, как говорила антагонистка Элен Курагиной у Льва Толстого: «Не ты, матушка, это первая придумала!» Впрочем, нас интересуют не мотив или аналогии, а факты.

Дело в том, что современники крестьянского классика принадлежали вовсе не к советскому поколению, «испорченному» социалистическим понятием об общей собственности^[3]. А совсем напротив, их вскормила еще культура Российской империи — или же консервативный Запад. Возможно, кто-то будет потрясен, но до революции в России, в отличие от Англии, например, даже в «бесправной» крестьянской семье чисто юридически частное имущество женщины, вступающей в брак, оставалось ее собственностью. И муж не имел прав на ее посуду, наряды и предметы личного обихода, даже если бы и захотел подарить их родителям или продать^[4]. Об этом можно с удивление прочесть в работе о российском купеческом бизнесе. Если речь шла о чем-то более существенном, дворянских земельных владениях, к примеру, вспомним, что Стива Облонский не мог продать без одобрения жены ее лесок; права собственности же на территориальные владения и постройки в крестьянской многопоколенческой общинной семье находились в еще более сложной системе. Исходя из этих дореволюционных представлений о специфическом раздельном владении имуществом в браке — причем законов российских (в Европе и США все было иначе), воспоминатели, даже если это были обрусевшие иностранцы, имели возможность оставить пассажи, звучащие для современного уха так оскорбительно, абсурдно, смешно.

Разве не смешон человек, стащивший у собственной супруги нижнее платье? Безусловно, если сестры Есенина и могли видеть взаимоотношения в паре именно так — «с позиции уголовного права», то сама американская ирландка Айседора вряд ли воспитывалась в подобной культуре^[5]. Если почитать подробнее ее автобиографию спартанки и бессребреницы, ночевавшей на досках и танцевавшей под небом, то сама позиция подсчета сорочек вызовет недоумение. Либо Ирма очерняет свою приемную мать, выводя ее настолько буржуазной, постоянно считающей червонцы, либо республика наша — bluff, то есть автобиография великой босоножки мало соотносится с исторической истиной и ее настоящим лицом. Конечно, есть еще один вариант, он совсем обиден для Сергея Александровича: Ирма Дункан и Дуги никогда не воспринимали его всерьез как мужа босоножки. А также как великого поэта и вообще как историческую личность. В стихах они ничего не понимали, а видели перед собой пьющего, не слишком интеллигентного молодого человека, занявшего их место в эскорте королевы — и изменившего все, но, может, и не в лучшую сторону.

Отсюда рассуждения об имущественных потерях (кстати, и Ирминых тоже, ведь Дункан поддерживала московскую школу и дела ее временной управительницы Ирмы в основном из своих средств^[6]) и мифические украденные червонцы, сверкавшие в чемодане и… уплывшие к московским друзьям поэта. И вообще, таинственно исчезающие большие суммы у женщины, вынужденной все гастроли постоянно занимать то у «Лоэнгрина», то у горничной, то у брата. Скорее всего, красть в прямом смысле было особо нечего — но важно, что речь не о каких-то сложных обстоятельствах, дескать, капитал и так подходил к концу, а поэт еще и последнее прогулял. Жить в долг (кредитами) для Дункан было нормой всю жизнь: как у нас для многих семей становится лейтмотивом жизнь по средствам, так для «артистической семьи» Дункан жизнь в кредит была до такой степени органична, что даже с собственных арендаторов она с трудом взыскивала положенное. Аргументируя тем, что у них плохие времена. Углубляясь в ее гастроли по Европе^[7], мы видим интересную систему кредитов, открытых на ее имя во многих отелях и ресторанах Берлина и Парижа, погашаемых ею или ее поклонниками постфактум в очень растяжимый временной период. Можно предположить, что к 20-м годам Дункан пользовалась своим «социальным капиталом», «накопив» исправным потреблением в бытность гражданской женой Зингера особую систему оплаты. Во всяком случае, она могла жить в долг неделями, и лишь затем ее выдворяли в очередное место, где она снова жила в долг. Для современного российского читателя в этом есть нечто анекдотическое и даже постыдное, но возможно и более простое объяснение. Зная о наличии у нее недвижимых активов, ресторанно-гостиничная система Европы таким образом обирала ее, пополняя свой бюджет максимально и с гарантией. Тем не менее вряд ли у Айседоры на рю де ла Помп, ее основном месте обитания, не простаивающем и неделю без аренды, или в отеле «Крийон», где она любила проживать, хранился золотой эквивалент, который мог бы расхищать поэт. Учитывая, что Сергей Александрович не владел языками (а значит, подозревать его в подделке чека или каких-то других махинациях такого рода смешно) и периодически клянчил у горничной 50 франков на свое здоровье, очевидно, что самостоятельного доступа ни к каким средствам жены у него не предвиделось. Даже если представить, что они у нее были.

Однако и настоящих мотивов переходить на социалистическую систему потребления, выраженную, по словам Дункан, в черном хлебе и воздухе свободы (именно этим переходом она постоянно угрожала своим соотечественникам-американцам после неудачного турне), у нее не было — империалистический образ жизни подходил ей, как рыбе вода. Чем больше мы ее узнаем, тем меньше мы ее узнаем. Есенину же, заметим в скобках, «большой» капитализм и правда не приглянулся, и вот почему. По сравнению с миллионером в соседнем номере, он был всего лишь мелким предпринимателем. Однако шумел и причинял моральный ущерб на неподъемную сумму. В России его бы просто облили холодной водой и выкинули из номеров, скорее всего, но в Европе его белая горячка пересчитывалась на фантастические суммы ущерба, выраженного в сотрясании воздуха и оскорблении воплями слуха богатых постояльцев.  И все это превышало кредиты Дункан и вовсе лишало ее их! Таким образом, то, что в России скорее всего ударило бы поэта по уху, в Европе било по «карману» кредитов его жену. Психологически перестроиться было сложно: каждый выпад обращался из «абсолютно бесплатного» сотрясания воздуха или стола в некоторую сумму, в репутационные потери, в закрытые границы — и еще в вынужденные траты на врачей, подтверждавших, что поэт болен, хотя в таком случае надо было лечить половину державы.

Частное пространство, права личности состоятельного человека обеспечивались за рубежом золотым запасом. И, хотя сословная система (в отличие от дореволюционной России) там работала хуже, однако «господин доллар», которого так любил и одновременно ненавидел Есенин, регулировал не только состав меню и качество простынки, но и децибелы, которые гость не должен превышать. Конечно, это взвешивание свободы было, видимо, внутренне неприемлемо для личности поэта, и именно оно стало основой несчастий — а вовсе не количество спиртного. Это лишь маленькие примеры всевозможных расхождений по поводу вроде бы простых фактов. И чтобы понять, что там на самом деле происходило, на темной экономической стороне медового месяца, который растянулся более чем на год (15 месяцев), обратимся к документам.

 

1

 

Основная проблема заключается в том, что мы хорошо понимаем характер финансовых взаимоотношений супругов, порядок трат, примерный их эквивалент — то есть в общих грубых чертах все очевидно. В то же время, по поводу деталей, мелочей, нюансов, может быть, мы никогда не придем к единому мнению. И вот почему. Мы привыкли, что один и тот же продукт в одно историческое время примерно на одной территории стоит в одной ценовой категории. То есть, конечно, бутылка воды за 70 р. может стоить 700 р. в аэропорту, но, как говорится, это особый случай. Однако, если мы попытаемся рассчитать, сколько стоила одна и та же бутылка не самого элитного (мягко говоря) алкоголя в 1922 году в Бостоне, в Чикаго, в Филадельфии, в отеле «Крийон» и на заднем дворе того же отеля, из-под полы на судне эпохи «сухого закона», идущем на восток, и так далее… А потом захотим еще перевести эти суммарные деньги в рубли той эпохи, особенно не в бумажные, а в червонцы, то от сути статьи мы отдалимся — но, скорее всего, не придем к истине. В то же время, мы можем просто согласиться друг с другом в том, что 50 франков тех лет могли удовлетворить питейную потребность классика на родине Эйфеля. На 300 франков компания из четырех человек (Айседоры, Рэймонда, Есенина и секретаря) могла очень прилично угоститься крабами, шампанским, фруктами и выпечкой. Общий долг портному за роскошный гардероб Есенина и его жены составил 3000 франков. А домик Айседоры в Нейи (пригород Парижа) был продан с молотка за долги в 1926 году (10 000 франков неоплаченного содержания) всего за 310 000 фр.^[8] Из этого примерно понятен и уровень цен, и их эквивалентность.

Конечно, в Европе была постоянная инфляция, марки, например, были «инфляционные» и полноценные, ходили разные валюты, меняли их с разным курсом. А уж в условиях «сухого закона» срочная потребность взбодриться могла превратить сумму из 50 фр. в 250 и выше (например, бутыль условно коллекционного вина стоила 300 фр.)! Тем не менее, все мы здесь понимаем, что речь обычно все о той же недорогой бутылке алкоголя примерно одного вида. И не будем уподобляться анекдотическому персонажу в пустыне, взвешивающему воду на золотой вес. Если мы договоримся по этому пункту, то призрачная Аграба сразу исчезнет, а останется не такое уж роскошное пиршество. Возможно, и Цветаева «проела» в 1919 году огромные капиталы, распродавая наряды матери и фолианты отца за городом, — но съела она гнилой картошки и ржаного хлеба даже не досыта. Мы же не называем ее от этого транжирой и не пересчитываем на бумажные и золотые рубли то, что по факту удалось сбыть лишь за кулек муки!^[9] Так и «уровень потребления» классика за рубежом кем-то оценивается как феерический, но выпил-то он только посредственного алкоголя да сшил концертные штаны, хотя может и из натуральных «корабельных» материалов. В любом случае, мы можем хотя бы откреститься от самых недостойных обвинений и констатировать: пропить свою бедовую голову крестьянский гений еще мог, а вот особнячок жены — нет: на столько и слон не выпьет за год в одиночку. Да и штаны, как их ни оценивай, мерседесом (или, например, «Рено» за 20 000 фр., привезенным тем же Маяковским из Парижа в 1928 году^[10]) все равно не станут.

 

2

 

Поскольку наше исследование посвящено не романтике, а экономике легендарного брака и партнерства (кстати, ряд исследователей считают, что она преобладала в данных отношениях), то отсчет начнется с момента юридически-правового союза между танцовщицей и поэтом в 1922 году. Это произошло 2 мая, через месяц после смерти матери танцовщицы Доры, на следующий день после Первомая и за неделю до отлета. Как мы помним, для босоножки это был ее первый и последний гражданский (т. е. муниципальный) брак, а для классика второй и последний законный. Справедливости ради, в декабре 1924 года Дункан пыталась брак расторгнуть — ввиду того, что муж уже более года как не с нею, да и, по разумному размышлению, что «для мужа он не годится»^[11]. Однако это дело затянулось, и Софье Толстой так и не пришлось остаться законной вдовой классика. Некоторые исследователи (особенно зарубежные) объясняют этот фантастический союз сугубо утилитарно: не желая повторять мытарства Максима Горького с его незаконной пассией за рубежом, Есенины-Дункан благоразумно оформили себе новые паспорта со штампом^[12]. Безусловно, объяснять факт вступления в брак таким аргументом — значит не уважать самих брачующихся! Но признаем: предстающая в советском воображении чуть ли не свободомыслящей провозвестницей феминизма, в реальности Дункан старалась не иметь конфликтов с наиболее ярыми пуристами как за рубежом, так и в Стране Советов. Ее революционность во многом была элементом пиара, «декоративной конструкцией» — по крайней мере до катастрофы в Индианаполисе. И в реальной жизни, несмотря на долю эпатажности, она была ближе к буржуа по менталитету. Не будем здесь рассуждать, в какой мере на самом деле был революционным и крестьянский классик, иначе плохо это закончится, а лучше обратимся к материальным ценностям. Безусловно, «клюевская» позиция, что союз был продиктован со стороны довольно расчетливого Есенина меркантильными соображениями^[13] (он уже попробовал себя в роли сводника, сдавая комнаты в «Стойле» сомнительным девицам, а теперь и сам выступил в роли компаньона немолодой, но состоятельно особы) — глубоко ошибочна. В первую очередь, фактически — статья эта не посвящена нравственным вопросам.

Прозвучит комично, но на момент встречи супруги обладали примерно одинаковым статусом. Оба они принадлежали к миру богемы, кормились за счет гастролей и малого бизнеса (у Есенина это «Стойло», книжная лавка, издательство, публикации, кстати, приносящие доход, у Айседоры — две аренды в Европе). Оба пользовались поддержкой своих родительских, многодетных семей (хотя и там, и там отношения никогда не были простыми) и не были по факту обременены иждивенцами. Дети Айседоры погибли, братья не зависели от нее, а поддерживали, хоть и с переменным успехом. Бывшие богатые покровители сохраняли блестящий нейтралитет и иногда помогали, особенно Зингер. Ситуация Есенина была более безоблачной, чем могла бы: отец и мать держались, любимая сестра Катя уже выросла (кстати, несмотря на все слезные письма Есенина в пользу ее поддержки!), собственные дети жили при матерях без его особого, в том числе экономического, участия, бизнес поддерживался на плаву компаньонами… В некотором отношении это был паритет. Насколько различалось их материальное положение на тот роковой момент, когда эти двое зарегистрировались в самой прогрессивной стране мира с постоянно реформируемым законодательством и теряющимися документами?

Как Есенин по факту никогда не был крестьянином-землепользователем, так воспоминания Айседоры о ее савоярском детстве — явное преувеличение. Есенин рос сыном столичного лавочника, а Айседора — дочерью преподавательницы музыки. Как и у родителей Сергея Александровича, в многодетной семье Доры Дункан отношения были очень плохими. Отец не только не отличался верностью, но оставлял у меркантильных пассий те средства, которые причитались его законным детям. Несколько раз он всплывал со дна благодаря банковским махинациям, и тогда четверо отпрысков наслаждались недолгим благоденствием, как и его вторая семья, по-видимому. Но в конечном итоге удача оставила его, и он утонул при не совсем ясных обстоятельствах — впрочем, дочь он любил, и это было взаимно. Впоследствии Айседора, благодаря своему обаянию и искусству танца, не раз находила себе состоятельных покровителей, но собственный ее статус был ближе к положению гастролирующей актрисы, нежели к негласной спутнице нувориша. «Имения ее и все аренды» — пара перезаложенных, оставшихся от лучших времен особнячков в Европе (вилла в Грюневальде, дом на улице де ла Помп). Которые покрывали ее дополнительные расходы на содержание школы, материалы для выступлений, аренду транспорта, сдаваемые на 5 или 10 лет мелким промышленникам или деятелям искусства. И которые, видимо, пришлось продать с молотка впоследствии, дабы покрыть долги. Хотя ранее они и приносили доход, на который можно было жить, как и бизнес Сергея Александровича до поры его поддерживал. Да, у Есенина никакой личной недвижимости, несмотря на все возможности, так никогда и не было, но это уж не его вина, а советской истории.

Анализируя мемуар Айседоры, женщины умной и противоречащей самой себе, сложно сказать однозначно, почему ее экономические дела представляются в таком вопиющем беспорядке на протяжении бóльшей части ее жизни. Дочь консервативной, прагматичной, но с больным самолюбием и странными идеями матери, Айседора, подобно ей, металась между независимостью, чего требовала ее гордость, и нуждой в покровительстве, чего требовал ее образ жизни. В своих речах она повторяла мудрость Чуковского, что больше платят за бескорыстное искусство^[14], то есть ее отношение к экономике как к некоему второстепенному моменту было умышленным. Вопреки бюргерской морали Германии, религии материализма США, Айседора публично учила тому, что деньги лишь следствие и необходимость для пропитания, но не основа и причина, и уж, разумеется, не цель. Не знаю, понимаем ли ее мы, но современники ее не понимали определенно, и уж подавно ее не понимал муж. К счастью, как видно из ее жизненного пути, ей почти всегда удавалось балансировать на краю… Что помешало танцовщице сделать свое положение стабильным, когда были такие возможности? Скорее всего, на роль жены европейского магната она категорически не подходила по причинам приемлемости, и именно в этом заключалась истина; вожделенная стабильность в ее случае могла быть гарантирована либо классическим браком, либо сменой рода деятельности. Все это было абсолютно невозможно. Но, в любом случае, как и Сергей Александрович, с хлеба на квас в перерывах между гастролями в 1922 году она не перебивалась, хотя и позволить себе накидку на куньем меху, которую предложили ей приобрести советские представительницы за наличные, увы, не смогла^[15].

 

3

 

Все мы знаем горькие и обидные жалобы Есенина, и не только Шнейдеру, о том, что в Европе у Айседоры не обнаружилось не то что захудалой виллы, но даже серебряной вилки^[16]! Обычно в этом месте начинают рассуждать о тяге классика к положению альфонса, в то время как все намного проще. Он сам был предпринимателем, авантюристом и специалистом по сомнительным манипуляциям, и тут столкнулся с человеком, который до какой-то степени был подобен ему самому. Кого может порадовать такое открытие! Однако, говоря о вилле, мы неизбежно возвращается к моменту бракосочетания. Сколь бы прогрессивным ни был советский ЗАГС, скорее всего, контракта о владении имуществом он не составлял. До революции в России существовало сложное имущественное законодательство, далеко не сводимое к совместной собственности супругов, как в счастливые советские времена. И в Европе, и у нас принципы наследования и совладения были весьма сложными. Революция, которую осуществила революция (простите за игру слов) в российском сословном брачном законодательстве, до сих пор не оценена в полной мере, а эта реформа по значению и масштабу не уступает реформе образования. То, за что боролась мать Есенина бóльшую половину жизни, — видимо, за возможность развода с выходом из верви, хотя бы и ценой лишения земельного надела, переходящего от тестя к свекру при сделке, — стало в один миг несуществующим в 20-е годы. Ее сын теперь без каких-либо особых условий мог юридически жениться хоть на мещанке, хоть на иностранке, хоть на дворянке, что, кстати, последовательно и осуществил.

Но можно сказать, думаю, определенно: как Айседора не претендовала на долю в бизнесе Сергея Александровича «по этой лягушачьей бумаге», так и классик не стал бы оспаривать права на ее аренды. Как это делают представители сильного пола сегодня, особенно в Европе, претендуя с помощью прописки (либо вида на жительство) на жилплощадь жены, укрытие для автомобиля и сам автомобиль, требуя компенсации и даже пенсиона. Указывая при этом на потраченные годы жизни, психологические вложения, моральные страдания и еще Господь знает, какой, трудно поддающийся исчислению, но, несомненно, весомый ущерб. Так что образ Есенина, похищающего женину ночнушку Иосифа, волшебным образом превращается в достаточно адекватного юридически и достойного по современным меркам персонажа. Хотя добавим в рамках отступления, что как муж он был человеком тяжелым, а как творческий деятель — лишенным определенной чуткости, позволяющей ощутить, где проходит грань между образом, эпатирующим американскую публику, и реальной личностью, распугивающей персонал и навлекающий неприятности с местными властями. Все же будем справедливы — не немцы и не французы, даже не русские эмигранты и не еврейское сообщество, а именно американцы не приняли крестьянского классика. Делая из него то Сусенина, то Сери, то Юсенина, то просто «неуемного муженька» и всячески преувеличивая в пуританской печати его степень нетрезвости^[17]. Лишенный опыта европейского сценического деятеля, которым в избытке обладала Айседора, видимо, классик не мог скорректировать под американскую публику свое прилаженное к советской действительности амплуа «с лишком». В то время как Айседора до поры до времени искусно лавировала между своей «революционностью», «прогрессивностью» и «древностью», избегая опасных расщелин, в которые Есенин проваливался с головой.

 

4

 

Сначала все было хорошо. С мая по ноябрь 1922 года (полгода) Айседора и Есенин успешно гастролировали в Германии, Франции, Италии, а вот в Америке после первых двух выступлений что-то случилось. Важно отметить, что и концертную, и лекционную деятельность вели они оба, каждый — свою, а Есенин вдобавок занимался издательским посредничеством, переводами, налаживал связи с журналами. Его сидение в задней комнате во время представлений Айседоры — не что иное, как романтизированный миф.  В июне Государственный ученый совет при Наркомпросе совещается насчет «академического обеспечения» для Сергея Александровича и решает положительно, хотя и по III категории. Тогда же в Берлине Есенин договаривается с Гржебиным об издании, видимо, совместной его с Мариенгофом книги стихов — на английском. Несколькими днями позже Элленс и Милославская начинают готовить книгу французских переводов из ранней лирики. В конце июля в Германии выходит поэма «Пугачев» (стоит 50 марок). В августе начинается работа с Кинел, поскольку Есенин хочет перевести не только «Исповедь хулигана», но и ранние стихи — на английский, а в середине месяца уже выходят во французском переводе в Le Disque Vert «Кобыльи корабли» в адаптации Милославской и со статьей Элленса. Не будем распространяться подробно о незамедлительных реакциях и откликах газет на переводы из Есенина («Руль», «Накануне», «Последние новости», «Разрезной нож» и т. д.), скажем лишь, что в основном это положительные или восторженные обстоятельные материалы. В начале сентября «Скифы» предлагают купить за 30 марок книгу Андрея Белого и Сергея Есенина «Россия и Инония».  В сентябре Госиздат издает его «Избранные стихи» и должен перевести отчисления… Думаю, темп покорения мира и успешность уже понятны, можно не продолжать? Очевидно, что никакой изоляции, непонятости или отсутствия издательского диалога у поэта в Европе не было. Что бы он там ни преувеличивал в своих письмах к Мариенгофу, а факты вещь упрямая. Вот финансовые успехи — вопрос другой.

Да, даже Госиздат ухитрился Есенина, в отсутствие Есенина, обмануть в тиражах и объемах, что уж говорить о Мариенгофе, пишущем из далекой Страны Советов сопайщику про «жалкие 6 миллионов в день» (инфляционные рубли) от «Стойла» — читай, и на Катю-то не хватает. Все же в Берлине поэт дает вечер в «Доме искусств», еще в мае, и он финансово успешен, если сравнивать с «концертами» в США. Эренбург упоминает в письме к знакомой художнице, что Есенин получает оплату за ангажемент 5 000 марок в месяц, однако проверить их получение вряд ли возможно. В июне Сергей Александрович продал «Универсальному издательству» антологию стихов за 1918 — 1922 годы, но уже через две недели после этого события он вынужден занять через Кусикова у Крандиевской 100 марок, чтобы спрятаться от Айседоры на Уландштрассе. Либо Есенин был не способен с умом распоряжаться получаемыми деньгами, либо он их недополучал, либо он отсылал их в Россию сестрам и родне (проверить это сложно, потому что в переписке много темных мест и утрат, а очевидцы противоречат друг другу). Как бы то ни было, очевидно, что управление капиталом за рубежом поэту не давалось, хотя его издательские и гастрольные дела до определенного момента были успешны. В финансово-бытовом отношении он был достаточно неприспособлен в гастролях без своей жены — нет, вовсе не беспомощен, просто его образ жизни вел в направлении финансового краха, а Айседора сдерживала этот вектор.

Да, она была в чем-то на него похожа, не ей было учить его уму-разуму: то арендатор не заплатит и сбежит с вещами, то концерт не окупит даже аккомпаниатора, то женская натура не сдержит себя — и вот уже танцовщица получает непомерный счет за разнесенные в крошки буржуазные статуэтки. Да, у него были собственные средства и активная деятельность, он «вертелся», как и его жена. Но у него не было кредитов в отелях и ресторанах, не было европейских связей, вернее, были, конечно, и немало — вот только он не умел ими правильно пользоваться — чаще эмигранты пользовались им. И потому, имея фактические доходы, поэт не мог в реальности функционировать самостоятельно в направлении успеха. Хотя он немало гастролировал на Родине и удачный опыт у него был, здесь так не получалось, и эта организационная зависимость задевала, видимо, его мужскую гордость. Айседора была его промо-локомотивом и исправно выполняла свою задачу, но вдруг оказалось, что Сергей Александрович не хочет выступать в роли вагона и, как бы это выразиться корректно, но в то же время сродни его мышлению, въезжать в мировую славу на бабе.

В октябре Сергей Александрович ступает на обетованную землю Америки, которая была его изначальной целью, прибыв туда на пароходе «Paris», где коммунизм уже наступил: вино и пиво бесплатно, так что поэт вполне мог бы счесть это билетом в рай. Правда, в газете «Русский голос» его называют Александром, а Айседора дает клятву властям, что ей 38 лет, но это же мелочи. 14 октября возникают первые тучки на горизонте: в Карнеги-холл Айседора выводит своего супруга, замотанного в длинный шарф и наряженного в русский национальный костюм, на сцену и сравнивает его с Уолтом Уитменом. Какой знакомый сюжет, только другой год, другие лица! В то время как в Париже выходят его стихи в Clarte, а в Норвегии Mot dag публикует о нем статью, здесь, в Америке, он превращается в Ессенина и Юсенина, «неуемного муженька» и ряженого. 21 октября происходит катастрофа в Бостоне, когда журналисты искажают слова Дункан о том, что она — красная, затем их выставляет Чикаго, и, судя по всему, от пережитого стресса и психологического удара обухом, к ноябрю у поэта начинается запой. 1 ноября Ярмолинский берет у растерянного Сергея Александровича рукопись его сборника в Нью-Йорке, но вовсе не намерен ее издавать. Тогда же появляется неопределенная информация в печати («Накануне») о вечере Есенина в Америке, причем так и неясно, прошел ли он, где и когда. 12 ноября классик отправляет отчаянное письмо Мариенгофу^[18] и тогда же отменяется его лекция-декламация, за которую «левая» газета предложила поэту 50 долларов.

Очевидно, что дело здесь не клеится, и в надежде на сборы 21 ноября Дункан выступает в театре Индианаполиса, где ведет себя минимум странно, шокируя пуританские нравы. Далее ее ждут Луисвилл и Канзас, все эти выступления финансово не оправдывают себя, босоножка получает постоянные предупреждения от администрации о выдворении ее с супругом в случае хотя бы небольшого эпатажа. А к декабрю становится очевидно, что придется продать что-то из недвижимости, чтобы продолжать — временно помогает займ у Зингера в 60 000 долларов^[19] «на школу в Москве». В Кливленде местная газета пишет о запросе Есениным американского гражданства, Айседора представляет мужа как «величайшего поэта со времен Пускина», а в Нью-Йорке в продажу поступает «Пугачев» Есенина за 30 центов. И в общем, все понятно. Ну и что же, мог бы удовольствоваться, как Зевс, и одною Европой, тоже неплохая часть суши.

 

5

 

Учитывая, что мы располагаем в основном газетными отзывами и что они часто противоречат друг другу (сегодня это называется тенденциозностью, но речь может идти просто о домыслах), каждый сам выбирает, во что ему верить. Лично у меня складывается впечатление, что скачкообразный ритм гастролей 47-летней танцовщицы, в сопровождении взбудораженного поэта, секретаря-переводчика Ветлугина (мутного интеллигента, неожиданно оказавшегося за решеткой за шантаж) и вечно сетующего на безденежье аккомпаниатора Рабиновича (и других сменяющихся пианистов) просто вымотали Дункан. Видя, что публика не проявляет уже былого ажиотажа (газеты стали писать про «усталые ноги танцовщицы»), Изадора прибегла к своему проверенному средству — шокированию, двойственности, играм с понятием красного цвета как символа жизни и политического направления. Но то, что в Европе воспринималось как игра, видимо, в Америке стало удобным поводом уцепиться за возможность исказить факты.

Скорее всего, танцовщица не предвидела такой спровоцированной волны пуританского возмущения, которая обескровила финансово три последних месяца ее гастролей (ноябрь, декабрь, январь). Здесь есть некоторая неясность: почему такая умная, опытная женщина, коренная американка, спровоцировала по отношению к себе негатив ряда штатов, словно бы умышленно, если сведения в печати о ее выступлениях правдивы хоть наполовину? Возможно, не питая иллюзий в отношении степени прогрессивности своей родины, она хотела поддержать Есенина? Которому была запрещена «большевистская пропаганда», который с ноября находился в сумеречном состоянии после двух отмененных его лекций и неизданной в США книжки избранного. И в качестве протеста, а вовсе не из интереса к политике, разумеется, привлекал к себе внимание хоть так — шокирующими пуритан репликами о революции. Впрочем, много ли он мог сказать им на своем скудном английском? Скорее всего, причина фиаско турне заключалась в самом духе определенной свободы этой пары, неприемлемом для консервативных штатов, но трудно «уловимом» законодательством. Конечно, это моя догадка, потому что исследователи признают, что в этой истории много темных мест.

Итак, по факту плохо приняли поэта и босоножку лишь Штаты. И два фатальных события — протест мэра Индианаполиса против большевизма, давший толчок газетчикам в других штатах, и неудачная декламация небезызвестного пассажа о Чекистове, озлобившая американско-еврейское литературное сообщество и переводчика стихов самого Есенина на иврит^[20] Мони-Лейба, — стали причиной финансовых неудач Сергея Александровича^[21]. Говоря грубо, примерно с января 1923 года классик перестал приносить доход публикациями, выступлениями и отчислениями от издательств, в силу совершенных им тактических ошибок и просто не слишком расположенного к нему американского сообщества, а стал приносить убыток — и себе, и супруге. На сумму, занятую у Зингера, Айседора довезла супруга на пароходе «Джордж Вашингтон» до Берлина. Совершенно очевидно, что никаких дополнительных средств, которые великая босоножка могла бы потратить на продолжительное лечение или проживание своего супруга «на ее счет», у нее просто не было. Поэтому навязчивая идея зарубежного литературоведения о «содержании» поэта босоножкой — увы, лишь плод, выращенный на журналистских измышлениях да на провокативных интервью поэта «под занавес», что он-де женился ради денег, чтобы жить получше. «Получше!» Какая ирония.

В действительности, необходимость по законам перфоманса жить на широкую ногу в сочетании с прорехами во всех местах (вернее, даже не жить, а пить, потому что в остальном меню супругов было довольно скудным, за исключением публичных ужинов для репортеров и гостей) создавала эффект благоустроенности. Ведь у Айседоры не было ни своего автомобиля, ни свиты из танцовщиц, ни изобилия драгоценностей — вспомним, в критической ситуации ей пришлось продать единственную брошку-стрекозу, чтобы накормить ужином троих друзей! Она передвигалась в сопровождении аккомпаниатора, работавшего в долг, секретарши-переводчицы (или секретаря) и импресарио, которых также отплачивала с выступлений. И такая же ситуация была у Есенина — его антрепренер Юрок (Гурок), секретарь Ветлугин, «случайные» переводчики — вся это маленькая команда, вынужденная организовывать сами выступления и еще упорядочивать освещение в прессе, кормилась и крутилась вокруг скандальной пары, пытаясь сшить штаны из воздуха. Большое количество шумихи, дыма и блеска вокруг артистов скрывали под собой грустную правду, что они жили одним днем — но все-таки пока не за счет Айседоры.

 

6

 

Поскольку, если мы не забыли, Есенин был не только поэтом, но и предпринимателем, к январю он понял, что экономический смысл его поездки утрачивается. А имя его — вот оно, перед глазами европейцев, стоит в газете в одном ряду с такими разномасштабными фигурами, как Мережковский, Клюев, Белый, Маяковский, Блок, — а вовсе не возвышается над ними. Галоп по Европе произошел, поэт пронес слух о себе в мировом пространстве, как он это пространство понимал, то есть максимальная цель была достигнута, а вот эскалации не произошло. Европа так же спокойно продолжала «жевать» за завтраком газеты или журналы с солянкой из Мережковского, Бунина, Есенина и других переводных авторов, а Америка еще и выдворила его по моральным причинам, унизив в печати и как человека, и как поэта. Любовь Айседоры не иссякла, но иссякли совместные перспективы супругов, их деловые отношения. Примерно к февралю, то есть не пробыв и года за рубежом, Есенин пережил кризис, видимо, не справившись с психологической нагрузкой и общим давлением, это очень видно по перемене его реакции на репортерское внимание. Если раньше он говорил о своих планах, то теперь его ответы кажутся насмешкой или злой шуткой выгоревшего эмоционально или утратившего чувство реальности человека^[22].

Конечно, когда мы говорим о непомерных издержках, которых не покрыли такие насыщенные гастроли, нужно учитывать «эффект аэропорта» — уровень потребления четы не включал в себя ничего сверхъестественного, никаких по-настоящему больших трат, однако сам образ жизни в стиле вояжа требовал затрат. В наши дни практически любой обыватель может позволить себе «путешествие» с остановками в хостелах, питанием в кафе, развлечениями в парке аттракционов — в этом нет никакой экзотики, скорее даже демократическая заурядность, под которую приспособлена широкая массовая индустрия. Однако в эпоху Айседоры такой стиль жизни (пусть даже пара вела ее не для удовольствия, а в профессиональных целях) вовсе не был средней нормой, лишь относительно небольшой процент граждан мог себе в принципе позволить «выезд». Система ресторанно-гостинично-развлекательного сектора была гораздо более специфической, элитарной и предполагала плату за комфорт и «саму атмосферу», рассчитанную на человека с доходом. Что касается России, старшее поколение, родившееся в селе до революции, в соответствии с опросами, даже к тридцатым и сороковым годам ХХ века напрочь не могло осмыслить, что такое путешествие, если это не сбор милостыни, а также выходной и пенсия, сами эти понятия не могли уложиться в его сознании^[23]. Зная об этой огромной разнице между сословным мышлением человека той эпохи (мы должны задуматься об этом, помня, кем были предки Есенина) — и усредненной нашей парадигмой, мы понимаем, сколь условны и сложны были категории затрат для современников 20-х годов.

Деньги, потраченные супругами на найм изношенного автомобиля «бьюик», распитие не самого лучшего спиртного и жизнь в двух продолговатых комнатах отеля «Крийон», могли бы показаться фантастическими сестре Есенина Кате, как и сам его образ жизни. А чего стоил выброшенный в окно туалетный столик или разбитые Айседорой керамические статуэтки в скромном пансионате, куда укрылся от нее муж со 100 марками на двоих с Кусиковым? Эти вещи вряд ли были дороги по себестоимости, однако сам такой стиль поведения требовал финансовой компенсации за моральную сторону вопроса… В то же время разве это могло сравниться с уровнем потребления Маяковского, к примеру, с его заграничными покупками для Лили Брик? Сергей Александрович не вдевал бриллиантовых булавок в галстух и не катался на лошадях, его корзинка для пикника сменилась чемоданом с надписями, но, как говорится, этот чемодан был набит грязными сорочками, а не долларами. Поэт заплатил за воздух, как и сам он всегда брал за него плату в своем знаменитом кафе.

 

7

 

Самое интересное, что, когда совместные дела, если называть вещи своими именами, у Айседоры и Есенина закончились, — это был февраль 1923 года, Берлин, — она дала ему небольшую сумму «на дорогу», сказала о желании расторгнуть брак и… дальше Есенин некоторое время гастролировал по Европе один. В сопровождении горничной-француженки, как переводчицы. Об этом втором, самостоятельном путешествии пишут значительно реже. Пока Айседора решала вопросы со своими арендами, «доедая» деньги, взятые в долг у Зингера, Сергей Александрович, вопреки постоянным ответам репортерам, что он вот-вот поедет в Москву, имел дальнейшие планы… заработков! Ему хотелось привезти домой дивиденды от турне, а не только коллекцию вырезок — поэт никогда не был каким-то инфантильным, витающим в облаках человеком, для которого успех не имел материального выражения. В то время как в Союзе осуществилось решение обеспечить его писательским пайком по третьей категории (от 21 февраля 1923 года, довольно унизительно, ни одной известной фамилии больше в списке нет, возможно, это спровоцировало его слова о «пасынке»), здесь, в Берлине, его пригласило выступить за приличное вознаграждение общество Российских студентов в Германии^[24]. Потом 29 марта он читал с Кусиковым на Люцовштрассе в Шуберт-зале^[25], дал несколько поддразнивающих интервью скандального характера, в том числе даже одно, где упоминает о перезаложенных владениях жены и своей доверчивости — подыгрывая представлениям журналистов о союзе «мерзавца и старухи». Однако состояние здоровья его стремительно ухудшалось, и уже в начале апреля он послал жене, по всей видимости, наводящей справки, есть ли у нее теперь шанс вернуть себе американское гражданство, если она оформит развод, известную отчаянную телеграмму про браунинг и дарлинг^[26]. О, если бы в этот момент выдворенный из США поэт действительно закончил отношения с женой, гастроли — и отбыл на историческую Родину, пусть не в прибытке, но и без особого ущерба, взяв несколько написанных им стихотворений (в том числе «синие брызги»), «Москву кабацкую», две легендарные поэмы и знаменитую корзинку с вырезками! Тогда самого худшего, то есть разорения Айседоры и усугубления его синдрома до пограничного состояния, может быть, и не случилось бы. Настоящее несчастье — болезнь поэта, «украшенная» тем, что и сама Айседора имела проблемы с алкоголем, началось в апреле и хотя бы условно завершилось 2 августа, когда классик ступил на родную землю.

За эти четыре месяца Айседора безвозвратно потеряла свое американское гражданство (в конце марта 1923 года такое решение утвердил глава департамента труда Девис), а Есенин — возможность легально обитать в США и Париже. Вроде бы ничтожные долги врачу, написавшему заключение, что нужно срочно ограничить потребление, владельцу подержанного автомобиля, на котором Айседора перевезла супруга в Париж из Берлина, и администрации отеля, где поэт зачем-то прихватил скатерть и халат^[27], — привели к продаже ее студии в Нейи. Она оказалась должна небольшие суммы в пределах 1 000 франков Кусикову, кухарке, ресторану, где заказывала вино, и так далее. Не катастрофические цифры в условиях временного отсутствия доходов и привычки к жизни в отеле, хоть и с очень условным комфортом, привели Айседору на грань разорения. Кроме того, она долго лежала в постели, болея чем-то типа инфлюэнцы после расставания с поэтом в феврале. Вспомним, ведь ей было 47, она гастролировала чуть меньше года, в самых разных условиях. Несколько раз в результате стычек с мужем (да, Есенин действительно бил жену, но и она не оставалась в долгу) она не могла выйти к публике почти месяц! И затем, в начале апреля, только начав восстанавливать свое здоровье, — о репутации уже речи не шло, да и чем можно «восстановить» потерю гражданства, обвинение в старческих причудах, политические инсинуации с обличениями в коммунистических симпатиях, — ей пришлось снова срываться. И, перезаняв денег у своей подруги Мэри Дести и чуть ли не у швейцара, мчать за супругом в «Адлон».

Дункан заложила всю свою живопись Каррьера за 60 тыс. франков и стала решать, сдать вновь или продать дом на рю де ла Помп, по адресу, который Есенин указывал для обратных писем, обращаясь к сестре (он обещал приехать в Москву в июне). Она организовала «прощальный» вечер Есенина в театре своего брата Раймонда Дункана 13 мая, пока газеты по-прежнему комментировали их жизнь во всех низменных подробностях. И несколько раз выступила во дворце Трокадеро, но в финансовом отношении это была капля в море.  К плохому состоянию поэта (буйство, приступы беспамятства, приводы в комендатуру, освидетельствования врачом — возможно, действительно, американский паленый алкоголь его подкосил) прибавилась, судя по документам, еще одна проблема. Дело в том, что Айседора, видимо, от отчаяния, что она не может удержать свой брак, что она потеряла родное гражданство ради своего возлюбленного, что ее любимая студия и дом на де ла Помп вот-вот будут проданы, а новых прибыльных ангажементов после всех скандалов не ожидается, — тоже начала проводить время с алкоголем. Каждый день ее навещали кредиторы, требуя то 3 000 франков за пошитые когда-то для пары наряды, то 800 франков за обслуживание в отеле, то счет за врачебное освидетельствование ее супруга.

В конце апреля, по свидетельству Бальмонта, они могли «пропить до 800 франков за вечер», «можно подумать, что они поят лошадей шампанским». Даже если это преувеличение, очевидно, что и с Айседорой происходит нечто скверное. Все более понятно, что ее разорение было вызвано комплексом причин и общей ситуацией, а не только потребностью поэта в контрафактном алкоголе. Примерно в середине августа, спустя 2 недели после возвращения в Россию, видимо, экономические взаимоотношения Дункан и Есенина заканчиваются. Он уходит с Пречистенки, Айседора уезжает в Кисловодск и затем в, мягко говоря, неуспешное турне по Закавказью, довершающее общий крах ее экономического хозяйства. Впрочем, уже без деятельного участия Сергея Александровича. Примерно в середине ноября происходит их последняя встреча^[28]. Как мы знаем, их брак так и не был расторгнут никогда.

 

8

 

Если уделить некоторое время итоговой рефлексии, то безусловно, оба они были большими артистами, и возможно, европейско-американская трагедия Есенина состояла именно в его неспособности «совпасть» с местной публикой, видящей его скандалы гипертрофированными, его «большевизм» оголтелым, «русскую любовь» оскорбительной и так далее. И хотелось бы сказать, что причины бед крылись в изначальной разнице менталитетов, но это не так. Скорее, речь о различиях в сценическом амплуа и восприятии фигуры актера / выступающего, об отношении к роли художника в обществе в целом, в том числе и к пониманию самим художником своей «прикладной функции». Можно долго рассуждать, как традиционная фигура скомороха для простонародья и придворного поэта для знати эволюционировала в России чуть ли не до масштаба пророка и демиурга к революционной эпохе, тем более что было это явление очень временное. Но видимо, за океаном такого развития не случилось, и капиталистический мир на момент 20-х годов более четко отделял сферу развлечения и досуга от религии и нравственно-политический области.

Для нас сочетание политического и нравственного звучит не просто комично, а абсурдно, однако в Америке существовал альянс пуританства, гражданского комплекса и представлений о достоинстве личности, подкрепленных ее финансовой состоятельностью. Нет, это вовсе не было нечто, подобное «православию, самодержавию и народности». И тем не менее, даже если не было никакой глубинной разницы между обывателем России и обывателем Америки (склонна думать, что обыватели всех цивилизованных стран по своей сущности похожи), воспитание и условная традиция прививали несколько иное отношение к степени близости между артистом и публикой. Их взаимовлияние и особенно представление о ценности и важности творческой фигуры — определяющие понятия в России того времени. Сравните с этим досуговые, «зеркалящие общество» и дидактические ниши в США, когда местом артиста была сцена, а не трибуна, когда он сводился к своей профессиональной функции, к четким временны́м рамкам и к положенным ожиданиям от него. Артист был в большей степени марионеткой запроса, нежели диктовал или привносил что-то «сверху». Уже устоявшееся на Родине целокупное амплуа Сергея Александровича не было «заточено» под американско-европейскую публику — в этом отношении лавирующая Айседора превосходила его. Кроме того, поэт активно шатал вышеупомянутый комплекс американского гражданина-обывателя, столь дорогой сердцу последнего, начиная с пуританской и финансовой и заканчивая этической и гражданской составляющими. Чего же он, собственно, ждал в ответ, неужели оваций, которые получал за то же самое на Родине?

Усугубляющееся неадекватное поведение не было следствием тяги к буйству, реакцией на «незаметность» для прессы или тем более вызванным завистью к популярности жены. Все проще: профессиональный тандем, турне, как очень верно выразился, сам того не ведая, кто-то из окружения поэта, постепенно проседало с его стороны. И вместо пути к вершине маршрут вел к финансовому краху, а что предпринять, поэт не знал, и возможно, он стал методом подбора применять свой старый арсенал. Кстати, о маршруте: судя по всему, летать на аэроплане Сергей Александрович боялся и с радостью предпочел бы любой другой вариант транспортировки себя еще из Страны Советов — отнюдь не из экономии. Астрономическую сумму за перелет (тысячу золотых червонцев), разумеется, тогда заплатил не он. Думаю, это единственная реальная крупная трата, которую не мог позволить себе поэт — обратно добирались сушей. Вообще-то, доходы у него предвиделись с самого начала — и от изданий за рубежом, и от выступлений в Берлине и в Париже, и от участия в антологиях, и от идущих на Родине проектов; немало даже удалось — однако самолет и пароход «Париж» с личной палубой все равно находились в другой ценовой категории. Привычка представлять поэта достаточно беспомощным, тонущим в океане щенком, с легкой руки Максима Горького, унаследованная затем и позднесоветским литературоведением, не соответствует действительности. Возможно, такой взгляд позволяет сделать поэта достойным сочувствия, а не осуждения, либо продемонстрировать, что крестьянский классик не сумел прижиться на чужой земле.

Да, есть сведения, что он узнавал о возможности получить американское гражданство, но видимо, граждане Штатов не очень-то хотели приобрести такого земляка, а напротив, мечтали сбыть землячку. Реалии были сложными, и единственное, что мы можем сказать определенно, — так это что декабрь, вообще роковой для поэта месяц, действительно совпал с его алкогольным кризисом. В Европе все прошло относительно неплохо: он выступал, стихи переводились и входили в антологии, публиковались в газетах, а значит, приближались и отчисления (тогда это были вполне приличные деньги, а не кошачьи слезы, как сегодня). Никакой особой «непонятости» со стороны Старого Света у Есенина не было. Элленс и Милославская помогали ему с адаптацией стихов, Юрок (Гурок) организовывал публичные выступления, «Дом Искусств» в Берлине встретил с распростертыми, в Париже его поэма «Инония» частично входит в антологию «Пять континентов» (в переводе Извольской) — и это только начало. Слезные послания Мариенгофу и Кате — об этих письмах поэт прекрасно знал, сколько глаз их читают, и даже прямо об этом говорил, — не воспринимаются мною как некий подлинный отчет (к чему склонны некоторые литературоведы). Кроме того, вспомним, Есенин был учеником Клюева, чьи послания о злоключениях до сих пор повод для смеха, хотя и недоброго.

Театральная сторона, жизнь как театр, безусловно, нашла выражение и отражение в этих публичных, простите, письмах. Ибо некоторые из них и правда публиковались в «Гостиной», к целомудренному негодованию обывателей! Так что нет, все было далеко не так скверно за рубежом. И образ страдальца, формируемый для читателя, даже из ближнего окружения, а возможно, и для вышестоящих покровителей, имел лишь некоторое сходство с оригиналом. Преувеличение охватившей классика ностальгии (это в такой короткий период), неспособности прижиться в иноземье — скорее напоминают попытки сохранить пути отступления на случай неудачи и не разочаровать ожидания покровителей на Родине. То есть, называя вещи своими именами, здесь видна склонность Есенина играть на обе стороны, которая проявлялась и раньше, которая была присуща его двойственности всегда, как и большинству крупных артистов, — природа гения не может быть одномерной. Как Цветаева в переписке поддерживала свой определенный образ перед покровителями и спонсорами, так и Сергей Александрович «заигрывал» с ленинской когортой, формируя те представления о себе, которых от него ждали. Только не нужно думать, что он самонадеянно стремился провести кого-то вроде Луначарского, бывшего умнее классика: Есенин лишь придерживался определенных правил игры, предполагаемых покровительством. Мы даже можем пойти дальше и предположить, что по большому счету покровителям были мало интересны истинные чувства и мысли поэта — их интересовало лишь выражаемое им публично. Вспомним, в конце турне, когда все не ладится, Сергей Александрович явно дрейфует в сторону большевистских симпатий, хотя никогда не страдал политическими склонностями. Он произносит, нарушая данную при въезде в Штаты клятву, путаные речи о большевизме. И, хоть осмотрительно отказывается дать лекцию о «Новой России» за 50 долларов, но в объединении российских студентов в Германии, судя по свидетельствам, снова демонстрирует свои большевистские приоритеты.

Все это наводит на мысль, что роман с разорительной заграницей и вымотавшейся вконец Айседорой привел к печальным выводам не только босоножку, но и самого поэта. И он решил вернуться к «прежней жене», в данном случае к Бениславской и Советской власти. Вспомним, когда Есенин никак не мог пересечь бельгийскую границу на обратном пути, не хватало какой-то отметки, и он вынужден был вернуться к Айседоре с этим вопросом, она восприняла его появление с ужасом. Поскольку была совершенно опустошена скандалами и мероприятиями по спасению классика и мечтала только о передышке. Судя по всему, именно танцовщица была инициатором расставания и завершила, по крайне мере, пыталась завершись их отношения, потому что душевный ресурс исчерпался, да и финансовая яма была не за горами. Так ли сильно поэту хотелось обратно в коммунистическую Россию — большой вопрос. Да, его иллюзии о Штатах в чем-то не оправдались, однако не так уж было скверно «пить со шлюхами» на рю де ла Помп накануне его продажи. Возможно, грустная правда заключалась в том, что поэту просто некуда было больше деться — и ему отчаянно требовался отдых, как и танцовщице.

Даже сейчас я убеждена, что, имей он эту возможность передышки и восстановления, в том числе финансовую подушку для этого, отсрочку реализации «плана по поэтическому захвату Вселенной», все могло бы быть иначе. Однако время и обстоятельства не дали ему такой роскоши. А в Москве дело шло к ленинской кончине и перестановкам в партийном руководстве, к смене курса на более жесткий по отношению к любым индивидуальным инициативам и условно демократическому пространству рынка. Сергей Александрович прекрасно все понимал, судя по его беседам с Крандиевской. Увы, это очень напоминает умные рассуждения о том, что если бы в эпоху Пушкина были пенициллин и стяжки для крестцовых переломов, а в эпоху Есенина существовали ингибиторы нового поколения, а не койка и синяя лампочка на потолке, а в 50-х уже разработали иные методики по лечению запоя, кроме разрушающих все в организме инъекций, то сколько дарований было бы спасено!..

…Сложно сказать, почему свет сошелся клином именно на Америке. Может быть, Есенин считал оптимальным для своей поэзии перевод именно на английский язык. Можно высказать детское предположение, что он «соперничал» с Маяковским, что именно страна «великих Штатов» была для него гарантом мирового признания, а не «загнивающая Европа». Современники свидетельствуют, что поэту было свойственно восприятие каждого нового коллективного единства как существа, которое нужно покорить, обратить в свою поэтическую веру. Он видел это как своего рода психологическое противоборство, в котором должен был одержать победу. Возможно, Штаты были для него таким «максимальным противником», «Левиафаном», и потому итоговое покорение их было столь метафизически важно. Что ж, за океаном он встретил «достойного противника»: до вступления в Страну Свободы никто особо не шатал его статус великого русского поэта, не убирал имени под фотографиями в газетах. Именно в США Есенин ощутил, что теряет себя как образ и свои наработки тоже, потому что Штаты упорно не хотели видеть его, а видели ряженого, комическую фигуру, альфонса при танцовщице, что угодно, только не истину; они как бы переодевали и переиначивали его фигуру, наполняя совсем иным содержимым.

Почему ему не удалось донести себя за Океан? По крайней мере, тогда? Айседора проницательно сказала, что ее страна не готова принять послание, которое доставляет ей поэт. Возможно, действительно, он не совпал с эпохой джаза. Там его власть кончалась. Бедную Старую Девушку Есенину покорить не удалось — зато удалось отобразить, как и свою супругу. Все же он был не просто предпринимателем средней руки, дебоширом и лавочником, мужем известной танцовщицы и нелегальным нежелательным лицом во Франции и Германии 1923 года. В первую очередь он был голосом и демиургом, и все запечатлел не скрываясь в своей главной вещи: путевом дневнике, волшебном зеркале и маленькой модели мира — пьесе «Страна Негодяев», своего рода есенинской полифонической «Поэме без героя». Уверена, нам только предстоит ее открытие, в это я солидарна с мнением Н. И. Шубниковой-Гусевой. Мы здесь будем говорить лишь о финансовых проекциях (впрочем, ее главная тема, как вы уже, конечно, догадались — деньги).

 

 

9

 

Как известно, за время турне Сергей Александрович написал только одну крупную вещь — «Страна Негодяев», и много маленьких, но тоже крупных, а также сделал предварительный вариант своего реквиема. Мы не будем здесь останавливаться на вопросе, почему за границей Тургенев, Гоголь, Бунин и другие писатели создали свои лучшие произведения о Родине, а на самой Родине они чаще писали об ином, вот и Есенин примкнул к этом ряду. «Страна Негодяев», хоть по оформлению и незавершенная, до сих пор остается его самым дискуссионным трудом и самым зрелым свидетельством о времени.  В отличие от, допустим, исторически-имажинистского «Пугачева», или классической пушкинской «Анны Снегиной», или его «Черного человека». Об этом всем можно подробнее узнать из обширной монографии «Поэмы Есенина» Н. И. Шубниковой-Гусевой^[29], мы же вернемся к прозе жизни. Нас интересуют не расхождения литературоведческого анализа текста утопической пьесы (или символической поэмы, кому как нравится), а лишь та ее основа, которая проецируется на европейско-американские реалии жизни поэта, содержит финансово-материальное послание.

Ученые до сих пор спорят, что это за собирательное пространство, Страна Негодяев? «Америкоевропа» как духовная биржа, или все-таки скорее Россия после Октября, или этот вовсе не географически-хронологическое явление, а метафизическое, в условных координатах? Сам Сергей Александрович на вопрос ответил вполне четко, причем, исходя из слов собеседников, дважды! В январе в Нью-Йорке Есенин объясняет литератору Левину (или же Левин так понимает его речь), что «Страна Негодяев» — это пророческое обличение жуткой правды о России. Однако скорее всего, что поэт вовсе не подразумевал какого-то бичевания отечественной действительности, а просто соотнес территориально и хронологически фактологию поэмы с просторами «Великих Штатов СССР». После того, как он прикинул декорации (Урал, он же метафизическая Калифорния), то перенес в них, по законам утопии, богатый новоприобретенный опыт. Наталья Игоревна говорит о художественном удвоении пространства, возникновении фантастической реальности на базе отголосков реальных исторических событий, в то же время развивающихся по своим альтернативным сценариям. Можно было бы нехорошо пошутить, что этот прием Есенин изобрел еще до Фадеева, просто цели они преследовали разные.

Здесь уместно рассуждать, что трансформированная Россия Октября и биржеобразная «Америкоевропа» в сознание поэта теперь нечто одно, но оставим это философам. Софья Толстая свидетельствует: «...расширение замысла у Есенина произошло после его поездки в США, о чем он мне не раз говорил. <…> Он ходил в Нью-Йорке специально посмотреть знаменитую нью-йоркскую биржу, в огромном зале которой толпятся многие тысячи людей и совершают в обстановке шума и гама сотни и тысячи сделок. „Это страшнее, чем быть окруженным стаей волков, — говорил Есенин. — Что значат наши маленькие воришки и бандюги в сравнении с ними? Вот где она — страна негодяев”». Насколько мы можем доверять противоположному свидетельству Софьи Андреевны, главной целью которой после гибели поэта стало включение поэмы в четвертый том его собрания, напомню, 1926 год, тучи сгущаются, поэма то допускается к печати как черновик, то купируется, то предлагают и вовсе опубликовать фрагменты. Левин тоже, надо сказать, не был незаинтересованным в искажениях человеком. Это лишь вопрос читательского доверия окружению классика, мы склонны к «синтезному» варианту.

Если отбросить патетику, что именно, по воспоминаниям современников, так сильно шокировало бывалого Есенина на бирже? Вряд ли там было нечто более страшное, чем Октябрь и Гражданская война. А вот что: как и персонажа Достоевского из рассказа «Кроткая», его поразил сам принцип, что стремиться к деньгам возможно просто ради денег. Никакой другой цели нет. Сколько он ни высмеивал жену за непрактичность, за вложения в воздух, то есть в танец, который просто забудут, однако идея замкнутости мира просто на аллегории скупого рыцаря — поэта ужаснула. Для него деньги всегда были лишь дверью к чему-либо, от мировой славы и издательских планов до новых брюк и помощи сестрам на образование, однако здесь он столкнулся с другим, «более современным» типом сознания, редуцирующим саму его фигуру из действительности. Не по каким-либо идеологическим соображениям, как в Союзе, а просто за принципиальной лишностью и даже вредностью. «Слушай, плевать мне на всю вселенную, / Если завтра здесь не будет меня!» Да, такая Вселенная не предполагала обитания в ней поэта ни в какой перспективе, хотя это и обозначили пока относительно вежливо.

 

10

 

Удивительно, но единственная конкретная сумма, названная в поэме — это тысяча червонцев награды за голову Номаха, угнавшего у Рассветова вагон с золотыми слитками. «Золото партии», здесь рифмующееся с пломбированным вагоном Ленина, в свою очередь должно пойти на вторую революцию — борьбу с теми, кто «на Марксе жиреют, как янки», в то время как «За Самарой люди едят друг друга». Однако «робингудий» мотив очень быстро куда-то растворяется, как и вагон золота, которое все магически вместилось в ящик стекольщика, унесенный Барсуком^[30]. Чтобы мы понимали, 1000 червонцев — это стоимость полета Есенина с Дункан на аэроплане, то есть огромная по раннесоветским временам сумма, особенно для простого человека, а не члена правительства. Такая награда предполагает, что Номах действительно похитил нечто ценное — или что сам он ценен. Но невозможно отделаться от мысли, что сумма за поимку Номаха равняется сумме, за которую Есенина вывезла Дункан. «За время пути» вагон золота стал ящиком песка, Сергей Александрович из великого поэта девальвировал в молодого супруга престарелой танцовщицы — нет пределов межстрочному чтению, как говорится. Какую еще финансовую внятность мы получаем? Читатель видит из начала поэмы, что послереволюционный уровень жизни на Урале крайне низкий, даже тухлая картошка и гнилая селедка предел мечтаний (легко сравнить с воспоминаниями Цветаевой о 1918 — 1919 годах). Однако единственное явление, которое вызвало ассоциации с такой Россией в Америке, — это лачужки негров, увиденные путешественниками из окна ландолета. Совпадение образа послереволюционной разоренной деревни на Родине и вида этих жалких поселений вызвало у поэта тягостное чувство, тем не менее в поэме никаких негров нет, а есть… индейцы!^[31]

Второй человек, кроме бунтаря Номаха, мечтающий получить из России «вагон золота» (метафорический образ, невозможно воспринять его буквально и пересчитать) — это авантюрист Рассветов. Для которого Великие Штаты СССР — те же золотые прииски Калифорнии, где ему удалось облапошить местных предпринимателей, открыв несуществующую на деле золотую жилу. Если называть вещи своими именами, настоящего золотого запаса нет ни там, ни там — на самом деле мы не знаем, что везет в вагоне болтун и хвастун Рассветов и какие такие пять златоносных жил он «выдоил» на Урале. Зато у нас есть два настоящих прохиндея, путешествующих туда и обратно — своего рода два схожих маркитанта двух конкурирующих держав. Оказывается, будучи сам профессиональным махинатором, Рассветов… разочарован в Америке, потому что никакого золотого запаса там нет, а лишь куча таких же биржевых жуликов, как он. Наверное, это можно сравнить с метафорическим капиталом, за которым ехал в Штаты, но которого не нашел там Есенин, возвращаясь на Родину не королем мира, а с корзинкой газетных вырезок, где раньше были лимончики (тоже игра слов).

Дело в том, что Есенин, как и Достоевский, полифоничен в своих поэмах, и его личность как бы распылена по положительным и отрицательным персонажам, хотя ни тех, ни других в грубом смысле в Стране Негодяев нет, все здесь перевертыши и готовы к рисковой игре. Все это нам не столь интересно, потому что мы пришли сюда считать. Из монолога Чарина выходит, что единственный золотой капитал, который имеет Россия, это не горы никакие, а непомерные поборы с крестьян, что от отчаяния подались к бандитам. В Штатах хотя бы обманывают капиталистов на биржевых спекуляциях, «их не жалко», здесь же страдают метафорические мать и отец, с которых налоги выжимают последнее, чтобы отдать Рассветову. На словах он мечтает строить железные дороги для новой империи, но на деле — а дела его нам известны — возделывает он только собственный сад, причем любыми средствами. А если мы еще отождествим Рассветова с легендарным Краснощековым, спустившим госзаймы на Лилю Брик, то картина, как говорится, будет полной. В такой крестьянской интерпретации, действительно, политика советской власти оказывается даже хуже, чем американский волчий капитализм. Но разве могла бедная Софья Андреевна, получающая государственную помощь, заикнуться о подобной мысли в своих воспоминаниях! Теперь же нет никакого смысла в отрицании очевидного: Есенин был недоволен тем, как конкретная советская власть поступила с конкретными крестьянами в финансовом отношении, несмотря на всю вестернизированную «для отвода глаз» форму поэмы. Он испытывал боль за судьбы своих — нет, не соотечественников, а единоземцев, селян. И образ Номаха стал концентрацией условного возмездия новой власти за ее дела: крестьянские слезные труды не достались никому, перепрятанные бунтовщиками и частично вывезенные Номахом за кордон^[32].

Поскольку Есенин был гением, а не народным заступником с идеалистическим букетом, то он показал правду истории и истинную суть даже таких, как Номах, а не романтический вариант. Это очень прозаическая вещь, но большая поэзия ведь не поэтична в чувствительном смысле. В юности мы огорчались, что Дубровский не спас Машу, какой же он тогда герой — он горе-заступник. Но и Номах не спас свою крестьянскую Родину, в этом смысле можно пошутить, что Есенин пошел пушкинским путем в своих сюжетных поисках. Это же все-таки художественная словесность, над которой властна литературная традиция, — кстати, некоторые исследователи идут именно от нее, а вовсе не от реалий эпохи, толкуя поэму. Имеют, как говорится, право… Продолжим же наш подсчет.

 

11

 

Мистические 200 повстанцев незаметно (!) подкрадываются на вынужденной остановке к поезду (46 мест), обезоруживают малое количество станционного персонала и похищают слитковое золото. Чуть позже в притоне Номах предлагает Барсуку на песок «тыщ 25 закупить валюты» (примерно 25 тысяч долларов — помните, я про неконкретность сумм говорила?), остальное зарыть. Оставим вопрос, как слитки стали песком, лучше подумаем о том, что, судя по воспоминаниям Левина, Айседора заняла у Зингера 60 тысяч долларов в январе 2023 года, мечтая на половину поддержать танцевальную школу в Москве, а на половину устроить издательство для Есенина. Таким образом, на сумму в 25 тыс. долларов явно нельзя даже начать крестьянскую революцию, о которой распространяется Номах, а можно максимум содержать 50 маленьких учениц танцкласса. Вряд ли Есенин не разбирался в финансах, научившись ориентироваться и во франках, и в долларах, и в марках благодаря бесконечным гастролям и… взысканиям. Примечательно, что Номах, по его словам, планирует приобрести и танки! Не издевательство ли это со стороны паяца, наслаждающегося очередной ролью крестьянского заступника, но понимающего, что на что-то придется смываться, когда запахнет керосином? В финальной сцене весь капитал (песок или слитки?) помещается в ящик стекольщика Барсука и тот проходит мимо облавы незамеченным. Где теперь все остальное, учитывая, что Номах бежит в Польшу, не ясно. Впрочем, можем тешить себя мыслью, что праздник для нищих все же состоялся: некоторая часть повстанцев из крестьян распределила между собой остатки былой роскоши, благословила имя Номаха и предалась историческому восторгу в стиле «лучше раз напиться живой крови». Примерно как у Сергея Александровича была возможность воспользоваться безлимитом на вина на судне «Paris».

Наконец мы понимаем в финальном монологе Номаха, что его целью, как и у Есенина, оказывается, были не деньги, хотя то, чтобы кровь Родины не досталась Рассветову, уже облапошившему Штаты, тоже немаловажно! Он просто хотел сыграть видную историческую роль, проявить себя во всей красе (перфоманс — Номах в душе артист). Вместо этого он бежит в Польшу с небольшим прибытком. Безусловно, не стоит романтически отождествлять Есенина с Номахом, он гораздо в большей степени Рассветов, который не хочет плохо жить на свете и готов сыграть в блеф. Однако никакого золота, скорее всего, и правда нет, за исключением тех нескольких золотых, которые дает Номах трактирщице, а Барсук — проводнику. Эти случайные червонцы напоминают те блестящие монеты из воспоминаний Ирмы, которые якобы привез из турне Есенин Мариенгофу и Кате: скорее память или символ, чем какой-то капитал. В Америке нет не только настоящего богатства, там нет и идеи, нет человека — вот что привозит поэт на Родину. Дыру в душе, дыру в кармане и немного червонцев под пеплом. Читатель должен определиться сам, какая страна для него в большей степени негодяйская, кто же хуже, Рассветов (ныне апологет Советов) или Номах (фигура крестьянской революции)?  А может и нет территориально никакой Страны Негодяев, а просто она начинает локализоваться там, где негодяи в данный момент путешествуют, и вообще, это не место, а время?

Бывают времена, когда историческая фигура не может быть однозначной. Думаю, исторические личности вообще не однозначны, но это другая тема. И все же сохранение миссии, своего «я» в какой-то степени уравновешивает средства, тем более что никто не погиб. Номах реализует свою пассионарную природу, свою концепцию, деньги ему не хозяева, он не становится от этого лучше, но хотя бы остается собой, пусть и утратив в итоге основную часть золота, и бежав. Да, он не спас крестьянства — а кто спас? Рассветов же авантюрист в «голом», если можно так выразиться, виде, его интересы на уровне инстинктов тяготеют к усредненным прелестям Лили Брик. Им движет азарт обвести вокруг пальца недотеп, его тщеславию льстит руководящая функция при новой власти, он не глуп, но «американский путь» выхолостил его сущность, если она когда-либо была. Возможно, это как раз то, чего Есенин боялся и не принимал. Не национальная идея, а идея некого высшего смысла существования человека, «красоты, которая не умирает», двигала им, как и Айседорой, если не слушать, а смотреть. Не нажива или авантюризм руководили его жизнью, а возможность создания иной реальности, художественных проекций. Всеми остальными, кроме Номаха, как бы воплощающего свой исторический путь, занимающегося жизнетворчеством (недаром символисты считали, что и жизнь может быть аналогом создания художественного произведения), движут не творческие мотивы, а корысть, выживание, властолюбие и даже похоть.

Творческую природу личности неверно называть романтической или авантюрной, выискивать у поэта идеализм, даже сентиментальность — просто подобная фигура целокупна, сочетая творящую и прагматическую стороны, а вовсе не добро и зло. Художник не нужен в мире Краснощековых, но в каждом художнике должен быть маленький Рассветов, если он хочет состояться в реальной жизни. Это поэма не про финансы, а про то, где находится их истинное место. В ящике стекольщика, в виде песка в дырявых карманах Номаха, в виде золотой монеты в притоне с паленым спиртом — но когда золото поднимается выше, заполняет душу человека, оборачивается золотым эшелоном, который ничего не везет больше, лишь неясного происхождения деньги, Чекистова и его свиту да Рассветова, наступает духовная биржа. Такой человек не годен больше ни к чему, кроме как быть добровольным довеском к передвижной Стране Негодяев посреди опустошенных или изначально пустых пространств. И власть, опирающаяся на таких личностей, вряд ли заботится о тех, о ком должна — о крестьянской России: не ради этого она венчалась дела. Поэтому возвращение Есенина на коммунистическую Родину не сопряжено с какой-то особой радостью.

 

12

 

А теперь посмотрим на поэму так, словно нам интересны не ее художественные достоинства или прочтение тайного послания (представим, что их нет и поэма, как действительно писали некоторые современники, неудачная), а психологическая функция для пишущего. Такой «примитивный» взгляд, кому-то видящийся неприемлемым, ведь речь все же о гении, позволяет рассмотреть его как просто человека. Придерживаясь мнения, что даймон — вещь в каком-то отношении отдельная (кстати, так же думала Галина Бениславская, отделявшая «хама Есенина» от его «золотой птицы»), — мы наблюдаем здесь самоутешительный разговор погружающегося в меланхолию полуизгнанника с собой. Путевой дневник рассказывает про все: и про уровень жизни при Советах и в Калифорнии, и про психологические проблемы (не) принятия себя, и про то, как вообще несправедливое мироздание устроено, какую роль в нем играет избранный народ — и несколько других, менее избранных, но претендующих. Нас интересует почти прямое сообщение о том, насколько плохо было поэту в Стране Свободы, и как раз потому, что со свободой там вышла неувязка.

Дело в том, что в этой стране все решали «минимизированный» в поэме Бог и деньги, а и того, и другого у Есенина уже было в начале 1923 года мало. Фанатизм американского пуританства стал основной причиной проблем для роста популярности уже достаточно оскудевшего убеждениями классика. Хотя и можно с уверенностью сказать, что даже безверие Есенина было гораздо более религиозно, нежели выкрики истового лютеранина и мэра Индианаполиса о количестве предметов туалета на танцовщице Дункан. Надпись на купюре о доверии Господу (была ли она тогда?) оказалась права, и именно местный Бог не позволил финансовым поползновениям поэта в отношении журналистов реализоваться. Впрочем, ведь о попытках подкупить газеты «в свою пользу» известно лишь со слов классика; безусловно, деньги в Штатах решали многое, и тогда на что-то власти закрывали глаза, однако у поэта и босоножки просто не было таких сумм. Известное имя не осветило своим солнцем страницы прессы Штатов, кроме как в пародийном контексте, и хотя некоторый процент исследователей винит в этом «еврейский заговор», что очень научно, думаю, главная причина была на ладони. Это даже не большевизм, а выходки, воспринимающиеся как неадекватность Сергея Александровича, травмирующая пуританское сознание буржуа.

Как именно называлась эта страшная вещь, подрывающая бюргерское благообразие недозированно, не «добросовестный ребяческий разврат», а прямой эпатаж или «красная зараза», думаю, для большинства зрителей было не так важно. Просто они ощущали, что это нечто не игровое, они не покупали билеты на это шоу. Им уже не смешно и не удовлетворительно, они не ощущают себя самой развитой или самой ценящей прогрессивное искусство нацией, а наоборот — попираются религиозные устои, ну, или то, как они их себе представляют. Бунтовское начало и само по себе не очень близко американско-европейскому обывателю 20-х, тоскующему по умеренным развлечениям и комфорту. Ведь недавно была Первая мировая, хочется чего-то увеселительного и отвлечься, а здесь настоящая беда с битыми стеклами, красным знаменем, истерикой и обмороком. Если за разбитый столик еще можно заплатить, хоть и десятикратно, то за чужой разбитый день уже сложнее. Вспомним, как почти десятилетием ранее Дункан вышла на американскую сцену, будучи несколько в положении, и это шокировало «прогрессивную» современницу. Напомню, уже реализовала себя и культура декаданса, и зерна феминизма и атеизма росли вовсю. Но бедной танцовщице пришлось долго объясняться за свой четвертый месяц, сочинять историю о празднестве весны и естественности, и все равно ее не поняли, и пришлось драпироваться совершенно иначе.

Танцовщица не раз бывала в России, изъездила всю Америку и наверняка уже понимала, как устроена публика, перед которой можно кричать условное «Red-Red», и как устроена зала, перед которой недопустимо показать, что танцовщица тоже человек и женщина. Понимал ли это Есенин, мы не знаем, иногда кажется, что не очень. Учитывая, что бытовая коммуникация между супругами была невысокой (даже с учетом всей вереницы посредников и факта, что к 1923 году Есенин перестал заявлять, что английский может дурно отразиться на его творческой манере и… засел за уроки французского), вряд ли они могли вести беседы о бизнесе и антрепризе. Айседора (не)исправно учила русский, Есенин пытался скомпилировать пиджн для домашнего общения, но «на интуитивном уровне» это непростое знание выдающемуся супругу не передалось, да и хотел ли он его усваивать, если совсем уж честно? Есенин не любил играть по чужим правилам, но то, что выручало его в России, не могло быть понято за рубежом, где место артиста не рядом с политиком, а скорее далеко за спиной пастора, учителя и банкира. А то и вовсе полуприемлемо: артист — он для развлечения серьезных людей, а больше ни зачем. Здесь пуританство вступало в союз с бюргерским эго, что хорошо понимала Цветаева, хотя ее это не спасло, и видимо, никак не мог понять Есенин, родив из тупиковой ситуации главного мифического врага — еврейский заговор журналистов. Действительно, после скандала в сообществе Мони-Лейба в печать попало несколько нелестных и даже откровенно недобрых статей о бескультурии и малоразвитости классика. Однако Америка большая страна, это вам не Бельгия, и неприятный эпизод мог бы со временем нивелироваться, если бы не ситуация в целом.

 

13

 

Искусство и перфоманс — вещи разные. Будучи мастером и того, и другого, то есть профессионалом в обоих отношениях, Дункан столкнулась с человеком, которые эти два понятия путал и вообще был довольно беспорядочным в организации. Сергей Александрович то сетовал, что «много бы чего написал», если бы не вся эта суета (хотя написал он немало), то злился, что его постоянно куда-то тащат — но гастроли же! В то время как Дункан наверняка и сама уделяла немало времени проектированию программы выступления, декорациям, костюмам, все это тоже работа, требующая размышления и тишины. Затем шла часть перфоманса — как раз та, которая не пошла в Америке у Сергея Александровича. Вообще-то, за рубежом платят как раз за эту работу. Попытки сделать в Нью-Йорке на скорую руку очередное избранное на английском и выступить с ними — еще одно свидетельство, что Есенин примерно понимал, что местный зритель его не понимает, хоть не только по причине языкового барьера. И пытался ситуацию исправить. Роль прихлебателя при артистке, которую еще и подчеркивали в прессе, определенно ему не подходила и не нравилась, в конце концов, он таким человеком никогда и не был! Возможно, отсюда плеонастические раздраженные письма Мариенгофу и Ко, желание вернуть себе свою прежнюю роль сопайщика и компаньона фактически, намеки на то, что ему нужны собственные средства. На Родине, бывало, он «подкармливал» с гастролей убыточную книжную лавку и «нулевое» кафе, здесь же вынужден был требовать свою часть дохода от «предприятий», чтобы свести концы с концами… на гастролях! Нечего сказать, успешный выезд.

Возможно, поэт поначалу всерьез рассчитывал, что товарищество будет делиться с ним доходом, на правах договора, однако, видимо, все, что он получал, это объяснения, что на его долю Мариенгоф кормил его сестер. Положение человека, не способного зарабатывать самостоятельно на гастролях, не имеющего резерва и дополнительного дохода (чем располагала Айседора) и превращающегося в неудачливого компаньона… жены — вспомним, Есенин вообще несколько презирал женщин в силу его натуры, — было унизительно и нестерпимо. Будь он хоть в малой мере тяготеющим к «альфонсизму», в чем нередко его обвиняют, разумеется, все было бы иначе, возможно, даже лучше. Увы, сама мысль, что из активной роли self-made-man поэт, предприниматель и издатель незаметно «обнулился» и превратился в глазах прессы в симпатичную болонку богатой дамы — была ужасной. Обертка становилась сутью, а сама суть девальвировала до отрицательной, и весьма отрицательной величины.

Обладай Сергей Александрович мудростью и терпением, он бы понял, что происходит, и выждал — но сама его личность была довольно несмиренного типа, что заметил еще Сологуб, когда будущему классику и 19 не стукнуло. Тандем двух творческих фигур по сути и супружеская пара с некоторым благосостоянием по форме, эта коалиция уже на первой половине маршрута потерпела крушение, как ни печально это признавать, по невольной вине Есенина. Он не понравился тамошней публике, особенно в желаемом качестве. Да, можно прибавить сюда политические причины, искажения журналистов, даже желание недружественных учреждений представить русского классика как дополнение к американской артистке, — однако главная проблема заключалась в другом. У Сергея Александровича не получилось развлечь зарубежную публику, а скандалы ее напугали. Может быть, если бы он показывал фокусы с тальянкой, как некогда на квартирниках вместе с Клюевым, его шанс на успех был бы выше — однако теперь не того ему было нужно.

Почему все случилось так? На это есть очень прагматичный, лежащий вне политической и мировоззренческой плоскостей ответ. Дело в том, что, хотя современники и приписывали Сергею Александровичу изящество Шаляпина, хотя его мать действительно обладала незаурядными голосовыми данными, сам классик мог максимум исполнить похабную частушку под тальянку, иными словами, будет честным признать, что Есенин обладал весьма средними музыкальными способностями. В отношении искусства танца, видимо, придется признать то же самое, хотя танцевать, в отличие от пения, Есенин, видимо, не любил — разве что речь пошла бы о пьяной пляске. Да, Сергей Александрович обладал вкусом, умел одеться и пройтись, у него была роскошная читка, он даже был в определенном смысле остроумен, хотя, как известно, Маяковскому он в этом отношении уступал, и экспромт, импровизация — не были его дарованиями. Короче говоря, все это в сумме представляло его сценические данные как средние. Для страны мьюзик-холлов, где развлечение могло быть еще смешано с патриотизмом, но с глубокими основами — никогда, артист такого типа был неудобен. А вдобавок и непонятен!

В определенном смысле Маяковский с его способностью малевать, рядиться и мыслить непоэтически был в гораздо большей степени современным. Борьба Дункан с культурой мьюзик-холла, то есть с массовым искусством США, если называть вещи своими именами, так же как и «сражение» Марты Грэхем — были компромиссами. Способность к искусству компромисса у Есенина, когда речь заходила об искусстве, была сомнительной! Понимала ли Дункан, что примерно с момента встречи с еврейско-американским сообществом муж стал для нее не только источником трат, то есть бременем, но еще и волком в овечьем стаде, то есть разрушителем ее лебединого королевства? Отношения Дункан с мужчинами вообще складывались неудачно, она привыкла к различным чудачествам и неуместным требованиям. В юности у нее уже был гражданский супруг-болгарин, пытавшийся разрушить ее театральный ангажемент, затем магнат, который требовал образцового поведения, известный литератор, желавший платонического союза, безумный скрипач... Что ж, перечислять можно долго, или же сказать, что великая босоножка повидала всякого, примерно понимала масштаб проблемы, и вряд ли личность мужа оказалась для нее сюрпризом. Безусловно, у поэта не было цели навредить своей жене и ее бизнесу, ведь, в конце концов, это теперь в каком-то смысле был и его бизнес.

Возможно даже допустить, что каждый из них вел свою игру примерно в общих целях, на одном основании, но разными средствами, просто качка оказалась слишком сильной и Сергей Александрович ее не выдерживал. В конце концов, пуританскую и правопорядочную Америку и правда трудно выдержать, особенно если ты представитель артистического сословия, и вдобавок прибыл из России, где всякое удавалось в обход законных препон при лояльности к этому вопросу большинства публики. Мы можем допустить мысль, что все это вообще был один большой спектакль, спектакль в спектакле, как жизнь английского королевского двора, например. Но если последнее поддерживается во имя интересов национальной традиции, то здесь речь шла о создании двух фигур (a couple), восходящих на артистический Олимп. Довольно идеалистическая картина, если вспомнить рассуждения Дункан, женщины далеко не наивной, о культе Орфея. И эта затея провалилась, потому что американскому гражданину эпохи джаза не очень был нужен этот достаточно мифологический и узкопоэтический образ. Осознание этого факта, уходящего мира эйдосов, который всегда тайно жил в двойственной Айседоре (вспомним хотя бы ее личную характеристику встречи с Есениным — про две платоновские души и пр.), и выльется в пустоту «Страны Негодяев». В ее цинизм, оказавшийся здесь нормой, в ее боль, неуместную и детскую в подобном месте, в насмешку над самим собой и над той частью себя, которая была в нем — поэтом, а в Айседоре — босоножкой.

 

14

 

Итак, пройдемся по основным пунктам, волнующим нас, и получим ответы. Окупались ли гастроли Изадоры по Европе и Америке, покрывались ли выступлениями остановки в гостиницах, отдых у моря, поддержка учениц танцовщицы и секретаря / секретарши, покупка десяти шелковых сорочек для классика? Ответ — нет, гастроли не давали ожидаемых дивидендов, мадонне (именно так ее нередко называли поклонники) приходилось компенсировать происходящее средствами от аренды и залога своего недвижимого имущества. Давала ли Изадора наличные Сергею Александровичу, или лишь оплачивала его погромы и арсенал бутылок? Давала. Кроме того, брал он деньги и у секретарши, и не только на себя, но и на случайных спутников. Насколько весомые суммы это были? Нам проще будет договориться, что это были средства, эквивалентные стоимости 2-3 бутылок не самого элитного спиртного, которое можно было добыть ночью на заднем дворе отеля (от 50 до 250 франков в сумме). Приходится иногда читать, что Изадора намеренно финансово поощряла алкоголизм поэта, поскольку так легче было его контролировать. Всякий, кто представляет себе Есенина во хмелю, при этом пассаже засмеется. Разумеется, жена не спаивала классика, в чем подозревал ее Мариенгоф, и не оставляла ему на столике на это денег, в чем подозревали ее такие, как Кусиков. Проза жизни заключатся в том, что Изадора и сама отнюдь не была трезвенницей, она пила одна и пила с подругами, пила с мужем, с журналистами и просто для аппетита. Как и многие другие люди из окружения четы! Вводить безалкогольный режим для поэта, не давать ему денег «на здоровье» пришло в голову лишь после его попыток выкинуть стол в окно и прыгнуть следом. Понимала ли Дункан, что происходит? Нет, до декабря она не сознавала серьезности ситуации, и это еще раз подтверждает мою мысль, что поэт не выделялся на фоне всех остальных «количественно».

Видимо, истина заключалась в том, что просто на него плохо действовала водка. Она превращала его в зверя, как и Льва Толстого, вот только маленькому поэту много было не надо. Почему сравнительно аналогичный образ жизни не приводил в такое беспамятство и безумие других участников этого марафона — сложный и скорее всего медицинский вопрос. Был ли поэт действительно чем-то болен? Говоря властям и медикам, что Есенин страдает горячкой, что он безумен и эмоционально нестабилен, Айседора была, увы, недалека от истины, хотя и не подозревала об этом. Скорее всего, никакой эпилепсией классик, конечно же, не страдал, но факт, что спиртное действовало на него аномально, быстро и необратимо — очевиден. Вряд ли он пил так уж больше других даже на момент своего «второго путешествия», однако с ним все происходило очень стремительно.

Какие подарки делала своему любезному жена? Нет, ни автомобиля, ни бриллиантов, ни мансарды в Париже она ему не подарила — ничего, что можно продать, и очень мало того, что можно хотя бы проесть. Рассуждения о «содержании» Есенина в данном случае несколько смешны. Обычно пишут о приобретении им более чем восьми костюмов для выхода, что якобы стоило целое состояние (3000 франков), и еще известны часы, разбитые классиком во время ссоры. Безусловно, в Советском Союзе сшить даже один хороший костюм было проблемой на протяжении всего его существования, недаром существует анекдот, что Ленин любил швейцарские пиджаки, а Брежнев — американские шляпы. И все же покупка дорогих штанов, скорее всего, была публичной, иначе рабочей необходимостью, а вовсе не желанием побаловать роскошью своего благоверного. Да, Айседора оплачивала украденные им и выброшенные на улицу отельные полотенца, искалеченные серванты, выбитые стекла — это правда. Однажды оплатила визит психиатра и несколько раз — визиты врачей «помельче». Но это не называется содержание, а называется бедой.

Врачи и сегодня много спорят, какими психическими / психосоматическими заболеваниями страдал Есенин, несмотря на то, что запротоколированно он страдал только аппендицитом в армии и еще кровохарканьем после падения в ледяную воду однажды в 1924 году. Называют и маниакально-депрессивный психоз, и шизофрению, и чахотку с ее спутницей черной меланхолией, и суицидальную манию, и паранойю, и нарциссическое расстройство, и разве что ложную беременность не упоминают. То, что Есенин был достаточно здоровым физически и психически человеком, который допился до целого калейдоскопа нарушений вследствие плохой устойчивости к спиртосодержащим напиткам, принять трудно. Но, видимо, это правда, потому что все близкие родственники классика, насколько доводилось читать, прожили долго, были работоспособны, нарушениями психики не страдали, а это — показатель. Никто из них также не спился.

Полюбил ли Есенин заграницу? Нет сомнений, что пребывание за рубежом было для поэта некомфортным психологически. Нет, он и раньше выезжал, и вполне благополучно, в тот же Ташкент, но определенно — дело было не в самом факте выезда, а в нестыковках с реалиями. Обуревала ли его меланхолия, угнетала ли «языковая изоляция», ощущал ли он свободу как одиночество? Признаем, Сергей Александрович по природе своей был человеком адаптивным, находящим общий язык с почти незнакомыми людьми, он обладал обаянием и располагал к себе. Словом, адаптация в новом пространстве была для него вовсе не такой болезненной, как это обычно утверждают, хотя нюансы есть. Иногда пишут, что само длительное путешествие вызвало у него депрессивное состояние, но определенно, если бы он не был поэт, то был бы коммивояжер. Классик не относился к людям, которых пугают далекие берега! Какие же нюансы огорчали поэта? Языковой барьер, безусловно, — случайный его спутник-эмигрант с глубокой жалостью наблюдал, как в США Есенин долго пытался купить в кассе билет на пригородный поезд, и это не получилось. Написать пару слов на английском (вроде brouning darling) поэт еще мог, но, видимо, он не понимал иностранную речь. Казалось бы, за полтора года даже простой мальчишка бы освоил нехитрый бытовой словарь, однако здесь мы сталкиваемся с необычным явлением. Его окружение чаще говорило на французском, чем на английском, сама Айседора владела несколькими европейскими языками, и если бы Сергей Александрович знал хоть один, а даже не пять, как Цветаева, это бы в корне изменило ситуацию… А может, и нет: понимай поэт все, что о нем говорило окружение, журналисты, коллеги и персонал, Господь ведает, чем бы все закончилось! А так он хотя бы невредимым вернулся на историческую Родину, да, с несколько пошатнувшимся здоровьем и не вполне преуспевшим, но зато не под конвоем.

Однажды Рильке интересно выразился, что ему куда лучше пишется среди носителей иного языка, потому что такая необычная атмосфера позволяет ему лучше слышать свой собственный язык. Возможно, что-то в этом было, потому что лишь пространство творчества отныне стало для поэта его языковым домом — да еще эмигранты, который искали у него 50 франков на дешевый лимонад, с которыми он быстро ссорился, выпивал, конфликтовал, задирался, и в итоге не находил внутренней близости. Не с секретаршей-переводчицей же общаться, тем более что женщины вообще годятся только для одного.  В какой мере Есенин мог «функционировать сам»? Да, невозможность нормально самостоятельно работать (и быть экономически автономным, потому что Мариенгоф, видимо, ничего не присылал) очень задевала его самолюбие. Ведь в самом деле, не только же он стихи писал, а много чего делал на Родине: договаривался с поставщиками, выступал, принимал книги, проверял отчетности, наблюдал за посетителями кафе. Теперь же, после неудачного покорения «Старой Девушки», он по большей части просто сидел в апартаментах, либо валандался по окрестностям (напомним, достопримечательности его увлекали мало), ссорился со щвейцарами, встречался с пришедшими у него «стрельнуть» бывшими знакомыми, то есть опускался в маргинальную среду. Приехал, чтобы взлететь, — и на финише проводил время с теми, кто в определенном смысле находился на социальном дне. В последнее время еще безобразничал на концертах у Айседоры, потешая публику в гримерке или устраивая погром, вопя за сценой.

Имел ли он условия для творчества? Не думаю, что у Сергея Александровича отсутствовала возможность уединения для поэтической работы или что он не мог себе ее организовать, хотя атмосфера в апартаментах порядком не отличалась, это правда. Насколько поэт мог быть собой как мужчина и личность, вести свойственный ему образ жизни, будучи спутником танцовщицы? Вот с этим было действительно плохо. Человеческая суть его, деятельная, самостоятельная и непомерно гордая (увы, надо признать) постоянно страдала. Персонал не относился к нему уважительно, и он пытался исправить это буйством. Журналисты воспринимали его комически — и он дошел до идеи существования еврейского заговора. Привычный образ жизни (Дункан начала прятать от него вино и деньги, сменила переводчицу, опасаясь неверности мужа!) стал невозможен в принципе. Ведь не стрелял же он в потолок, не вываливался в перьях, в конце-то концов! Есенин лишился своего обычного образа жизни, а не чего-то сверхъестественного. Возможности встречаться с поклонницами, проводить время в компании, рассказывать о своих родителях, сестрах или достижениях, тусовочная и даже романтическая среда — они исчезли!

Как обстояли дела с дружеской поддержкой и компаньонством? Очевидно, что мир дружбы и делового партнерства значил для поэта уж не меньше романтических отношений. Какие там измены жене, кстати, никогда тоже не отличавшейся повышенной верностью своим спутникам! Теперь он не мог даже в карты поиграть со старым товарищем, по крайней мере, без предупреждения, или хуже того, сопровождения. Еще и был вынужден просить деньги на залог. Да, по вопросу выбора круга общения, выразимся так осторожно, Есенин с женой не ладил. Дело не в том, что, как пишет Прилепин, Айседора была «очень взрослой женщиной», а он «психологическим подростком» или что она мстила ему за издевательства и недостойные выходки в Москве. Разумеется, все было куда серьезнее — поэт не мог социально встроиться в местную жизнь, совпасть с положенной ему по статусу траекторией, и Айседоре приходилось делать стеклянный купол, в том числе через прессу и друзей, и поддерживать его, хоть очень условно выравнивать образ мужа под приемлемость, — она была женщиной умной.

Зададим же иной вопрос: а кто встроиться смог? Кроме Айседоры, которая легко перелетала между континентами и культурами. Чтобы стать частью эмигрантского пространства, либо и вовсе местного ландшафта, причем частью культурной, а не папиросы продавать, нужно было иметь хороший задел. Даже знание языков или наличие сценического голоса вряд ли помогло бы поэту, как и другим русским эмигрантам, кои обладали различными достоинствами, и в лучшем случае стали официантами или эскортом. Место литератора за рубежом было несопоставимо с его вакансией в России и в Союзе? Скорее, оно было иным. Ведь Бунин сумел же организовать свою жизнь и даже утвердиться в зарубежной культуре. Однако «начинать с нуля» в случае Есенина было почти безнадежно в плане попыток войти не книгой, а лично в мир Европы и Америки. Прозу он не писал, вернее, он писал, разумеется, прозу, но всякий, кто читал эти повести о сельской жизни, согласится, что конкуренции он бы здесь не выдержал. Преподавать, будучи неспособным освоить английский даже на бытовом уровне… Будь у него сценические данные, при такой жене шанс бы у него был — но данных не было.

Все же, был ли шанс на благополучный исход? Разумеется, можно было со всем этим смириться, пить чай с молоком на завтрак, ходить осматривать местный собор, писать поэму, читать книги, посетить эмигрантский клуб и выехать на пикник. Айседора бы как-то прокормила их обоих. Однако возможно ли вообразить себе такого Есенина? И еще он переживал, что мало пишет, хотя это было вовсе не так. Грядущее виделось ему мрачным — образы похищенного золота, двусмысленных попутчиков, самого пространства инфернальной степи, ожидаемого предсказуемого финала легли в основу «Страны Негодяев». Где нет иного способа найти свое место в мире, как только украсть, или служить условной тьме, или трусливо прозябать на окраине земли. Мы можем предположить, что Есенин, как и Бунин, не имел особых иллюзий относительно надвигающихся сумерек тоталитаризма в России — например, Цветаева их имела. Однако жизнь в Америках, возможно, разрушала его первоосновы: ведь фон поэмы — это не только Союз, это мир вообще, Божий свет, и впитывал в основном автор пространство американских, а не российских степей, да и сам сюжет-вестерн, сама интрига — о многом говорят. Русские названия на планете другой, смешение, синтез двух цивилизаций — вот, как думается, основа этой вещи. Все это одна «общая» страна, и у всего есть своя цена, просто в разной «валюте» — мир меняется не в лучшую сторону, история поворачивает на темную половину, и куда бежать? Прикуривать о звезды? Мысль о потере самого себя, девальвации фигуры известного поэта до «все в прошлом» личности, пьющей с эмигрантами — на такое он был не готов, потому что его образ уже был сформирован, и на это ушла жизнь и лучшие его силы. И вот, все идет прахом.

Кто был инициатором разрыва в реальности? Возможно ли, что Айседоре просто надоел ее не самый позитивный, вечно нетрезвый и приносящий неприятности спутник жизни, нисколько не позиционирующий себя как муж (в ее понимании)? Он разрушал ее ангажемент, как тот первый болгарский мальчик, он был ревнив, как Гордон Крэг, и вдобавок, как это ни невероятно, не испытывал особого физического интереса к жене, на что она постоянно жаловалась компаньонкам. И такой спутник жизни у нее однажды уже был, как говорится, ничто не ново под луной! Дело жизни танцовщицы было вольно или невольно поставлено под угрозу ее супружеством, после ряда полупровальных выступлений и оттока публики и финансирования она задумалась. Айседора любила своего мужа, не хотела расставаться с ним, однако стала сознавать, что он разрушает ее взаимодействие с покровителями, ее репутацию, финансовое положение, наконец. Дело было не только в растущих расходах, потому что Есенин сокрушал интерьер и наносил моральный, а то и физический ущерб окружающим. Ведь великая босоножка тоже была крупной фигурой мирового искусства, и она видела, что классик утратил внутреннюю дисциплину, осознав, что его план по «презентации себя» провалился. Их брак, заключенный с целью совместного покорения Европы и Америки, если называть вещи своими именами, не оправдал себя, и хотя она любила мужа, но видела, что ничего хорошего из проекта не получается, и как мудрая женщина, решила завершить это начинание.

Они не подошли друг другу — Есенин и Америка. Конечно, можно сказать, что любовь живет три года, но такого долгого срока жизни Сергею Александровичу отпущено не было, и мы не можем сказать, как бы развивались дальше их отношения с женой, которые закончились, но имели эпизодические пересечения, если бы супруги прожили дольше. Айседора была и остается единственной «действительной» супругой поэта, и, конечно, это о многом говорит. Да, вести совместные дела они не смогли — а с кем смогли? Правда и то, что «опасные гастроли» Есенина навсегда подорвали репутацию его жены, лишили ее благосостояния и части покровителей, и она уже не оправилась от этого в деловом смысле. Хотя и не прямо, но поэт приложил руку к ее окончательному разорению, а после смерти матери братья поддерживали Айседору не так уж существенно. Как известно, от прав на наследование мужу, в отличие от большинства других родственников, впоследствии не украсивших себя очень и очень печальным поведением, которое здесь обсуждать неуместно, Айседора, несмотря на свое вопиющее финансовое положение к 1926 году, отказалась. Хотя была единственной его законной наследницей, помимо детей и родителей. В исторической же перспективе, разумеется, она выиграла — образ ее сгармонизировался, а заслуги перед мировой культурой забыты не были. Легенда, которую она создала и поддерживала своей жизнью, над которой трудилась, сплетая ее из воздуха, как Элиза — рубашки для братьев, частью которой стал и Есенин, до сих пор существует, как до сих пор есть студии босоножек по всему миру. И свет ее давно уже отделился от тьмы той эпохи и самостоятельно присутствует в пространстве мифов, мировом пантеоне. Поведение босоножки в качестве супруги гения, как показывает время, было верным, и потомки не скажут о ней дурно.