Сын

Максим переехал к отцу вскоре после новогодних праздников. Оставлять привычное место обитания у ВДНХ, близко к работе, понятное дело, не хотелось. Да и вещей в съемной квартире накопилось неожиданно много. Но старик чуть ли не впервые в жизни о чем-то попросил. «Недолго мне осталось», — так и сказал. Это не было связано с каким-то диагнозом. Сомнительно, что Илья Петрович вообще ходил по врачам, хотя, сказать по правде, сын про жизнь отца мало что знал. Не то чтобы не интересовался — а тот не делился, замкнутый, отчужденный молчун. Максиму только ближе к сорока годам пришло в голову, что иметь такого отца, пожалуй, не так-то просто. Посмотрел старый американский фильм про Крамеров, где Хоффман в главной роли, и расплакался, так стало по-детски обидно и жалко самого себя. Вот какие бывают отцы — внимательные, отзывчивые, веселые, легкие. А у него…

Ну что ж, такой отец — значит такой. Зато мама у Максима была чуткая и заботливая. Но она давно умерла. Илья Петрович лишился вместе с ней, вероятно, всей мягкости, что была ему доступна. Может быть, мама и была его той самой теплой, открытой миру частью, отделенной от него физически, и вот — исчезнувшей навсегда. Теперь, в зрелом возрасте, Максим, повидавший разные семьи, понимал, что у его родителей был счастливый, крепкий брак. Мама любила этого черствого нелюдимого человека, угадывая в нем преданность и даже на свой грубоватый лад нежность.

Родительский дом был завален вещами. При маме каждая из них знала свое место, а теперь порядок нарушился и жилье превратилось в эталонную, как называют дельцы от недвижимости, «бабушкину квартиру», хотя и жил в ней — дедушка. Илье Петровичу было восемьдесят. Максиму — единственному, позднему ребенку — сорок шесть.

После смерти отца эта жмущая в плечах захламленная двушка достанется ему. Родители переехали сюда, когда Максим уже был взрослым и жил отдельно, и вот теперь впервые он присматривался к ней другими глазами — хозяйскими. Не потому, что ждал отцовой смерти, — наоборот, страшился, ведь без него у Максима вовсе не останется близких. Отец сам заявил, как только тот приехал: «Хозяйничай! Скоро твое будет!»

Странности в поведении отца Максим начал замечать на вторую неделю совместного проживания. Илья Петрович всегда производил впечатление спокойного, практичного и совершенно без амбиций человека. Сколько Максим себя помнил, отец занимался наладкой и пуском лифтовых систем в новых домах и их гарантийным обслуживанием, а ближе к пенсии стал руководителем группы механиков. Мама — Вера Андреевна — работала в детском саду сначала воспитателем, потом заместителем директора. В девяностые она со слезами на глазах рассказывала домашним, как сложно с закупками, когда цены растут ежедневно и непонятно, что готовить детям. Нормально накормить малышню, которую родители им доверили, — проблема, а кухня еще умудряется продукты домой тащить, зла не хватает!  С другой стороны — дома у поваров и посудомоек дети тоже есть просят, с их зарплатами не прокормишь. Это у нее муж — добытчик, на стройке в любые времена заработок хороший. А то бы и ей пришлось, что ли, воровать яйца и творог на работе? Вера Андреевна плакала от этой постыдной мысли и обиды на внезапно и неприятно изменившуюся жизнь.

Так вот, Максим заметил странности в поведении отца недели через полторы после переезда, когда их общий быт немного устаканился и они принялись украдкой наблюдать друг за другом. В чем была странность? Спроси Максима, он толком и сам себе не смог бы объяснить, а поделиться наблюдениями — не с кем. Ну что он скажет, например, врачу? На здоровье отец не жаловался. Давление скакало, да. На кухонном подоконнике в потертой картонной коробке из-под белорусских босоножек тридцать шестого размера (у Веры Андреевны была маленькая ножка) выстроилась батарея таблеток и капель от гипертонии.

Непривычность поведения отца была в том, что тот всем своим видом будто хотел сказать сыну что-то, но не говорил. Что в голове у старика? Что он от него ждет? Максима так и подмывало спросить: папа, ну что такое, не понимаю тебя! Но за четыре с лишним десятилетия отцом был выстроен негласный порядок: никто ни у кого ничего не спрашивает, это не по-мужски, и без вопросов надо понимать. Вот Вера — да, ей в этом суровом молчании жить невозможно, и Илья Петрович по своей мужней снисходительности ей всегда отвечал и разъяснял. С сыном не так. Пойми сам, не поймешь, ну и дурак.

А ведь что-то висело в воздухе между ними — массивное, значительное. Максим шел по коридору, и у него возникало чувство, будто бы на дороге стоит некий громоздкий предмет типа кресла или тумбочки, и надо осторожно его обойти, протиснуться между ним и стеной.

Что еще заметил Максим? Отец необычно реагировал на самые пустяковые бытовые мелочи и происшествия. Впадал в задумчивость и всем видом показывал, что на эту ерунду надо и Максиму обратить внимание — муха ли попала в сахарницу и не могла выбраться, облако ли в небе появилось необычной, в виде спирали формы, развернулся ли под окнами поединок между бесхвостым котом и хромой вороной. Илья Петрович застывал, ноздри его раздувались, глаза щурились, пальцы тарабанили по подоконнику. Да он работает на публику, поразился Максим! На него работает. Что ж такое происходит?!

Врача он все же позвал, и отец даже не упирался, равнодушно махнул рукой — наплевать, делай что хочешь. Врач послушал у старика сердце, проверил рефлексы, расспросил про распорядок дня и рацион питания. Максиму сказал, что сердце, конечно, барахлит и хорошо бы положить в стационар на обследование, капельницы поставить, но это если пациент согласен. Но Илья Петрович — ни в какую, конечно. Тогда вот витамины купите и принимайте…

Вечером в пятницу, вернувшись с работы, Максим принялся за готовку — запек курицу в пиве. Сидели ужинали. Как обычно молча. И тут вдруг отец выдал целую речь: «Так вкусно лет десять не ел! Вот с тех пор, как Вера заболела. В пиве, поди ж ты! А я пиво-то не любил никогда».

Надо же — выговорился. И выговорил! Вот на какие чудеса способен вкусный ужин! Ему раньше в голову не приходило, что старик за годы одиночества, со смерти мамы соскучился по домашней еде. Все пельмени магазинные да макароны с сосисками…

Максим что-то ответил, улыбнулся. Но и это был не конец разговора. Помолчав, Илья Петрович добавил:

— Как увидишь божью коровку — ну вот ползать будет где, мне скажи. Скажи! Ночью разбуди!

— Пап, февраль, какая божья коровка? Апреля дождись.

— Апреля? Хорошо бы, — буркнул он, не подняв головы от тарелки, и больше уж ничего не говорил. Закончил есть, вытер блестящие от куриного жира губы и пошел к себе в комнату.

Максим пристрастился готовить. Он видел, как отца радует какой-нибудь простой грибной суп или борщ — лоб разглаживается, с лица исчезает привычное хмурое выражение. «Глядишь, и потеплеет старик к концу жизни», — надеялся Максим.

Он приходил вечером с сумкой продуктов и принимался за готовку. Отец украдкой заглядывал в пакеты — что там? Максим уже освоил рецепт ленивых голубцов, куриных желудочков в сметане, картошки, запеченной с хеком, супа харчо. Ежевечерний праздник живота принес плоды — с брюк у него с треском отлетела пуговица.

Максим отыскал шкатулку с принадлежностями для шитья — сколько себя помнил, они хранились в голубой жестяной банке из-под индийского чая с изображением танцовщиц. Все детство он крутил ее в руках, решая, какая из девушек самая красивая. Это был важный вопрос: лучшую он собирался, как вырастет, взять замуж. Он повертел не потерявший яркости цилиндр, вспоминая, на какой же он тогда, в свои семь, остановил выбор? Нет, не помнит. Да они почти ничем не отличаются друг от друга, только застыли в разных па. Вот так и в жизни. Эта понравится, потом другая — первый брак, второй, еще какие-то отношения… И вспомнить толком нечего, все заканчивалось примерно одинаково, будто было напечатано с разных боков на одной жестяной банке.

Пуговица сломалась надвое, пришлось искать замену. Благо, танцовщицы на дне банки хранили их целую россыпь, он выбрал подходящую по размеру (пуговицу, конечно) и принялся пришивать.

Следующим вечером, когда Максим с сумкой еды вернулся домой, отец встретил его с недовольным видом. Не успел Максим переобуться, как спросил:

— Нитки ты́ взял?

Максим принес из комнаты голубую жестяную банку, протянул отцу.

— Тебе пришить что-то? Давай помогу.

Отец носил очки с толстыми стеклами, за которыми его глаза казались огромными и чуть безумными.

— Что на место не ложишь… Я сам.

А наутро — это была суббота — Максим никак не мог дождаться старика к завтраку. Обычно тот был на ногах уже к половине девятого и подолгу отфыркивался, умываясь в ванной. Время шло к десяти, позднее февральское солнце выглянуло из-за серых соседних домов, а из комнаты не доносилось ни кряхтения, ни скрипа кровати, ни шаркающих шагов. Максим забеспокоился, тихонько приоткрыл дверь в спальню и просунул голову.

Что такое?! Максим обомлел. На уровне плеч, головы и выше были натянуты нити разных цветов. Они пересекались друг с другом, густой паутиной покрывая почти все пространство комнаты. К стенам, ковру и полкам нити были прикреплены кнопками и булавками. Титаническая работа для подслеповатого восьмидесятилетнего старика! Как ему это удалось и зачем он это сделал?! Под куполом этого невероятного сплетения на кровати лежал Илья Петрович и уютно посапывал. Рот приоткрыт, рука свесилась, грудь мерно вздымается в глубоком спокойном сне. Видимо, всю ночь трудился над созданием сумасшедшей нитяной композиции и лег под утро. Возле кровати стояла шкатулка с индийскими танцовщицами — на дне среди пестрой россыпи пуговиц лежали лысые катушки.

Максим сделал несколько шагов, пригнувшись под навесом разноцветной паутины, и принялся трясти старика за плечи. Илья Петрович сонно замычал и стал отмахиваться от цепких рук сына.

— Отстань!

— Папа, да что же ты тут накрутил такое — ни пройти ни проехать?!

— Не трогай ничего! Сейчас встану.

Максим поборол желание широким движением руки смахнуть нитки, а потом сбегать в кухню за кувшином и окатить отца холодной водой. Но тут же злость схлынула, руки опустились. «Спятил старик!» Пошел к себе, рухнул в кресло, зажмурился. Горло перехватило.

Он слышал, как отец охал, потирая ноющую поясницу, потихоньку вставал с кровати, расхаживал ноги, неровными шагами, нагибаясь под нависающими нитями, шел в ванную, хлопал дверью, журчал водой, бряцал держателем туалетной бумаги. Потом донеслось жужжание старой советской бритвы. Максиму не хотелось ни шевелиться, ни думать, и жить тоже не хотелось. Ну а чего он ожидал? Либо схоронишь родных пораньше, либо дождешься, пока у них деменция наступит. Заигравшее было красками совместное житье-бытье с вкусными ужинами обернулось беспросветной тоской.

Максиму вспомнились рассказы бабушки о его деде со стороны отца. Дед и с войны-то вернулся чуть не в себе, попивал, а к концу жизни совсем сбрендил. То есть это у деда не от контузии было, а наследственное? Что же с самим Максимом-то будет лет через пятнадцать? На глаза навернулись слезы. Что у него в жизни было? Две жены и два развода, детей не родили, первая сделала аборт, не спросив. И дальше не сложилось. Две Ирины одна за другой, коротко и непонятно с Аней, — из-за чего поругались, почему расстались? И последняя — Лена, с которой не стоило и связываться, с замужней. И вот он один уже почти год. Может, со своей скучной работой он и сам стал скучным и никому не нужным? Да и зарабатывать толком никогда не умел — кому такое понравится? Теперь кроме отца у него никого нет, да и тот не в себе. А что еще? Работа в «Жилищнике», привычная повседневность — почистить зубы, постирать носки. Максим шмыгал носом и не моргая смотрел в потолок.

Заглянул отец.

— Я чай заварил.

Что-то новенькое! Отец сам сделал чай и звал Максима составить ему компанию. Заварка у отца получилась очень крепкая.

— Прямо чифирь! — попробовал улыбнуться Максим.

Отец молчал до конца трапезы. Когда бутерброды с сыром были съедены, а чай допит, он кивнул в сторону своей комнаты:

— Пойдем, что покажу, — и поднялся со стула.

Максим настороженно двинулся за ним.

Едва они зашли, Илья Петрович остановил его.

— Не шевелись.

Сам он, нагнувшись под сетью ниток, прошел туда, где у окна стояла кровать. Снял очки с толстыми линзами и, прищурив глаз как для прицела, повесил их за дужку на одну из нитей. Переплетение пришло в движение, и сверху на Максима что-то посыпалось, он замахал руками, отгоняя от лица какую-то мошкару. Илья Петрович довольно фыркнул: фокус удался. Под ноги Максиму падали спички — содержимое целого коробка теперь валялось на полу. Вот так «мошкара»! Он задрал голову: над ним болталась прикрепленная к нитям пустая картонная коробочка. Отец наблюдал за его недоумением и криво, одной стороной рта улыбался.

— Вот так это работает!

— Хороший аттракцион у тебя получился, пап! — Максим пытался обернуть все в шутку. — Вот что значит инженерное мышление!

Илья Петрович посмотрел на Максима, будто что-то хотел добавить, но только махнул рукой:

— Ну все, оставь, отдыхать буду.

Максим вышел. С головы его сыпались спички.

На следующий день, когда солнце уже садилось, Максим, выглянув в окно, увидел, что серая корка наледи на тротуаре начала таять, а по стеклу над чахлой геранью ползет маленькая, по одному пятнышку на правом и левом крыле, божья коровка.

Вот тебе и конец февраля!

Тут же вспомнилась просьба отца. Есть свои плюсы в немногословности: если уж что сказано — накрепко врезается в память. Отец сидел за кухонным столом, склонившись над брошюркой сканвордов.

— Пап, там божья коровка. С весной тебя!

Илья Петрович поднял голову, и взгляд его поверх очков был странный и пугающий, будто он смотрел в бездну. Еле заметно мотнул головой и хрипло буркнул:

— Угу.

И больше ничего не сказал.

Снял тяжелые очки, положил их стеклами вниз, потер глаза.

Прошло довольно много времени, когда Илья Петрович поднялся и посмотрел на Максима, посмотрел пристально, настойчиво. Максим заерзал на стуле:

— Что, пап?

— Пойду полежу.

В дверях кухни он обернулся:

— Женщина тебе нужна. Тяжело одному будет.

Наутро Максим обнаружил отца мертвым и уже остывшим, сердце остановилось во сне. Рот был скошен, глаза закрыты, вероятно, он даже не проснулся. Максим укрыл его одеялом по самый подбородок, сам не зная зачем, и сел на краешек кровати. «Вот же только вчера разговаривали… А я ему про весну, про божью коровку...» — вертелось в голове.

Начались унылые хлопоты: скорая, морг, агент ритуального бюро, при разговоре то и дело потирающий руки и похожий на большую черную муху… Максим не чувствовал ужаса и детской беспомощности, как после смерти мамы, — только камень внутри, давящий на грудную клетку. Теперь он совсем один.

На третий день тело кремировали. Место в колумбарии рядом с урной Веры Андреевны было давно забронировано и оплачено отцом. Эти заботы — неприятные, тусклые — лишили Максима сил. Вернувшись, упал на нерасправленную постель и отключился.

Утром он разлепил веки и тут же зажмурился. Потер лицо ладонями. Опять открыл глаза. Что это? Не пил же вчера. Перенервничал?

Перед ним все рябило, он не узнавал комнату. Бледные линии пересекали пространство в разных направлениях, простираясь за пределы стен и потолка. Их были сотни, тысячи, они чуть различались по цветам, были полупрозрачны и не мешали видеть шкафы, тумбу с телевизором, груду книг возле письменного стола, хилую герань на подоконнике. Божья коровка сидела на листке. Одна из линий-нитей, начинаясь из ее тельца, уходила за окно.

Максим провел рукой перед лицом, рука прошла через полупрозрачные нити беспрепятственно, как через воздух.

«Что-то с глазами...» — испугался Максим. Он еще раз провел перед лицом рукой, очень медленно, и ему показалось — пальцы чувствуют легкое прикосновение, как к паутине. Максим остановил руку в воздухе и тронул одну из нитей, та будто отозвалась, проявилась заметнее, налилась цветом. В голове Максима вспыхнула картинка, она была связана с линией, являлась продолжением ее. Максим всмотрелся. Ферма в сельской местности, большой хлев, возле него развалилась рыжая собака, сытая, довольная, перепачканная в грязи, а в подсобном помещении рядом начинается пожар. Максим потянулся взглядом вдоль нити в другую сторону и увидел какого-то азиата с пучком сальных волос, сидящего за пианино и наигрывающего мелодию с таким перекошенным лицом, будто его сейчас стошнит на клавиши. Ничего не понятно! Максим отдернул палец от нити, и она потускнела.

Он медленно сел, ожидая, что ему придется прорываться сквозь это сплетение, но не почувствовал даже легких прикосновений: густая и одновременно бесплотная сеть ничуть не мешала двигаться. Голова не кружилась. Он встал, в гуще полупрозрачных нитей прошел через комнату и оперся на подоконник. За окном было все то же: нити заполонили все вокруг, уходили в небо, тянулись между домами, как бесчисленные провода или тоненькие следы от самолета. Это странным образом напоминало то, что его старик накрутил недавно в своей комнате. Но Максим ощущал паутину совершенно иначе — она была живая, как грибница, как скрещение ветвей гигантского дерева, как отражающая солнечные блики рябь воды.

Он трогал нити — и они откликались на его пальцы. Яркие вспышки — картинки, картинки, картинки, сменяя одна другую, вспыхивали перед глазами, множились... Свет слепит глаза, ничего не видно… вода стекает в подвал по заплесневелым стенам, двое копошатся внизу… муравьи тащат дохлую зеленую гусеницу в узкий лаз… приборы показывают перегрев, стрелка в красном секторе… собака скалит зубы на ребенка, он плачет… цапля вспорхнула с отмели… узбек молится, уткнувшись лбом в красный коврик… она не сопротивляется, она напугана до немоты, он прижал ее к стене… занавеска колышется, тикают часы… жираф лежит у дороги, большой глаз смотрит, вокруг мухи…

«О, господи, папа, почему ты меня не предупредил?!» Казалось, голова разлетится на тысячу осколков.

«Женщина тебе нужна, тяжело одному будет!» — последние слова отца наполнились новым смыслом. Не просто одному — а с этим всем — вот о чем он говорил!

Следующие двое суток Максим провалялся с температурой, почти не спал, ничего не ел. Голову распирало изнутри и сжимало раскаленными клещами снаружи. С закрытыми глазами он чувствовал себя чуть лучше. Не видеть их, зажмуриться, сделать вид, что они ему только приснились. А что, если так и сделать? Не замечать нити, считать оптическим обманом?

На третье утро Максим проснулся совершенно здоровым, ничего не болело, голова была легкой. Не торопясь открыть глаза, он вслушивался. Даже с сомкнутыми веками он чувствовал, как нити живут своей жизнью вокруг него. Он может видеть их внутренним взглядом, если захочет.

«Папа, у меня столько вопросов к тебе, но куда их теперь… Что же ты мне ничего не рассказал?»

Только сейчас Максиму пришло в голову: а как складывались отношения сошедшего с ума деда и отца? Может быть, Илья Петрович стал таким — угрюмым, замкнутым — из-за него? Крепко пьющего, с поехавшей крышей, которого он — что? Боялся? Стыдился? Ненавидел? Про деда Максим слышал немного и только от бабушки: воевал, был контужен, вечно в облаках витал, все что-то мерещилось ему в небе. Теперь Максим знал — что. Теперь он и сам видит…

…Здесь сухой лист слетел с дерева — а там маленькая собачка чихнула, официант принес замерзшему посетителю чай с облепихой — и лифт в высотке Москва-Сити снова заработал, в Лос-Анджелесе грузная черная женщина залепила пощечину дочери-подростку — а в Омске ураганный ветер уронил рекламный щит на старенький Форд, Боб Дилан сочинил новую песню — в Тихом океане активность вулкана образовала маленький остров… Все связано-пересвязано, мелкое и большое, натянется одна нить — и где-то далеко что-то сработает, повернется иначе. Изменится. Приведет в движение другие нити. А разом все взглядом и не охватишь.

Красивые картинки — и что? Если он захочет развлечься, сериал посмотрит.

Почему это необыкновенное зрение досталось Максиму, а не кому-то другому — биологу, художнику? Или главе какой-нибудь страны? Вот ему бы точно это понадобилось, он бы смог разобраться и применить с пользой. А Максим не хочет управлять миром, ему плевать, что там в Лос-Анджелесе! Ему вообще ничего не нужно — только забиться в угол, ничего и никого не видеть. Тоже мне дар! Сначала он свел с ума его деда — что было с этим делать деревенскому парню с восемью классами образования? Потом перешел отцу — и вон как тот высох и зачерствел. А теперь этот дар наверняка что-то плохое сделает и с Максимом. У него и так ничего хорошего нету. Осталось только увидеть божью коровку или другой знак, как это было у отца, и понять, что скоро умрет. Отличный бонус! Вот спасибо-то! Зачем Максиму знать, когда он помрет? Помрет так помрет. Хоть завтра!

Максим ходил по квартире, отмахиваясь от нитей, скорее из раздражения: двигаться они не мешали. Надо возвращаться к нормальной жизни — сварить гречку, сосиски и позавтракать. И на работу идти.

Пока он ел, глядя в окно, то и дело пытался почесать спину, но рука никак не могла найти нужное место. Он встал, чтоб было удобнее дотянуться, оглянулся и увидел нить, не похожую на остальные — она светилась розовым. Странное дело — зудела не спина, а эта самая нить, будто продолжение его тела. Максим потянулся всей пятерней и дотронулся — чесаться тут же перестало. Нить завибрировала.

Едва коснувшись нити, Максим узнал, что у него есть сын.

А он почти и не вспоминал ту историю трехлетней давности. Анна, худая, обидчивая, вечно чем-то уязвленная женщина со светлыми крашеными волосами, с усталой синевой вокруг глаз, на год то ли старше, то ли младше него. Они разошлись нехорошо. Он, если честно, не особо был огорчен. Все же пару раз написал ей, пытался помириться, но она ни разу даже не ответила.

Он прикоснулся к нити и увидел: она родила от него, ребенку теперь уже больше двух лет. Ничего ему не сказала, Анна, Анна! Как же так?! Максим видел сына четко и ясно — белобрысый малыш, он появился на свет с заячьей губой, но детский хирург-косметолог сделал так, что почти ничего и не заметно, даже симпатично, чуть необычная форма рта. Бледный, с синевой под глазами, как у матери, а в глазах-то будто уже все скорби мира… Словно заранее знает, какое наследство получит от отца.

Максим глубоко вздохнул, почувствовал слабость и стал терять равновесие. Инстинктивно попытался схватиться за нити, они, конечно, не могли удержать его — он чуть не упал. Рассмеялся над собой, но тут же ему захотелось плакать. У него есть сын! На этого худенького мальчика после его, Максимовой смерти (а вдруг он умрет рано?!) все перекинется, все эти нити, связи, картинки — ему придется с этим жить!

«Это меняет все, это меняет все, это меняет все, это меняет все…» — повторял Максим, как заведенный, и ходил, ходил по квартире.

Он сделает все по-другому! Он найдет сына и всегда будет рядом, он уговорит Аню… Он вырастит его с любовью, будет разговаривать с ним обо всем на свете, будет наблюдать и исследовать эти нити и что-то сможет понять! У его сына все будет иначе, не так, как у него самого, а так, как должно быть!

Максим набрал номер Анны. Холодея все больше после каждого гудка, он считал их: первый, второй, третий, четвертый…

И тут она ответила.

— Аня, пожалуйста, давай поговорим! Я знаю про ребенка…

…Она не бросила трубку. Их разговор длился почти час.

Марк. Его сына зовут Марк.