Анонс

ИЗ ЛЕТОПИСИ «НОВОГО МИРА»

Сентябрь

40 лет назад — в № 9 за 1985 год напечатан рассказ Виктора Астафьева «Жизнь прожить».

60 лет назад — в № 9 за 1965 год напечатаны повесть Дж. Д. Сэлинджера «Выше стропила, плотники!» и его рассказ «Хорошо ловится рыбка-бананка...» в переводе Р. Райт-Ковалевой.

70 лет назад — в № 9 за 1955 год напечатана повесть В. Пановой «Сережа».

90 лет назад — в №№ 9, 10, 11, 12 за 1935 год напечатан роман Леонида Леонова «Дорога на Океан».

НОВЫЙ МИР 9 2025

СТИХИ

Александр Кушнер. «Десять стихотворений»

Первый осенний выпуск «Нового мира» открывается стихотворной подборкой Александра Кушнера, которая посвящена осмыслению поэзии и ее места не только в жизни самого художника слова, но и в целой истории человечества – от античности и до наших дней.

Фет не думал о том, что его фамилия
Хорошо рифмуется: цвет, привет,
И рассвет, и так далее, изобилие
Рифм, конца им не будет, нет.

Блоку тоже вполне повезло, воистину
Тут и Бог, и пророк, и венок, и слог...
Пастернак, не задумываясь, неистово
Брал и бак, и табак, то есть все, что мог.

И верстак, и врастяг брал и не зачеркивал.
Есть ли слово такое, судить не нам.
Мандельштам же фамилию свою «чертову»
Не любил – и напрасно: мечтам, цветам...

С Пушкиным все не так, и не знает Лермонтов,
С чем рифмуется, бурю любя всерьез.
Неужели же только с каким-то вермутом?
Да и пил ли он вермут – еще вопрос.

Андрей Нитченко. «Твой собственный Шекспир»

У Блока аксиомой звенело «Только влюбленный имеет право на звание человека», у Андрея Нитченко – «Влюбленный никогда не врет». Первая публикация автора в «Новом мире» – поэтическая подборка, звучащая тихим гимном любви и единству душ, когда нет чужого, только единение, совместное создание мира заново, преодоление смерти и времени – вместе, потому что, по Данте и Мандельштаму, «все движется любовью».

Ночь стоит сплошным войском
Высоко-высоко поблескивают наконечники копий

Недолгое сраженье
ночь отступает

Поблескивают ручки и карандаши в стаканчике

Тени потягиваются как кошки

Утро гудит медленным «ююююю»
Где-то над головой солнца

Знаки и звуки соединяются в слова

Как мы соединились в еще никогда не бывшее существо, слово

в начале всех алфавитов.

Марина Бирюкова. «Вечерний Псалом»

Первая публикация автора в «Новом мире». Лишенная пафоса, живая и честная христианская поэзия, исполненная тишины, света, по-детски непосредственной и глубокой веры, искренности и чуткости ко всему Божьему миру – и к самому Творцу.

За что ты меня наградил, листопад,
какие ты знаешь за мною заслуги?
Собаку спасла? Не забыла о друге?
Но это и малых не стоит наград,

а ты мне – листок золотой на пальто...
Спасибо. Давно не мечтаю о славе,
но эту награду незнамо за что
отвергнуть не в силах и даже не вправе:

она ведь, возможно, за то и дана,
что я за нее благодарна и рада...
– Присевший у сердца листок – не награда,
а посланный знак: «Ты сейчас не одна».

Валерий Лобанов. «В золотой шелухе»

В стихах Валерия Лобанова естественно уживается очень личное: любовь к близким, воспоминания, ностальгия и витки русской истории. А в привычное бытовое органично вплетаются лучи величественного, Божественного, – может быть, потому что и «вещный мир» в этих стихотворениях – о любви, даже если она сквозит через одиночество и усталость прожившего несколько эпох человека.

Пробуждается утро бессмертное,
к жизни ангел-хранитель зовет,
птичье воинство вьется несметное,
просыпается хлебозавод.

Зажигается солнце рассветное,
по высокому небу плывет,
беспросветное где, безответное,
беззаветное слово живет.

Мария Афанасьева. «Цветные флажки»

Первая публикация автора в «Новом мире» с обстоятельным вступительным словом Евгения Рейна. Легкие, «акварельные» (по характеристике Рейна) стихи Марии Афанасьевой – это певучее искусство рисования светотени, а точнее – света и тени, идущих рука об руку, проникающих в каждую точку бытия земного и небесного и тем более – в каждый уголок человеческой души. При этом и свет, и тень здесь никак не связаны с понятиями добра и зла – это просто естественная часть мира, если научиться видеть его цельным, объемным, многогранным.

Теплый свет порождает холодную длинную тень:
вещи холод таят.
Чайник дрожит, закипая, на белой плите –
это я. Это я –
маленький столбик, бредущий под светом огней,
и теней хоровод
пробегает вокруг, догоняя друг друга. Во мне
кое-кто да живет.
черный чай светит долькой лимона из глаз
у него в темноте.
Только, видишь: под вечер во двор пробирается мгла
и холодная тень.

Дмитрий Данилов. «Три стихотворения этого года про две картины и одну песню»

Три верлибра про «хороших людей в аду» – крошечных, суетящихся, озирающих собственную жизнь с ее «глупыми играми людей». Правда, третье стихотворение все же стоит поодаль от своих тревожно-«картинных» соседей: оно – некий итог, осознание свободы и настоящести, которые все еще существуют в человеческой душе, а значит, и в этом мире.

...Адские красные деревья

Пылающие, рядом с которыми
Невозможно жить
Нелепый синий венок
На могиле
Почему он синий
Непонятно
Нелепая черная фигура
Залезшая на дерево
Дети, смотрящие в разные стороны
Старухи
Нет, нельзя так сказать
Пожилые женщины
Жизнь которых разрушена

Скорбь, равнодушие
Жизнь после смерти
Смерть в продолжающейся жизни

Хороший человек была бабка Анисья
Какой же хороший человек была
Бабка Анисья
Новопреставленная раба Божия
Бабка Анисья...

ПРОЗА

Ольга Покровская. «Паломник»
Повесть

Потеряв умершего от инфаркта отца, Сергей едет в далекий городок Рахманов искать мать, которая пропала 15 лет назад. По семейной легенде (да и по слухам в городке) мать Сергея – правнучка чудом выжившей царевны Анастасии, но у каждого из жителей Рахманова свои воспоминания о молодой Марии Петровне, подчас противоречивые. В поисках матери Сергей немало узнает и о самом городке, и о своей семье, и даже находит настоящую чистую любовь – до той поры, пока этот необыкновенный квест не разрывается надвое трагическими событиями.

...Сергей поднялся, вошел в церковь, вдохнул теплый ладанный запах и в церковном хоре увидел Варю.

Она была в длинной юбке и ветровке, белый платок покрывал ее рыжеватые пряди, спадавшие на виски. В квартете хора она, на первый взгляд, не выделялась ни тембром, ни обликом, и Сергей, наблюдая ее затененное лицо и дрожание ресниц, понял, что она его заметила. Пользуясь ее вынужденной публичностью, он беззастенчиво любовался подвижным личиком и умилялся старанию, с которым она вела свой голос. Девочка-лиса, обещавшая умереть, если к ней прикоснется некто неведомый. Потом Сергей вышел из церкви, спустился на траву и постоял, забавляясь ожиданием и провожая хлопчатые облака над колокольней. Служба закончилась, народ повалил из церкви, и Варя, держа под мышкой ветровку, подставляя прохладе голые руки и тонкие плечи, выбежала на паперть, оглядываясь. Платок, спущенный с ее головы, завился на ветру, точно стяг.

Глядя на ее трогательное личико с нежными веснушками, Сергей неожиданно сказал себе: «моя» и шагнул ей навстречу.

Надежда Горлова. «Любовь»
Рассказ

Любовь – это и объемная, «с руками, как батоны», но очень добрая тетя Люба, крестная главной героини рассказа Нади. Любовь – это и огромное тетилюбино сердце, без конца и до конца отдающее себя – в первую очередь любимым мужчинам: мужу, сыну, обреченному на убой теленку. Это ее молитвенное бытие, посвященное самым родным – людям и не только, готовность нести и свою по-детски искреннюю и честную любовь, и боль через всю жизнь.

… «Так Колюшок за мной и бегал. Голос мой знал. Звал меня. Я тоже его голос узнавала. Уж как миловались мы с ним, бывало, обнимемся, все руки оближет, язык как терка. А как пришло время резать...» На последнем слове голос Любы задрожал.

«Резать? Колюшок теленок?» – «Телок. За неделю уж знала, в глаза яму смотреть не могла. А он-то все бежит ко мне, все по-прежнему, увидит меня издалека и мычит, зовет, прямо «ма-ма» выговаривает! Сколько раз срывался, прибегал ко мне. А я от няго». – «И все, уже зарезали?» – Я еще на что-то надеялась. «Да все уж, мужики приязжают и сразу всех, партию». - «Но можно было Колюшка... На племя?» – «Какое племя, Надюш, мы их костроваем, чтоб росли лучше, не брухались». – «Но можно было... оставить так?» – «Да куды ж его оставить? Туша какая вырастет без толку, корми его, и держать где...»

Колюшок был обречен. Но как Люба могла привязаться к существу, зная судьбу их отношений? И сколько у нее уже было этих бычков.

«А у тебя часто... так бывает?» – «Первый раз, Надюш, первый раз. И роды я у коров принимаю, и телят кормлю, слабых домой беру попервой, а чтоб вот так в глаза смотрел, как человек, и чтоб понимал, и любил...»

Анна Бартновская. «Маленькая»
Рассказ

Легкая, по-юношески искренняя и теплая история стремления двух любящих молодых людей – Алеши и Лизы – друг к другу, с их сомнениями, тревогами, впечатлениями от немелких мелочей жизни – целых два потока сознания, в финале объединяющиеся в единую чистую, полноводную реку. Рассказ предварен вступительным словом Леонида Юзефовича.

...Ее беспокоили такие вот теплые солнечные дни посреди зимы, как сейчас, и то, что Алеша мог ее разлюбить, и тогда ей тоже придется его разлюбить, чтобы было не слишком больно и обидно. Она пыталась представить, как тогда придется жить, с кем дружить, о чем думать и как проводить выходные, и ей становилось тоскливо и горько. И хотелось подходить ко всем и спрашивать, что же будет, но она никого не могла спросить, потому что боялась заплакать и наговорить глупостей. Лиза думала, что такое положение – без уверенности в будущем – сложилось потому, что она где-то расслабилась и проглядела. Что она как будто что-то обронила и пошла дальше, не успев опомниться. И вот она все вспоминала, перечисляя в голове день за днем, и ничего не могла понять, не могла найти ни одной причины, почему все должно было скоро кончиться. И от этого становилось еще страшней, потому что причина тогда должна быть в ней самой. Неужели, думала Лиза, это она сама всех подвела, предала и разлюбила, и ее руками все будет уничтожено. Становилось стыдно и грустно. Дети катались на ледянках. Лиза очень хотела, чтобы Алеша помог ей и немного полюбил за двоих, посильней, чтобы хватило и ему, и ей, а потом она снова опомнится и все станет по-прежнему.

Евгения Киселева. «Подземелье помнит»
Рассказ

Время бывает фантастическим образом нелинейно – и отголоски прошлого врываются в жизнь внезапно, когда человек меньше всего к этому готов. Героиня рассказа вместе с другими туристами попадает на экскурсию в старинный замок, но нет в нем ни вампиров, ни призраков, ни гнетущей атмосферы. Ничего необычного – до спуска в подземелье, где камни хранят многовековые воспоминания об исчезнувших эпохах и давно покинувших этот мир людях.

… Вдруг ей слышится негромкий журчащий детский смех, и эта странная, столь не подобающая месту иллюзия заставляет ее вздрогнуть и приостановиться. Всеми шестью чувствами она старательно ощупывает зябкую черноту вокруг себя, но ей откликаются лишь приглушенные голоса ее спутников, ушедших далеко вперед. Детей среди них не было. Непроизвольно поведя плечом, как бы отмахиваясь от наваждения, Соня торопится продолжить свой спуск.

Глеб Шульпяков. «Пироскаф. Евгений Боратынский в зеркалах эпохи»
Главы из книги

Фрагменты из готовящейся к выходу в будущем году в «Редакции Елены Шубиной» книги. Каждая из глав посвящена отношениям Евгения Боратынского и значимых литераторов и влиятельных персон (в том числе и женщин) его эпохи (Дельвиг, Гнедич, Лутовский, Жуковский и другие), их влиянию на его личность и на становление как поэта.

«Певца Пиров я с музой подружил / И славой их горжусь в вознагражденье...» – говорит Дельвиг. Замечательно, что даже будучи известным поэтом, Боратынский считает его первым читателем. Он недалек в грамматике, путается в запятых и однажды, по воспоминанию Анны Керн, всерьез спрашивает Дельвига: «Что ты называешь родительным падежом?» Это раннее время – перекрестных посланий и дружеских «пиров» союза поэтов, время их активного диалога, напоминает довоенный «триумвират» Батюшкова, Вяземского и Жуковского с их апологией «счастья», «дружества» и «поэзии» – с той разницей, что сейчас перед нами люди одного поколения. Излюбленные темы старших «потесняются» новыми мотивами – гражданской свободы, без котрой добродетель немыслима, и тираноборчества, громче прочих заявленные у Пушкина и Кюхельбекера. Но мы почти не находим их, за несколькими исключениями, у Боратынского. Воспевая, подобно друзьям, дружеские пиры и любовные увлечения и даже насмехаясь над бездарными коллегами по цеху, он не примыкает ни к «республиканцам», ни к «конституционным монархистам», ни к поклонникам теории Карамзина о положительном действии абсолютной власти в России. Он вообще далек от прямого «возмущения» социальным порядком вещей, полагая, видимо, что чувственные и интеллектуальные удовольствия и сами по себе возмутительны – тем, что вопреки общественной морали становятся основой жизни человека.

ФИЛОСОФИЯ. ИСТОРИЯ. ПОЛИТИКА

Андрей Шуйский. «Сын Грозного Иван. Жизнь и смерть»

Документальное расследование

О царевиче Иоанне, сыне Ивана Грозного, конкретно известно совсем немного: один из историков сравнивает его с тенью отца, повсюду следовавшей за ним. Андрей Шуйский делает попытку вывести царевича из «тени» и рассмотреть по возможности как можно подробнее жизнь и обстоятельства смерти Иоанна Иоанновича: от событий, сопровождавших его зачатие, первых «выездов в свет» с отцом (в том числе военных походов и публичных казней) до спорных обстоятельств смерти царевича.

Давайте попробуем если не отделить, то вывести «тень» отца из самодержавной тени и насколько возможно подробно рассмотрим и жизнь, и смерть предполагаемого наследника трона. В этом нам помогут дошедшие до нашего времени записи в летописях, разрядных и посольских книгах, воспоминания иностранцев, исторические работы и хроники. После этого каждый из нас будет волен сделать собственные выводы, каким был царевич Иван Иванович и каким правителем он мог стать, переживи он своего родителя.

ОПЫТЫ

Дмитрий Аникин. «Озеров. Последний луч трагической зари»

Владислав Александрович Озеров – выдающийся драматург рубежа XVIII-XIX веков, который мог бы стать родоначальником русской классической трагедии, но, как говорится, «не вытянул». Однако реформировать русскую драму в период на границе между классицизмом и зарождающимся сентиментализмом, между пафосом и простотой языка Озерову все же отчасти удалось. Эта статья – о значении «русского Расина» в нашей отечественной культуре.

Русская литература в XVIII – начале XIX века развивалась так быстро, проглатывая стили, жанры эпохи, что одна заря встретила другую: классическая трагедия с Озерова началась, на нем же и закончилась. А можно сказать, что классической трагедии у нас и вовсе не было – Озеров мог стать основоположником жанра, но так и не стал, не успел стать: не случилось, не получилось. Большинство его пьес были драмами в стихах, не сумевшими достичь трагического накала. Только один раз…

Вяземский, когда говорил о геркулесовом подвиге Озерова, верно заметил богатырство, но не угадал с именем. Озеров скорее Святогор, попробовавший поднять суму (русскую трагедию, она же – тяга земная) и загнавший себя в землю сначала по колено, а потом и вовсе.

Константин Фрумкин. «Живя в эпоху перемен»

Эссе Константина Фрумкина – это небольшая машина времени, которая на нескольких страницах проносит читателя по самым «революционным» – если не сказать эпохальным – событиям в жизни России – общественным и техническим. И не только России: за считанные десятилетия мир стремительно развивается, меняясь до неузнаваемости: от стационарных телефонов до смартфонов, от магазинных очередей до маркетплейсов и сервисов доставки, от душных офисов до удаленной занятости, а ведь еще только начинается время искусственного интеллекта, стриминга и прочих преобразований.

О чем я думаю, открывая в компьютере страницу интернет-магазина, где есть примерно все с доставкой «послезавтра» или «через полчаса»? О том, что молодежь не знает, как покупать по-настоящему. Вот как покупалось в моем детстве? Идешь ты, скажем, за товаром, который надо взвешивать, сыром, колбасой или мясом. Стоишь в очереди к прилавку, продавец отрезает, взвешивает твой кусок на весах с гирями, потом с помощью «конторских» счет определяет его цену, потом заворачивает кусок масла или мяса в серую оберточную бумагу и на ней карандашом пишет цену. Ты должен эту цифру запомнить и идти стоять в очередь к кассе, не забывая повторять в уме цифру. Потом в кассе называешь цену и отдел магазина, получаешь бумажный чек и возвращаешься с ним к прилавку – уже без очереди. Продавец отвлекается от взвешивания, берет чек и среди других уже взвешенных и завернутых кусков по цифре определяет твой и отдает. В «Старбаксе» написали бы имя покупателя, но у нас в СССР покупателя идентифицировали по цене товара. А чек накалывали вслед за сотней ему подобных на специальный штырь. Если нынешние молодые еще смогут догадаться, что такое «счеты», то назначение штыря для чеков не поймут никогда! Дискотека 70-х. Кто не жил при старом режиме, тот не жил совсем. Нечего и начинать.

ПУБЛИКАЦИИ И СООБЩЕНИЯ

Александр Марков, Оксана Штайн. «Грибоедовы арапчата»

Третье и четвертое действия комедии Александра Грибоедова «Горе от ума» представляет собой сцену скандала на балу и разъезда гостей и затрагивает актуальные для XIX века социальные темы. Одна из них – модный еще с «века минувшего» тренд – «арапки» и «арапы» в качестве домашней прислуги. А также мы читаем об искусствоведческой теории паттернов и постановке Вс. Мейерхольда «Горе уму» 1928 года.

Хлёстова называет арапку «чертом сущим». Абсурдный парадокс (угнетатель, воображающий себя благодетелем) доведен до гротеска: описание уродливости девушки должно, по мысли Хлёстовой, вызывать не сочувствие, а восхищение терпением госпожи. Хлёстова одинаково заботится о собаке и арапке («Вели их накормить»), ставя их на один уровень. Но если собака – дорогая породистая игрушка, то человек для нее – «страшная» пугающая диковинка, вызывающая смесь отвращения и гордости.

Николай Подосокорский. «Ньютон в свете наполеоновской идеи Раскольникова в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»

Говоря об идее исключительной личности, «право имеющей», которую сам для себя сформулировал Родион Раскольников, чаще всего вспоминают о фигуре Наполеона, ключевой в этом отношении для Нового времени. Однако рядом с Наполеоном встает не менее великая личность сэра Исаака Ньютона – физика, математика, поэта, астронома, политика и даже алхимика. Если Наполеон стал человеком-революцией в политике и мировой истории, то Ньютон совершил более «тихую» революцию – в науке и культуре человечества.

Александр Куляпин. «Прагматика и семиотика денег в художественном мире В. М. Шукшина»

Начало творчества Василия Шукшина пришлось на тот период, когда советское общество было почти уверено, что удастся построить коммунизм и счастливо жить без денег. И все-таки «денежная» тема в его рассказах далеко не последняя по важности: именно отношение к деньгам глубже и подробнее раскрывает целую галерею шукшинских персонажей.

Презирая деньги, Егор Прокудин в то же время, как ни странно, верит в их всесилие. Это противоречие, вероятно, объяснимо теми серьезными изменениями в мифологии денег, которые происходят на рубеже 1960 – 1970-х годов, в период зарождения русского постмодернизма: «Миф денег-божества», доминировавший в культуре модерна, в культуре постмодерна трансформируется «в миф денег-стихии, самостоятельной энергетической сущности, которая существует автономно от человека».

РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ

Кирилл Ямщиков. «Горячий воск, льняные стрелы»
Рецензия на роман Уильяма Гэддиса «Распознавания»

Роман Уильяма Гэддиса – одного из «отцов» постмодернизма – характеризуется в рецензии как «одинаково привычный и новаторский, чопорно-консервативный (оттопыривающий чайный мизинец) и разнузданный, хулиганский». Неслучайно «Распознавания» вписываются в эстетику постмодерна: сам роман о поиске идентичности молодого художника, который отчаянно хочет быть творцом, но вместо этого вынужден копировать, пародировать искусство, создавать «штампованные» картины.

КНИЖНАЯ ПОЛКА АЛЕКСАНДРА ЧАНЦЕВА

Вышедшие из Леса: три новых азиатских философа

Осенняя «книжная полка» посвящена азиатской философии. Александр Чанцев обозревает три неочевидные книги, вышедшие в издательстве «Ad Marginem»: работу гонконгского мыслителя Юк Хуэя «Пост-Европа», книгу японской писательницы и переводчицы Реко Секигути «Это не случайно. Японская хроника» о катастрофе на АЭС Фукусима и «Философию туриста» японского философа и критика Хироки Адзума.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ

КНИГИ

Составитель рассказывает о трех новых изданиях: книга Джеффа Портера «Утраченный звук: забытое искусство радиоповествования», работа Марии Тереховой «Очерки культурной истории обуви в России» и исследование Владимира Турчаненко и Дмитрия Цыганова «“Пушкин наш, советский!” Очерки по истории филологической науки в сталинскую эпоху».

ПЕРИОДИКА

В сентябрьском номере составитель отмечает интересные литературоведческие и другие материалы из печатных и интернет-СМИ: «Урал», «Плавучий мост», «Кольцо А», «Русская литература», «Год литературы», «Логос», «Сноб», «Лиterraтура», «Фома», «Горький», «Формаслов», «Волга», «Философия», «Литературоведческий журнал» и др.

Например:

«Органическая филология» Сергея Бочарова. Интервью с Ириной Сурат. Текст: Анна Грибоедова. – «Горький», 2025, 22 июля.

Говорит Ирина Сурат – в связи с выходом в издательстве ИМЛИ РАН сборника основных пушкиноведческих трудов Сергея Бочарова: «Те, кого вы называете „простыми читателями”, часто очень непросты. Я знаю, что Сергея Бочарова читают люди, далекие от филологии, но умеющие оценить красоту мысли и качество филологического текста. Читать его работы интересно прежде всего потому, что в них на первом плане собственно гуманитарная составляющая нашего дела – это антропоцентричная филология, если можно так сказать. С. С. Аверинцев говорил, что понимание человека неустранимо из состава филологического знания, не все, я думаю, с этим согласны и так смотрят на филологию, но к работам Сергея Бочарова это относится несомненно».

SUMMARY 

     The PROSE SECTION features Olga Pokrovskaya’s novella The Pilgrim, Nadezhda Gorlova’s short story Love, Anna Bartnovskaya’s short story The Little One, Evgenia Kiselyova’s short story The Underground Remembers, and Pyroscaphe: Evgeny Baratynsky and His Epoch — a chapter from a book by Gleb Shulpyakov.

The POETRY SECTION features new poetic works by Aleksandr Kushner, Andrey Nitchenko, Maria Biryukova, Valery Lobanov, Maria Afanasyeva, and Dmitry Danilov.

PHILOSOPHY. HISTORY. POLITICS feature Andrey Shuisky’s article The Son of the Terrible: His Life and Death — a reconstructed biography, including different versions of his early death, of the son of Ivan the Terrible, based on the annals and contemporary correspondence.

ESSAIS feature Dmitry Anikin’s article Ozerov: The Last Gleam of Tragic Dawn — an analysis of playwright Vladislav Ozerov’s oeuvre and his role in the history of XIX century Russian literature. Also featured is Konstantin Frumkin’s essay Living in the Times of Change — on political and technological milestones that changed everyday life in late XX – early XXI centuries.

MISCELLANEA features an article by Aleksandr Markov and Oksana Stein Griboyedov’s Little Blackamoors — an analysis of Khlyostova character in Aleksandr Griboyedov’s comedy ‘Woe from Wit’, as well as in Vsevolod Meyerhold’s stage adaptation in 1920s. Also featured is Nikolay Podosokorsky’s article Newton, in the Light of Napoleonic Idea of Raskolnikov in Dostoevsky’s ‘Crime and Punishment’ — the author demonstrates that Raskolnikov admired not only Napoleon, but also Isaac Newton, who also turns out to ‘have the power’. Also featured is Aleksandr Kulyapin’s article Monetary Pragmatics and Semiotics in the World of Vasily Shukshin — an analysis of ambivalent role of money in the writer’s prose, as his characters both despise wealth and consider it the source of strength and power.