Остановка

От Смоленска ехать было всего ничего — четыре часа с хвостиком, — но поезд то и дело останавливался, мариновался подолгу то на станции, то в темном, с зарницами, поле. Сомов понял, что к полуночи не доберется, написал, когда мелькнула сеть, жене, попросил не волноваться и ложиться спать.

Проводники на расспросы пассажиров объясняли: из-за грозы где-то впереди произошла авария, обрубилось электричество, ведутся работы, извините, мы все понимаем, остается только ждать.

Стояли по полчаса, по сорок минут, плацкарт нагревался, тучные женщины ходили к проводникам ругаться, требовали держать температуру в вагоне в пределах нормы. В половине одиннадцатого лампы приглушили — чтобы те, кто хочет спать, могли попробовать, — ближе к двенадцати вагон погрузился в желтоватый полумрак — чтобы уснули даже те, кто не хотел. Тусклый восковой свет медленно расплывался по потолку, по углам багажных полок, едва касался верхних пассажирских, а до пола уже не дотягивался, и все таяло, сливалось одно с другим.

Сомов то лежал на своем месте, внизу, сунув под голову жидкую подушку, то садился и выкладывал на столешницу локти, смотрел в окно. Соседняя полка пустовала, на верхней по диагонали сопел, свесив мясистую руку в проход, мужик, бормотал бессвязно во сне. На мизинце свешивающейся руки мутно поблескивал в восковом свете перстенек-печатка.

— Это свинство, — вполголоса возмущались за перегородкой женщины. — Сколько мы уже стоим?

— Двадцать минут.

За окном чернел, врастая в небо, неподвижный лес, от поезда его отделяла насыпь с масляно поблескивающими рельсами.

В конце вагона храпели, время от времени раздавался тоненький детский лепет. Кто-то позвякивал ложками в чае, кто-то кашлял, кто-то сморкался, у кого-то гудел беззвучно, нащупав сеть, телефон. Пахло лапшой быстрого приготовления и пóтом.

Когда поезд приходил в движение, кашель, звяканье ложек, даже храп таяли в стуке колес, Сомов слышал, как под ним и над ним со всех сторон что-то грюкает, лязгает и скрипит, под потолком шумел, наверстывая, кондиционер.

— Приморская… — бормотал мужик, поблескивая перстнем. — Может быть…

Поезд ехал какое-то время, мимо окон тянулись истыканные столбами поля, черные хребтины лесов, незнакомые города и поселки, провожающие Сомова шифером крыш. Потом раздавался лязг, вагон качало и встряхивало, под полом шипело, и поезд останавливался. За перегородкой возмущались, кто-нибудь решительно шел к проводникам за объяснениями, курильщики хлопали вагонной дверью, намереваясь если не спрыгнуть на перрон, то хотя бы высунуться со ступеней, вагон наполнялся шепотом. Потом снова лязгало, вид за окном нехотя уползал в сторону, поезд набирал скорость, затем останавливался, содрогаясь — и так по кругу, Сомов даже сбился со счета.

Если Сомов лежал — ехали ли, стояли ли, — то его обволакивала какая-то мутная, восковая тоже, дрема: он и спал, и не спал, а болтался между сном и явью как буй на поверхности воды. То его обступали видения, солнечный Смоленский парк с колесом, кабинеты и конференц-залы в экранах, то выплывала маяком желтая лампа за багажной полкой, и его стискивало как карандаш в пенале: стенка с одной стороны, крышка столешницы с другой, полка наверху, еще одна по диагонали, со свесившейся рукой, выше багажная, похожая на дверцу холодильника, еще выше желтый, в швах и щелях вентиляции, потолок. Сомов садился, тер лицо, смотрел за окно, щурился в телефон, со скуки листал фотографии, прикидывал, сколько еще ехать с учетом остановок, и чувствовал, что погружается в какое-то отрешенно-меланхоличное настроение, в какую-то мечтательную усталость, когда растягивание недолгого, казалось, пути уже не вызывает ни раздражения, ни досады: задержусь и задержусь, ничего страшного, остановкой больше, остановкой меньше, подумаешь.

— Я пишу диссертацию, — бормотал мужик. — Магистерскую…

Когда остановились в очередной раз на какой-то крошечной, без вокзала даже, станции, Сомов, отчаявшись уснуть, пошел от нечего делать к проводнику и нашел того нависающим над металлическими ступенями, у выхода из вагона. В распахнутом проеме светлел под фонарем перрон.

— Авария, — машинально протянул проводник, не дожидаясь от Сомова вопроса. — Обрубило электричество по области…

— Да я просто так, — поднял руки Сомов. — Подышать.

Проводник посмотрел с благодарностью — тучные женщины за поездку раздергали его допросами и угрозами.

Съехала в сторону дверь, и из вагона на площадку вывалился парень в растянутой майке с пачкой сигарет в руке.

— Начальник, — кивнул он проводнику. — Долго стоять-то будем?

Проводник вздохнул, развел руками.

— Минут двадцать точно.

— Я тогда курну, — кивнул парень и пролез мимо Сомова к ступеням, спрыгнул на перрон.

Прикурил, сплюнул под ноги и шагнул в сторону, исчез из виду.

— А я тоже тогда… — крякнул Сомов. — Ноги разомну.

Проводник безразлично повел плечом, сдвинулся, пропуская. Сомов спустился по ступеням, шаркнул подошвой по асфальту, потянулся, заведя руки за спину.

Перед ним, за асфальтом, щетинилась высокая трава, а за травой, в нескольких метрах вытягивалась вдоль перрона дорога. За дорогой стояли рядком домики в один-два этажа, сложенные из плит — вряд ли жилые, скорее отведенные под магазины, напоминающие — подумалось почему-то Сомову — что-то арабское, бедуинское.

На домики падал наискосок бело-желтый свет фонарей, резко очерчивал углы и края черных, как тушь, теней. Домики с готовностью подставляли свету бледные стены, смотрели черными квадратами окон.

Пахло на перроне железом и пылью, в неподвижном воздухе плавали туда-сюда табачные облака — парень сидел напротив соседнего вагона, на лавке, под навесом, поджав одну ногу под себя и выставив колено к подбородку. По всей длине перрона маячили редкие фигурки пассажиров — выбравшихся покурить или просто постоять, как Сомов.

Домики манили.

— Двадцать минут? — переспросил Сомов, обернувшись на проводника.

— Не меньше, — кивнул тот. — Сам устал, да ведь…

— Я пройдусь немного.

Проводник пожал плечами.

— Пройдитесь.

И добавил беспокойно:

— Только недалеко.

— Да я тут… — махнул рукой Сомов, уже шагая в траву. — Перед поездом помаячу.

Он перешел дорогу, увидел, как его тень — непроницаемо черная — обернула вокруг него полукруг, точно стрелка в часах, вытянулась и сжалась. Остановился под фонарем на узком тротуаре, постоял, руки в карманы, глядя на поезд, почувствовал, как потянуло в животе каким-то мальчишеским волнением, посмотрел на часы и зашагал вдоль дороги к ближайшему перекрестку.

«В крайнем случае, — думал он. — Запрыгну в любой вагон, их вон сколько».

Поезд вытягивался по ту сторону улицы и отказывался заканчиваться, вагоны с мутными пятнами окон терялись во мгле.

На перекрестке Сомов остановился, всмотрелся в убегающую вверх, изгибающуюся улочку. Бело-желтые тротуары, черные щели между домами, блики на водосточных трубах и канализационных люках, освещены всего два или три окна — теплятся оранжево занавески. Редкие вывески — прачечная, изготовление ключей, провисающие паутиной между столбами провода, на самих столбах — бахрома объявлений. Вдалеке моргает желтое пятно — от светофора.

Сомов оглянулся на поезд и двинулся вверх по улочке, чувствуя, как слетают с него остатки сонной одури.

«А ну как опоздаю, — улыбался он сам себе. — Вот смеху будет, папа потерялся».

И думал, что в случае, если поезд и впрямь уедет без него, вещи — портфель с документами, с запасной рубашкой и носками — нужно будет возвращать через транспортную службу, но это ведь ничего, предусмотрен же наверняка какой-то порядок. А он не пропадет — дождется следующего или вообще снимет номер в местной гостинице, переночует, выспится в тесном, не чета смоленскому, номере, на продавленной кровати… И получится как будто что-то вроде приключения, про которое весело будет потом рассказывать коллегам или за семейным столом…

И посмеивался над собой, зная, что не опоздает, что без него не уедут, что пройдется сейчас туда-обратно, свернет вот здесь…

Из-за домов вставали горбами темные кроны, доносился шелест листвы. В арки видно было бока припаркованных машин. Тихо было и загадочно, под подошвами Сомова поскрипывали песчинки. Над желтыми улицами лежало совсем низко черное небо, куцые облака ползли, цепляясь за овал луны.

«Ночные города… — думал Сомов, поднимаясь по улице. — Тихие, пустынные, с черными окнами. Тени, свет от фонарей».

И ему думалось, что ночью города — такие вот, крошечные города, далекие от столицы, — ничьи, никому не принадлежат. И каждый — да вот хоть он, Сомов — кто вдруг оказывается на их улицах, населяет их своими воспоминаниями, мыслями, картинками из воображения, грустью, даже если весело.

«Что это за грусть? — думал Сомов, сворачивая на перекрестке, огибая здание аптеки. — Что она значит и зачем нужна?»

Он вспоминал, как гулял по ночным улицам — своего города, не этого — когда был студентом, как мог пройти пешком из района в район, шагать по часу-полутора, не уставая и ничего не боясь. Гулял один или в компании, тихо или шумно, песни даже горланили — а сейчас он таких вот удальцов, которые рвут глотки под окнами, терпеть не может, ни такта, ни совести, кругом спят, а они орут.

Вспомнилось, как однажды ночью, добираясь вот так на своих двоих домой, нашел телефон — тот лежал в траве у дороги и пиликал тоненько, жалобно, светился зеленым экранчиком, а на экранчике моргало: «Викуся». Подумал и ответил, сообщил, что шел мимо и обнаружил телефон в траве — а теперь, чтобы его просто было забрать и чтобы при этом он не достался кому-то менее честному, он, Сомов, спрячет находку… да хоть бы вот сюда, под изгиб водосточной трубы, устроит на жестяной скобе, на уровне колена, экраном в стену, чтобы не светился, сообщите, пожалуйста, собственнику… Устроил и пошел себе дальше.

Сомов посмотрел на часы и ускорился. Потом пригляделся и увидел, что ему навстречу шагает по тротуару человек. Человек был еще вдалеке, домах в пяти, и Сомов мог перейти на ту сторону, чтобы… ну, мало ли. Но пристыдил себя и переходить не стал — и когда поравнялся с единственным на округу прохожим, твердо посмотрел тому в глаза. Прохожий — невысокий и сухощавый, шагающий не совсем уверенно — тоже посмотрел на Сомова и даже задержал взгляд, даже голову повернул, всматриваясь.  А потом окликнул Сомова из-за спины, оставшись позади:

— Сомов?

Сомов сделал на автомате еще пару шагов и остановился, обернулся едва ли не боязливо.

Прохожий прищурился, шагнул Сомову навстречу, чуть склонил голову набок, затем глаза его округлились.

— Сомов? Коля, ты?

— Я… — неуверенно протянул Сомов.

Он присмотрелся к прохожему, и да, лицо — нос с горбинкой, глубоко посаженные, но все равно как будто навыкате, с тяжелыми веками, глаза — показалось ему знакомым.

«Кто это?» — стал лихорадочно вспоминать Сомов.

Прохожий между тем вскрикнул радостно и схватил руку Сомова, затряс ее в своей.

— Вот так встреча, дружище! — восклицал он. — Это ж надо, а! Ты какими судьбами?

— Да… — забормотал Сомов, высвобождая руку. — Это…

Прохожий отступил на шаг и оглядел Сомова с ног до головы, точно любуясь.

— Ну, вымахал! — всплеснул руками он. — Здоровенный стал, а! — и со смехом хлопнул Сомова по плечу.

От прохожего пахло алкоголем.

«Откуда я его знаю? — думал Сомов растерянно. — А он меня?.. Лицо знакомое, а вспомнить не могу… И почему — здесь?»

Он оглядел улицу, точно искал подсказку.

— Вот бывает же, — продолжал удивляться прохожий. — Идешь посреди ночи, зеваешь, и вдруг — на тебе! Сомов собственной персоной! — Он снова хлопнул Сомова по плечу. — Где бы мы еще встретились!

— Да-а, — выдавил из себя улыбку Сомов. — Бывает же…

А сам подумал: «И правда — а где?»

Названия городка он не знал.

— Как семья?

«Семья, — подумал Сомов. — Значит, познакомились уже после свадьбы… Или он про родителей?»

— Семья? — переспросил он. — Да все хорошо, спасибо.

— Ну и славненько, — прохожий кивнул удовлетворенно. — А курить-то ты бросил? — и посмотрел с хитрецой.

— Б-бросил.

«Еще когда курил, общались, получается… Кто же это такой?»

— Молодчина! Я тоже бросил, но ты не представляешь, каких мне это трудов стоило! — Прохожий замотал головой. — Сто раз срывался, веришь? До сих пор, если выпью… — Он тронул пальцем шею, потом махнул рукой. — Но я так-то редко пью, ты не думай… А что сегодня, так это так… Друг… Да и с Нинкой поругался, нервы вытрепала…

Прохожий вдруг замолчал и посмотрел на Сомова восхищенно.

— А пойдем ко мне, Коль! Опрокинем по маленькой, мне кум «Бехеровки» привез… Во такая «Бехеровка», у нас такой не купить… Пойдем, а? Я через улицу живу! Поговорим за жизнь, столько всего обсудить надо… Сто лет же не виделись, Коль!

И прохожий замер, блестя глазами, ожидая ответа.

— Нет-нет, — замотал головой Сомов, точно просыпаясь. — Я… Ты… Ты это… прости, я же проездом… Там вон поезд стоит, мне через… — Он бросил взгляд на часы. — Через пять минут уже на перроне быть надо, а то… — выдавил усмешку. — Ну, уедут без меня.

По лицу прохожего пробежало разочарование, грусть даже, потом он развел руками.

— Понял, Коль, нет вопросов. — Он вгляделся в лицо Сомова. — А все-таки раздобрел же ты, а!

И засмеялся.

Сомов улыбнулся как будто виновато и показал за плечо, на перекресток — надо спешить.

— Понимаю, Коль! Конечно! — затряс головой прохожий. — Прости-прости, я ж не это…

Он засучил рукав и всмотрелся в свои часы, нахмурился, пожевал губу. Сомов протянул руку для прощания, в мыслях уже рисовалась картина отходящего поезда: клубы дыма, проводник высовывается в открытую дверь, удаляется, осуждающе качая головой, а Сомов бежит, задыхаясь, карабкается на насыпь, спотыкается, вскакивает, продолжает бежать, хотя видно уже, что смысла в этом нет…

— Так давай я тебя провожу! — воскликнул весело прохожий. — Я-то все равно вон… — Он коснулся шеи, махнул рукой. — С Нинкой поругался, на грудь принял… Мне теперь гуляй не хочу!

Сомов пожал плечами и двинулся к перекрестку. Прохожий зашагал рядом, картинно выбрасывая перед собой ноги.

— Нет, ну вот бывает же, да? — поражался он. — Идешь себе идешь, никого не трогаешь… Я во-он там живу, только ипотеку выплатили… А ты как, Коль? Свободен, — смех, — от кредитного рабства?

Сомов качал ладонью — постольку-поскольку. И косил глаза — откуда же он его знает? По студенчеству? Оттуда не мудрено позабыть, но не так же…

А прохожий все говорил и говорил, и спрашивал Сомова, и Сомов отвечал, сам даже задавал аккуратные наводящие вопросы — способные пролить свет, но и не выдать при этом свое беспамятство, — и прохожий отвечал, но ничего не прояснялось.

Вышли на улицу с бедуинскими домиками, и поезд развернулся в обе стороны — длиннющий, мерцающий окнами.

У вагонов курильщики растирали бычки подошвами.

— Скорее! — крикнул Сомову проводник. — Отбываем!

Сомов почти побежал, прохожий побежал рядом, вместе они перепрыгнули траву, оказались у вагона.

Парень в майке лениво ковылял от скамеек, докуривал сигарету до фильтра.

— Ну что, Коля! — воскликнул прохожий. — Береги себя, дружище, всем приветы передавай! Нинке расскажу, не поверит. — Он рассмеялся. — Решит, что я ее дурю, внимание отвлекаю…

Он сжал Сомова за плечи, посмотрел с чувством.

— Бывает же, Коля!

Сомов встряхнул протянутую руку, чувствуя себя виноватым, и сам постарался посмотреть как можно дружелюбнее.

— Желаю… помириться с… Ниной, — выдавил он.

— Да помиримся, — махнул рукой прохожий. — Дело житейское! Иди, иди, уедут сейчас.

Он подтолкнул Сомова к ступенькам, Сомов влез в вагон, ткнул пальцем в дверь, та отъехала в сторону.

— А вы? — услышал он голос проводника.

— Да я ж это! Проводил просто, встретились вот, поразительное дело… — Голос прохожего.

Сомов прошагал по темному и душному после улицы — пот и лапша — вагону, увернулся от перстенька, сел у окна.

Прохожий стоял на перроне руки в карманы и улыбался, искал Сомова глазами. Нашел и достал одну руку, козырнул пальцами от виска, как в фильмах. Сомов кивнул и подумал вдруг, что все вокруг странно, нереально, захотелось дернуть спящего мужика за палец, чтобы убедиться в обратном.

— Это ужас какой-то, — ворчали за перегородкой. — Первый раз такое…

Поезд вздрогнул, под полом загремело, перрон вместе с прохожим, с дорогой и домиками, с фонарями и козырьком над скамейкой, качнулся и поплыл в сторону удаляясь. Прохожий поднял руку и стал махать ей — и махал, пока не скрылся из виду.

Поезд набрал ход, городок остался позади, и мимо окон вновь потянулись поля и лес, поля и лес.

— Пароход… — пробормотал мужик и перстенек блеснул в восковом свете. — Республика…

Сомов как мог взбил подушку и улегся, вытянул ноги.

«Кто же это такой? — подумал он. — Нина еще… Что за Нина?»

И он остановился на мысли, что да, следы знакомства нужно искать в студенчестве — тогда общались большими компаниями, много пили, оно-то, конечно, странно, вот так забыть, начисто, как корова слизнула, но мало ли, сколько лет прошло…

Он стал перебирать в памяти знакомых по университету — одногруппников, однокурсников, знакомых на курс младше и на курс старше, учащихся других факультетов, друзей друзей, случайных каких-то гостей на попойках, вспомнил даже малого, который вытащил у него из кармана куртки пятьсот рублей, а потом уверял всех, что нашел их под вешалкой, что нашел и подобрал специально, чтобы вернуть, но кто-то видел, как он совал руку в карман куртки, так что его вытолкали с позором, а Сомов еще и пендаля отвесил, чувствуя свою правоту и что коллектив за него… Вспомнил девицу, которая ходила и всех нюхала — шею, волосы — и по запаху определяла, хороший человек или плохой. Сомову она сказала, что он, конечно, хороший и только хочет казаться плохим, но это защитная реакция, главное — не увлечься…

Сомов вспоминал и вспоминал лица — десятки, сотни лиц — но лица прохожего среди них не было.

«Бывает же, — думал Сомов. — Кому расскажешь, не поверят…»

С этой мыслью он уснул — и проснулся на следующей остановке. Приподнялся на локте, выглянул в окно — поле, уходящие шеренгой вдаль опоры ЛЭП, завязшая в облаках луна.

— Сколько же можно… — заворчали за перегородкой.

Мужик всхрапнул и втянул руку с перстеньком под простыню. Сомов перевернулся, скрипя койкой, покрутил так и сяк мокрую от пота подушку, уткнулся в нее лицом. Уснул и спал до самого прибытия.

На следующий день, сидя в прохладном светлом офисе окнами на площадь, попивая кофе и одним ухом слушая, как коллеги обсуждают недавно вышедший сериал, Сомов прочел в новостях, что где-то на рельсах того направления, которым он ехал из Смоленска, ближе к ночи обнаружили устроенный между шпалами сверток. Из-за манипуляций со свертком — изучения, извлечения, проверки остальных участков дороги — поезда раз за разом и останавливали.