В золотой шелухе

*  *  *

 

Заздравную выпейте чашу

и тщательно, без выходных,

читайте поэзию нашу,

поэтов читайте родных.

 

Читайте! А как же иначе?

Иначе не станут ясны

российской поэзии плачи,

советской поэзии сны.

 

Но круче поэтов — читатель,

придирчивый брат-стихолов,

ценитель, мечтатель, ваятель

дворцов из мерцающих слов.

 

 

*  *  *

 

Вот вам интим, —

во хмелю, во грехе

рифмочку впаришь...

Как мы летим

в золотой шелухе

русских пожарищ!

 

Как мы стоим,

прислонившись к стене

жизни условной,

скопом стоим,

по оптовой цене.

По баснословной!

 

 

 

*  *  *

 

Пробуждается утро бессмертное,

к жизни ангел-хранитель зовёт,

птичье воинство вьётся несметное,

просыпается хлебозавод.

 

Зажигается солнце рассветное,

по высокому небу плывёт,

беспросветное где, безответное,

беззаветное слово живёт.

 

 

*  *  *

 

Во время оное, известное,

в серебряную старину,

простое воинство небесное

людей спасало и страну.

 

И ныне существует воинство,

(я даже знаю имена!),

что честь имеет и достоинство

в глухие наши времена.

 

 

*  *  *

 

Не хватает лёгкого дыханья,

не хватает лета и любви,

бабочки крылатой трепыханья,

круглых красных шариков в крови.

 

Не хватает зренья, полыханья

костерка ночного у реки,

не хватает тренья и касанья,

трепета божественной руки.

 

 

*  *  *

 

День без особенных бед.

Водка стоит, «Хванчкара»…

Время настало. Обед.

Жизни простая игра.

 

Рыба почти без костей.

Фабула обнажена.

— Как хорошо без гостей! —

восклицает жена.

 

 

Дерево

 

Это дерево долго росло.

То мело, то сияло, то тмилось…

Уходила эпоха на слом,

а оно всё росло и ветвилось.

 

Это дерево выше всего —

капитала, свободы, народа…

Вот и нет у меня ничего

кроме дерева, родины, рода.

 

 

*  *  *

 

Голых веток городского сада

дотянусь протянутой рукой…

Жизнь моя — надсада и досада,

только снятся воля и покой.

 

Юности похмельная бравада,

девичьи колени при Луне,

облаков мерцающая вата…

Жизнь моя опять приснилась мне.

 

Пусть летит воздушная громада,

сыпет ливнем или снежною мукой…

Ни о чём рассказывать не надо,

фабулы не надо никакой.

 

 

*  *  *

 

То уснуть не пускают грехи,

то болезни — убийцы и воры…

Откричали твои петухи,

отзвучали твои разговоры.

 

Посмотри, как состарился ты,

какова твоя молодость третья,

где мелькают, как песни-хиты,

твоей жизни столетья.

 

 

*  *  *

 

                      Юрию Казарину

 

Всё в прошлом —

пятилетки, «ОСОАВИАХИМ»...

Ты вырвешься из клетки

и будучи глухим,

 

и будучи незрячим,

мужчиной и отцом,

мир обожжёшь горячим

пространственным лицом.

 

 

*  *  *

 

ушёл в глухую оборону

в осознанную несознанку

из ближних птиц воспел ворону

напялил душу наизнанку

 

такая охватила нега

был так прекрасен мир летящий

пока на землю падал с неба

как лист осенний

шелестящий

 

 

*  *  *

 

Сперва — сложенье, вычитание,

потом — советский этикет,

а нынче словосочетание —

поэт восьмидесяти лет.

 

Года — летят, недели — мчатся…

Лишь дни на боевом посту —

в сердца закрытые стучатся,

слова коверкают во рту.

 

 

*  *  *

 

Не сумела земная трясина

уничтожить любви семена —

голос матери, музыку сына,

всех любимых моих имена.

 

Зреть рябине моей черноплодной!

Кто вздохнёт или охнет по мне?

По холодной земле, по голодной

я уже поскитался вполне.

 

Может, кровь перельёт, может, лимфу —

у врачихи не дура губа…

Что писать в устаревшую рифму?

Всё уже написала судьба.