Водолаз

1

 

Весна. Потеплело. Обнаглевшую Москву покидали прошлогодние однокурсники. Три года подряд они выбирались на майские в походец. Ни Западная, ни Восточная, ни, конечно, Южная МО им не зашли. И вот на последней, выпускной, весне они угадали Северную область. С нее и надо было начинать, куда не стыдно возвращаться, где мягкая вода и свежий воздух.  И последняя поездка друзей перед выпускным не смешается с прищуренными от пива хануриками и визгливыми фикспрайсовскими семействами.

Всегда трезвый Арсений застегнул протез, дохромал до минивэна и поехал забирать друзей: Соню, Валю, Лешу, Колю, Елену с ее новым, вставшим, по всей видимости, на якорь, женихом.

Покидая апартамент, Валера подумал, что страх от протекающего крана — стихийная противоположность прежнего страха. Теперь не спалить свое и соседское жилище боязно, а затопить. Затем надвинул дужку наушников на темя и позволил идиотской гробокопательской песне дребезжать в одиноком объеме. Настолько Валере было погано… Веселая будет природа… убедился Арсений, усаживая друга подальше от Лены и вставшего на якорь жениха. Валера поздоровался со всеми через наушники — как через перчатку. Везся и помалкивал.

 

2

 

…При участье Кемерона

 я поеду в Комарово.

 Мы за то, чтоб в море синем

 не дичали корабли… —

 

пел Валера, сидя на вековом дереве.

Осенью в крону хлобыстнуло молнией. Мне хочется думать, что перед смертью дерево ощутило мелкий душеобновляющий трепет и зубную боль. И такая расслабленная — да, это была ива — она подпала под ветер. Корень, выпроставшийся из песчаного берега, и за ним другой, подлиннее, потом еще один, соседний, потом еще, но уже противоположный, и дерево, изгибаясь и вывертываясь, рушится. Медленно съезжает в реку. Друзей не волновала перемена.

Только Валера, уже в сумерках, когда поставили палатки, открыли двери и задрали багажник Сениной машины, чтобы станция Монте-Карло звучала громче, несколько минут оглядывал и обстукивал кору, желая найти сердечко, в которое были втиснуты «В» и «Л», и так напоминавшие верхнюю и нижнюю половины валентинки. Это было точно то дерево, потому что — вон — торчала в ветвях тарзанка из цепи и велосипедного руля.

Но (словно бутерброд на масло) дерево завалилось на отметину. Валера пощупал в кармане открывашку, чтобы нацарапать заново, но — слава Богу — мимо прошла Лена со своим бутюгом под руку, прижимаясь щечкой к волосатому плечу, и сказала… вот бы рыбки сейчас, вот бы рыбки, заюш...

И заюша достал откуда-то из подмышки розовый пакет, раздвинул белые складки, побегал пальцами внутри и вынул воблу. И, улыбаясь, треснул рыбкой по стволу. Лена схватила рыбку и помчала, припрыгивая, к лагерьку, оглядываясь на заюшу.

Никому в компании не понравился этот молчаливый основательный богатый человек. И однокурсником их не был. И не общался. Только хмурился в пути, вникая в их воспоминания. И все следил за глазами и ногой Сени, нечувствительно выжимающей газ. Но что поделаешь. Валерка потому и напился, и голосил никому неслышные каламбуры, что ничего не поделаешь. Иначе бы он, конечно, вновь пробороздил глубокие царапины в валентинке.

Он наорался. Сунул гитару в салон. Ребята сидели у костра. Подошел к ним и сел между Лешей и Соней. Леша хрустел длиннющими семечками и отцыкивал шелуху с подсознательным спокойствием, доставшимся нам от прачеловека, для которого подобный хруст, но жучками, значил, что не сдохнет. Соня затягивалась самокруткой, от которой остался уже крошечный рыжий сапожок.

Как раз тогда, когда подошел Валера, она затаивала дыхание. Увидев его, улыбнулась, но воздуха не выпустила; горели карие глаза. Она вдруг обхватила его голову и тесно поцеловала, выдохнув дым в него. У Валеры зазвенело в мозгу, огонь и лица заплясали. Он стал вертеть шеей, и Соня слегка надавила ему на висок. Он обмяк. Лопатками ощутил ее колени, и, поерзав, сдвинул спину на песок, чтобы лечь на них головой. В небе дрожали звезды. Соня гладила его лицо. Слышался Колин рассказ

…Когда похолодало, ему стало легче.

Гена отказывался от медицинской помощи. О веществах и близко не было речи. Это ведь с них и началось. Я слышал, что в Коране написано о стражниках, помещенных в грибы, с которыми нужно поладить. Гена, видимо, не поладил.

Однажды пришел в храм, встал между дверями и церковной лавкой. Ему полегчало от запаха и цвета, и от того, что нужно было сосредотачиваться на словах, возводивших красивое, похожее на скелеты древних рачков, строение, но потом он услышал откуда-то… свечечки восковые. Забрус... И ему представились пчелиные соты, а потом и осиные гнезда. Он выбежал, расчесывая торцы ладошек и горло, и рухнул на заднее сидение ожидавшей машины, держа правую руку так, словно в ней разорвался пистолет…

Он боялся раздеваться. Не мылся. Сходил с ума во все более одинокой жизни. Незадолго до ремиссии трипофобии — как раз на Новый год — брат подарил ему пять часов моей режиссуры. И мы решили снять о нем мини-сериал. Я поэтому так много и узнал про Гену. Он пригласил меня в гости. Квартира на Лубянке. Шел ремонт. Я подарил его жене конфеты: фундук, словно метеорит, врезался в шоколад, и секунды этих столкновений застывали, образуя остролистые тазики, в которых торчал орех. Она кивнула, улыбнулась и накрыла коробку полотенцем.

Под Рождество Гена понял, что не выкарабкается. Водку пил, обеззараживая себя изнутри. Его немного еще успокаивала статейка, памятная с детства, о том, что несколько алкоголиков самовоспламенились… Если так...думал он... то никто во мне не поселится. Это же как в соломенной избушке на солнцепеке…

Но, в принципе, он приобрел неизбывное убеждение, что у него под кожей уже сидят маленькие одноглазые червячки и ждут момента, чтобы проклюнуться.

Когда он закрывал глаза, то ясно видел, что на краю его ладони — твердая лиловая опухоль, испещренная шишка, из пор которой выглядывает что-то такое же твердое, но желтое. О члене он старался не думать. Не спал с женой. Не включал света. Лежал лицом к стене и плакал.

Десятого января его жена отвела их маленького Сашу на вечеринку по случаю конца зимних каникул. Саше купили детализированный костюм шерифа, и мальчик был очень рад.

Потом я видел запись с их домашней камеры.

В огромном черно-зеленом зале стоит софа. На ней в одинокой позе лежит человек. Ни с того ни с сего он вспрыгивает на ноги, бросается в угол, пугая двух собачек, дремавших там. Они тут же раздракониваются. А человек копошится под самым веком камеры, роется в каком-то шкафу.

Потом достает маленький револьвер и направляет его дульце себе между глаз. Видимо, он хотел не просто умереть, а разрушить мозг и глаза, чтобы, не дай Бог, не перенести свое состояние на тот свет.

Вы представляете барабан револьвера? Шесть отверстий для патронов.  И знаете, что он увидел перед щелчком? Он увидел, как прямо ему в лицо, окруженные глубокой пыльной темнотой, слегка выглядывают тупоголовые пули с пятнышками по середине. Это зрелище ничем для него не отличалось от пестика лотоса, или насадки душа, или пузырьков на фруктовом льде. Разве что те образы возникали в уме, то есть тускло, по ту сторону глаз. В сущности, его призраки никогда не показывались на глаза. А эти тупоголовые пули, проклюнувшиеся из барабана, были наяву. Стояли перед лицом, как бы выбивались наружу, на него: чтобы, взвизгнув теми собачками, укусить и заразить.

Гена отшвырнул револьвер, побежал в ванную и долго, долго тер глаза, и, наверное, ослеп бы, но подоспела жена…

 

3

 

…Эдик… орала Лена… Эдик…

Просветлело внезапно, словно в стакане для кисточек переменили воду.

Заботливая чья-то рука накрыла Валеру полотенцем. По берегу ходила Лена. Стакан упал на нее и заслонил… Опохмелись… пробасил Сеня, сидевший за спиной, и вытер холодную руку о шею Валеры. Тот вскочил, словно было от чего отмахиваться. И по старой привычке делить утро с Леной побрел к берегу. Она щурилась: выглядывала что-то.

…Чего там?.. Эдик… Кто?.. Лена посмотрела на него… А. Ныряет?.. Минуты три назад пропал… Пропал?.. Не знаю. Все спали, а я увидела, когда он заплыл уже далеко… И она снова сосредоточилась, как будто бы даже внюхиваясь.

Из воды вылетела темная бутылка. Голова Коли показалась следом. Потом — Сони и Леши. Они старались нащупать огромное тело, которое, кажется, надрывалось в последних спазмах, но не могли.

Глубже всех занырнул Коля: теплая мутная вода внезапно охладилась, и света стало меньше, чем воздуха. Он попал в слой настоящего страха и, с трудом его оборов, совершил еще один рывок, и пальцы его окунулись в ил, словно в затылок прогнившего чудовища. Тогда он вытолкнулся.

Друзья были встревожены, и еще пару минут оглашали реку именем потонувшего, словно стоял Посейдонов день в детском лагере, а он был Посейдоном. Вода около Сони слегка провалилась. Всплыла голова Эдика с крутым иссиня-рыжим порожком от шеи к затылку и углублением у макушки. Лена рванула ему навстречу.

…Зачем так надолго, я волновалась… сказала она. Он молчал. Из глубины подплыли друзья… Мы думали, ты утонул… сказал Леша… Перепугал нас… докончила Соня… Ну что же? Что же ты делал?.. Я… сказал он… ставил раколовку…

И друзья направились к палаткам и подстилкам, игнорируя Валеру, не принявшего участия в этом идиотском, а главное, как ему показалось, несчастном случае.

Случай сплачивал. В поисках его, собственно, собираются старые компании (ради дружбы собираются по двое или по трое). А Валера безнадежно выпал.

Правда, Господь послал ему второй шанс.

У Сени пропал протез.

…Немецкий!.. суетился он, ползая по лагерю… Я вечером отстегнулся, и ногу в полотенце замотал, а то раскалилась бы с утра на жаре. Утром Вальку поднял и сам хотел встать, посмотреть, что вы там наплавали, и все… так он пояснил и снова начал бить полотенца и покрывала… А что датчик? На современные сейчас устанавливают... спросил Эдуард… Да. Но нет сигнала. Кто последний спать лег?.. Я… сказал Алексей… Кто-то еще на речке был?.. Дети какие-то на мопеде… Все, хана им… и он, опираясь о бампер, поднялся. Валера юркнул ему под руку, чтобы поддерживать… Валера, со мной поедешь. Лех, не обессудь… Арсень, не надо… сказал Коля… Ничего такого. Леху не беру. Будем разговаривать с их родителями… Арсень, колес на тачке нет…

Машина даже не заводилась.

Пропало еще по мелочи и по горечи: гитара Валеры, узорчатая трубка Коляна, туфельки Сони; у Лехи, Лены и ее жениха не пропало ничего, но подозревать их было бы глупо.

Эдик вызвонил пятерых своих братьев…Эй, на шхуне, лом не проплывал?.. несколько раз повторил… на развороте… а когда Сеня поправил… да пофиг, пусть по прямой едут, мост обычную машину выдержит. Это нам на разворот пришлось… Он кивнул, немного оголив клычки, но исправлять не стал… они на грузовике. Колеса же… пояснил он, сбросив трубку. И братья уже мчали с новыми покрышками.

Ближайшее село было небольшим, но обивать пороги с несуразными обвинениями стоило, действительно, только с нашхунями. И потому друзья ждали.

 

4

 

…Коль, а что это за историю ты вчера рассказал… спросил Валера, когда уже нечего было спросить… Про бомжа и тележку?.. Нет… Про Толстого и стиральные машины?.. Д-нет, про мужика, который застрелиться не мог?.. Что? Не было такого… Ну, блин, про трипофоба, которому казалось, что из него черви полезут?.. Фу, п-п-п-п-п-п-п-п-прекрати… вмешался Эдик, макнувший горбушку батона в глубокую консерву… Делов такого не было… сказал Коля… Это просто ты гниловатый… сказала взведенная Лена… Не говори мне такого, поняла?.. ответил Валера.

Эдик выдохнул и сказал… Так, я понимаю, что м-мы с-сейчас на эн-нервах… и он мороснул слюной себе на грудь… но д-давай, чтобы таких слов т-типа «поняла», н-н-не было. Хорошо?.. Ты вообще заткнись, падальщик-чудила… Мы не будем ссориться… сказал Алексей. Его лицо, помятое в боях на голых кулаках, было очень, соответственно, мягким и умиротворяющим: светлые брови почти отсутствовали, верхняя губа чуть приподнята в право, на переносице — нежные ямки, словно из них вылетели облачка. Он захотел рассказать

…Я, знаете, когда в последний раз на нервах был? Перед прошлым турниром в лиге «Тяжба». У них задумка такая была, суперруское движение. Например, не «экс-чемпион», а «эх-чем-бы-он» говорили. У публики спрашивали: эх, чем бы он занялся, если бы не дрался. Публика выбирала ответ из списка: уборщик, строитель, курьер, дружинник в метро, листовщик, сторож в храме и еще какую-то ерунду. И проигравший обязывался работать так целый год: в контракте у бойцов были прописаны фирмы, куда их в случае поражения определят.

Мне предстояла защита титула (они переименовали его в тютельку).  А я только с шиномонтажки свалил. Вообще не хотелось ничего, кроме спорта. За неделю до боя тренер видит, что я пропадаю, огрызаюсь. Спрашивает меня… что ты… Я говорю типа… бабла поднять надо побыстрее, а то хрен знает куда засунут… Лешка, какое бабла. Ты лежать сейчас должен и думать о бое. А ты горишь… И я пошел развеяться. И пришел в боулинг. За вечер в итоге шаров сто закатил. Тяжелых, которые выбивают кегли зараз. На следующий день пальцы и запястье правой руки превратились в корягу, зашнуровываться — боль. Вот тогда очень нервно стало, тем более, когда тренеру сказал… Но ты победил?.. уточнила Соня… Ох, еще б. Но до сих пор, когда шары для боулинга вижу, представляю, что в дырках мои пальцы торчат, а я рядом полы одной левой рукой натираю…

Валере почудился подвох. Уже вторая трипофобная тема. Он встал и ушел в темноту. За ним неохотно пошла Соня.

…Ты на него больше не наезжай… успела она услышать голос Сени… Да… похрустывая, присоединился Леха. Сеня продолжил… мы сюда с Валеркой сто лет ездим, а тебя так, через Ленину постель пропустили, и общее твое впечатление не одобряем. Ты, кстати, что заикаться начал?.. Эт-то, когда в-в-выпью, тик промелькивает… и он снова плюнул краем губы, затаив обиду.

 

5

 

Только у кромки слегка синело, а так — чернота. Что-то рябило в воде… Ребята уже далековастенько… подумал Соня и вдруг ахнула, ударившись голенью о какой-то ствол.

…Осторожнее… сказал Валера, когда она упала на него…

Потом он отошел в речку, чтобы ополоснуться, а Соня — вся в песке — перекатывалась на спинке и смотрела созвездие. Когда он вернулся, она уже была готова к робкой нестабильной перековке… Нужно ли было огрызаться, милый, агрессировать… О, ты заметила, что это, по сути, однокоренные слова? Как стресс и стряслось… Нет. Но при чем здесь слова, Валя? Ты же видишь, Эдик особенный человек, странный. Хотя Лена и не могла найти другого, в смысле не странного, и слепому видно, что он аутист, но я почему-то до последнего надеюсь, что этот более вменяемый. Вменяемей тебя, по крайней мере… Она взвизгнула…Чтоэточточтоэто!.. Это рак, дорогая. Он сидел под веточками ивы. Видишь, я тоже умею ловить раков, но никого не заставляю нервничать… Соня тут же успокоилась и даже нащупала колючий хвостик, чтобы погладить. Рачок пятился к ее щекотной косточке… Как жалко дерево. Вот бы обернуть время вспять. Какое замечательное студенчество. Да и теперь — посмотри на нас — все хороши. Леха чемпион по кулачному бою, Сеня протез за три миллиона может себе позволить, Коля…

Валера озлобился, перестал слушать. Он, хотя и не бедствовал, но постоянного счастья — то есть успеха — еще не знал.

Конечно, в пересказе чужой успех — особенно легкость пути до него — неправдоподобно приукрашены, однако, что уж тут — здравомыслием зависть не заслонишь.

Валера уже вступил в тот возраст, когда была пора чертыхаться, кайфовать и цепенеть в труде над неизгладимой книгой. Но вдохновение на роман его не посещало, и он разменивался на тугопечатаемые стихи и хорошие, но все-таки, рассказики

…Может быть, расскажешь уже, почему с Леной порвал? Вы же были такой страстной парой… У нас ничего не было… угрюмо сказал Валера… Да брось ты, не верю... В один чудесный день мы так сладко обнимали друг друга, что я решил оголить сердце перед ней, понимаешь? Ну как Толстой… Ты изнасиловал ее в такси?.. ужаснулась Соня… Нет. Образ Толстого, что, навсегда отравлен для вас?.. Соня ничего не ответила… Я показал ей свой дневник…

…Пойду проверю твою раколовку, Эдик… сказал Леша, потому что Сеня спал, а Лена о чем-то шепталась с Коляном. Эдик играл на телефоне в гонки… Н-ну п-п-пробуй… сказал он и поднял глаза, в которых отразилась авария… Вон, б-бутылка блестит…

…Ладно, что он дом в детстве спалил. Ладно, что из лука в девочку выстрелил. Ладно, что в армии паренька какого-то под кроватью завязанного оставил, так что бедолаге чуть самоволку не объявили. Так он еще и баб сколько! В дневничке было написано не просто, с кем, ну, как Донжуанский список, а сколько раз и куда… Ничего себе… мотал головой Коля… Да. Но, блин, что за человек, рядом с именем нашей Сонечки стоял страшный знак примерного равенства, а числа не было. Когда я увидела волнистые черточки, похожие одновременно и на ленты матроски, и на платочек, которым машут вслед мобилизованному, и на складки постели, и на завивающийся след от шин, едущих по скользкому серпантину, а главное, они похожи на самое большое число этого списка, я поняла, что он любит одну только Сонечку, и ушла из его жизни, хотя мы вместе снимали квартиру пять лет — брат братом, сестра сестрой — а вы даже не верили, что мы не вместе. А это правда. Хоть последний год мы очень хотели, ну, полюбили друг друга, короче… Жесть. Но теперь, я надеюсь, ты счастлива. Эдик хороший парень… Да, но...

…Кто это мельтешит… проснулся Сеня… Убавил бы ты звук и яркость, гонщик… Да, милый, сделай, пожалуйста, потише… Лена жалостливо посмотрела на Сеню… Дело в том, что… Ну да, прямо называйте. Кар эксидэнт. Там и поколечился… сказал Сеня и повернулся ко всем спиной

…Не знаю… говорил около погибшей ивушки Валера… какой-то он псих…

И действительно, Эдик отложил телефон. Он встал прямо за спиной засопевшего Мити и захлестнул голень, очень мускулистую, так что она исчезла. Он сделал ладонью жест иллюзиониста, означающий, что с кроликом все в порядке, что ассистентка не проткнута насквозь, а потом отвел руку за спину и развернулся бочком.

Лена и Коля уставились на него. Ветер шевелил мусорный пакет в районе утерянной Сениной пятки.

Эдик махал свободной рукой в фигуру из сцепленных руки и ноги… Лена, п-прыгай, типа ты тигр, п-прыгай… Лена весело посмотрела на Колю и прыгнула в кольцо… Теперь т-ты, К-к-коля в ко-колечко… Коля прям покатился со смеху. Но чтобы не смеяться в цвет, он вспомнил пустоту под Сениным бедром. Ему представился золотогривый зверек по имени Смешинка, который барахтается в обочине, тянет ручки, а рядом горит машина, и кровь вперемешку с рваниной штанов накрывает Смешинку

…Коля, д-давай… за этим человеческим снарядом — прямо в кольце, как в телевизоре — призывно махала Лена, ну же, мол, так надо. Но Коля отказался… П-п-п-ожалуйста, друг. Ну очень н-надо!. Лена, он не н-н-н-намерен меня в-в-в-в-еселить. Я вам тогда шоу покажу... и убежал за машину.

 

6

 

Послышалось шлепанье по песку. Леша подошел как раз в ту секунду, когда Эдик скрылся во тьме. Сказал, вытираясь… не смог донырнуть. Но веревку пощупал — не поднимается. Много, значит, набралось. Э, где этот раколов?.. В кусты, похоже, побежал. Лена, ты кого, блин, нашла?.. Вон он бежит… сказал Леша, включая дальний свет на фонарике… к дереву… У него ведро-туалет в руках. Валерка с ним дерется, бежим!

Коля, Алексей и Лена рванули к иве, а осоловелый Сеня принял фонарик и остался с лучом.

Валера не позволял Эдику плеснуть из ведра на ствол, взмахивая перед ним цепью, служившей некогда для тарзанки. Соня кричала.

Когда друзья подоспели, дерево уже облили.

…Ты чего, милый, милый. Все хорошо, иди ко мне, поцелуй… И Лена почувствовала, что изо рта у Эди прет бензином.

Коля развернул Эдика лицом к себе и, подняв от негодования брови, затряс указательным пальцем перед его лицом… Ну что ты, на хрен, делаешь. Ну ни ума, ни фантазии… Эдик плюнул ему в глаза и одним махом откинул далеко от себя. Затем вынул что-то из кармана и с кратеньким иком швырнул в дерево. Оно мгновенно занялось.

Друзья отбежали… Он в ведро бензина отсосал… догадался Валера и потаенно макнул цепь в огонь, чтобы как следует хлестануть неистово хохочущего Эдуарда, когда все отвернутся, или обжечь его — ну хотя бы.

Леха заметил, видимо, это и сказал… не сметь... Он ясно понимал: проломленная голова этого дебила = проломленные головы всей честной компании, если его братья, которые вот-вот уже приедут, от того же родителя, что и он.

Коля встал, потирая глаза. Соня заметила, что он не в состоянии проморгаться, и повела его к воде — промывать. Но в этот момент Валера, черт бы его побрал, решил не слушать Леху и замахнулся цепью. Она посекла огромное ухо Эдика.

Но прежде — промелькнула совсем рядом с лицом Коли, и жары в звеньях было достаточно, чтобы, не соприкасаясь с кожей, воспламенить капли бензина, которые плюнул истерический Эдик.

 

 

7

 

Утром приехали братья, или нашхуни. Никаких покрышек у них не было. Один из них грубо спросил, где раколовка, а второй, не дожидаясь, пока Эдик сообразит, указал на буек пивной тары.

Третий элементарно разделся, вытащил из багажника лебедку и сплавал к буйку. Алексею, Соне, Лене было не до этого. Они ждали скорую.  А Валера догадывался.

Тачка медленно отъезжала и тянула что-то из воды. Через пару минут она вытянула несколько здоровенных пакетов и укатила с ними за поворот в кусты.

Когда Лена отошла от Коли и сунулась туда же, ее окоротили… не лезь... Четверть часа, и — о чудо — братья стали выкатывать колеса, потом коробки с — выяснилось — аккумулятором, магнитофоном и всем, что можно отъединить от машины. Затем принесли гитару, трубочку и наконец, замотанный в полотенце, словно то был подохший кобель, протез.

Потом они позвали Эдика. Четвертый брат говорил… ты что за разворот устроил? Так повторял — разворот, разворот, будто реального наворовал. Куда мы это денем. А тут еще и инвалиды… и безногий и слепой сразу. Дуй в тачку… Вы хоть не военные?.. спросил пятый. Потом один из них обратился к Лене… Ты с ним?.. Она ничего не ответила, и машины, отъезжая, зашипели прочь. Так закончилось приключение с посрамленным водолазом.

Рак уполз обратно. Дерево сгорело верхней частью вдоль, а нижняя оставалась в сырости, так что Валера сумел перевернуть ствол.

Машина была оживлена, и друзья укатили в больницу. Между Леной и Соней сидел Валерка. На коленях он вез черный пенек, а на пеньке было вырезано сердечко с инициалами «В», «Л». Пенек этот при случайном касании напоминал голову, отрубленную у самой его чистой любви.

 

8

 

Позже мы встретились с ним на Тверской у шаурмечной. Лицо мое зажило, но левый глаз был поврежден на 40%. Я вставил датчик, так что из глазницы торчал маленький робот. Видимо, поэтому Валера после односложного извинения спросил, зачем я это затеял — вспомнил. Я спросил… что затеял… Он накатил пористую губу на бурундучью спинку шаурмы, да так, что она остановилась только на пальце, всхлюпнул соус и бросил на меня косой вкрадчивый взгляд… Рассказ про трипофоба… В смысле, рассказ про трипофоба… Потом еще и Леху подговорил. Ваши истории были объединены одной чертой: что-то высовывалось и всовывалось в дыры. Ты полагал, меня это напугает?.. Я засмеялся… да там ведь не только ты сидел, чудик… А то другие слушали?.. Вообще, если хочешь знать, то скажу. Я считаю это у тебя на фоне расставания было. Ленка с другим. Да. Вот у тебя и мотив фрикций мелькал. У меня такая версия. Знал бы, что ты нес во время этого рассказа — после того, как София тебя гашеным дымом поцеловала. Ты, кстати, как — с ней?.. Втроем… сказал он. Мы попрощались. По лицу было видно, что моя версия с фрикциями его поразила. Произвела впечатление.