Запах

Рассказ Виктории Котельниковой — об одиночестве, которое превращает нас в приманку для чужой беды, способной стать нашей собственной. Универсальность описанной ситуации в сочетании с точно переданной мелкой моторикой жизни делает «Запах» по-настоящему сильной историей.

Леонид Юзефович

 

 

— Куда до «Физтеха»?

Я молчала.

— «Физтех» где?

Я обернулась.

— Вам на эту сторону. Мы сейчас на «Римской», а «Физтех» — это конечная. — Я указала пальцем на салатовую надпись в самом верху линии.

Он был одет небрежно. Как человек, который не выбирает то, что висит в шкафу и коридоре. В руках держал синюю спортивную сумку и белый пакет.

Сделал шаг к шуц-линии и посмотрел по сторонам. Ничего там не найдя, он повернулся ко мне лицом.

Я печатала сообщение на экране телефона и не обращала внимания на его движения. Он смотрел еще пару секунд, и мне пришлось поднять глаза.

На носу — небольшой шрам. Над правой бровью запеклась объемная корка, красная и коричневая, похожая на островок.

— Что?

Я улыбнулась и спрятала телефон в карман.

Он продолжал смотреть, и мне стало неловко.

— Ну что? Вы меня смущаете! — Он склонил голову набок.

Я обрадовалась, что зрение у меня -3,5 и я не вижу его глаз.

Издалека показался свет, я подгоняла.

Он все смотрел, а мои глаза бегали по стенам и рельсам и искали, за что можно было бы зацепиться как за соломинку. Если зацеплюсь, то он и свои отведет в сторону и перестанет меня замечать.

Но он смотрел.

Перед нами остановился поезд.

Мы зашли в вагон, и я села на самый край сиденья, ближе к дверям.

Он устроился рядом со мной и протянул руку.

У него были небольшие, короткие пальцы с подстриженными ногтями. Под ними виднелась грязь.

Я протянула свою.

— Ты замужем?

— Что?

Слова пропадали в гомоне колес.

— Ты замужем?

Между нами была синяя сумка, на которой виднелись потертости белого цвета, как будто бы кто-то провел мелом по ее морщинам. На ней лежала рука в сером пуховике в белую крапинку, но уже грязноватую, нечистую.

Голубые глаза смотрели на меня. Мне показалось странным, что они такие глубокие и наливные.

Это был тот взгляд, что и на платформе. Тогда я его не видела, но ощущала, он мечтательный и отдаленный. Когда у мужчины такие глаза, то ты уже знаешь, что он где-то в себе, с твоим телом, придумывает. Это взгляд человека, который строит что нравится, что хочется видеть.

— Нет, я не замужем, но у меня есть молодой человек.

Он поглаживал мою руку пальцами и смотрел.

Я ждала еще каких-то слов.

В его взгляде было спокойствие. Тихое, небольшое. И окрепший налет мечтательности. Что-то продолжало там выстраиваться, а я сидела рядом и наблюдала, как над моей головой двигаются балки.

Я стала вытаскивать свою руку из чужих пальцев. Он отдавал ее с трудом, пришлось приложить усилия.

Мне захотелось поскорее помыть руки, как только я зайду домой. Я не сниму куртку, не сниму обувь, пойду сразу в ванную и помою их. Не люблю, когда за кольца цепляется мыло, но сейчас без разницы, надо помыть руки как можно быстрее.

Он продолжал смотреть.

— Как тебя зовут?

— Вика.

— А я Алексей, приятно познакомиться.

— Это взаимно.

Он смотрел, а я молчала.

— Ты любишь группу Limp Bizkit?

— Это рок?

— Ага.

— Нет, я такую музыку не слушаю, я люблю другое.

— А что ты любишь?

— Да разное, фолк, например.

Он молчал. Все это время он сидел в наушниках, и в них громко играла музыка.

— А «Краски» знаешь?

— Нет, не знаю. Я немного… Как сказать… В другое время родилась.

— Они знаешь как пели…

Он задумался.

— Но он не знает ничего, он просто смотрит и молчит, он не зовет меня в кино и ничего не говорит. Вот такая песня у них есть. А Dabro знаешь? Звук поставим на всю, и соседи не спят, кто под нами внизу, вы простите меня.

— Да, знаю ее, но я обычно такую музыку не слушаю.

— В Жулебино клуб открылся, я туда всех друзей своих вожу. Мы там «Краски» слушаем. Там много чего открылось.

— Я не хожу по клубам. Я больше книжки люблю.

— Я тоже люблю. Мой любимый писатель знаешь кто?

— Не знаю.

— Антон Павлович Чехов.

— Что вы у него любите?

— Я «Мою жизнь» читал. А ты знаешь, что значит Пик Чехова?

— Ну, у каждого автора есть раннее творчество, есть позднее творчество, может быть, это пик его таланта, не знаю.

— Это вершина, она 1045 метров. Знаешь?

— Я этого не знала.

— Как тебя еще раз зовут?

— Вика.

— Вика, а можно вопрос?

Он наклонился поближе, чтобы я могла его слышать, и когда он говорил, я чувствовала запах. Запах горького, затхлого скелета, сигарет, смешанных с чем-то. Какой-то дымный и дешевый, грубый и неуклюжий.

— Да, конечно, можно.

— Я женщину люблю. Мы с ней работаем вместе… Я смешал рабочее и любовное, мы поссорились. Что мне делать?

— Вы ее любите?

— Я не знаю, вроде люблю. Я всех люблю. Мне недавно дали пятьсот рублей, я зашел в магазин, купил себе поесть, а на оставшиеся деньги собакам еды взял.

— Это хорошо! Мне кажется, что одна из миссий человека — помогать другим, я думаю, что это правильно.

— Я так и делаю.

Он смотрел. Его сумка тыкала меня в бок, он навалился на нее всем телом и немного сползал к синему полу вагона.

— Можно вопрос?

— Да, задавайте.

— Я вот сегодня с утра на работу пошел, трезвый был, отработал, а потом напился. Что делать?

Он смотрел и ждал. Мне стало страшно. Теперь я не понимала, что в его глазах. Наверное, он меня ударит, если отвечу неправильно.

— Думаю, что люди пьют, потому что им чего-то не хватает внутри.

Я прижала руку к груди.

— Мне не хватает. Почему?

Я промолчала.

— Еще раз повтори, как тебя зовут.

— Вика.

Люди входили в вагон и выходили из него. Я слушала объявление станций и отсчитывала, сколько их осталось до дома. Напротив нас сел мужчина в очках и с бородой. Он поглядывал в нашу сторону, и мне сложно было сказать, почему: то ли ему было интересно, по какой причине я разговариваю с этим мужчиной и о чем, то ли он был готов заступиться за меня, если что-то вдруг пойдет не так.

— Вика, я на работу ходил, а мне зарплату не выплатили, сказали уходить отсюда, денег не дадут. Почему?

— Вы неофициально устроены?

— Нет.

— Ну, поэтому люди и могут обманывать, у них же нет никаких обязательств.

— Почему?

Он снова попытался взять меня за руку.

— Нет, я оставлю себе мою руку.

— Можно вопрос?

— Да, давайте.

— Мне на работе не выплатили деньги, он мне говорит: денег тебе не дам, уходи, не дам. Я сегодня прихожу, говорю ему: «Здравствуй, ты ошизел?»

От этого «ошизел» он подался назад как от выстрела из ружья.

— Что делать?

Глаза изменились. Их голубизна подернулась красным, они стали объемнее, еще более жидкие, округлились.

Теперь в них было новое.

— Почему?

Он смотрел на меня. Немного как-то согнулся, прижался сам к себе и протянул руку.

Я взяла ее, на совсем чуть-чуть.

— Я 25 кирпичей перетаскал, мне заплатили 300 рублей. Это разве честно?

Он склонил голову набок. Оно проступало в водянистых глазах все отчетливей.

Я думала, что от этой обиды и мне попадет, что сейчас я все-таки неправильно отвечу и он даст мне пощечину или ударит кулаком в лицо.

Но он ждал объяснений.

— Почему так?

— Есть просто недобросовестные люди, они обманывают других. Мир несправедлив. Мне очень жаль, так бывает, но мы ничего не можем сделать с этим.

— Я всего 300 рублей получил, это честно?

— Любая работа должна оплачиваться, но это очень мало.

— Почему?

Моя станция.

— Алексей, мне надо идти, я приехала.

Он потянулся меня поцеловать.

— Нет, Алексей, не надо.

Стараясь его не обидеть, я неловко высвободила свою руку.

Он смотрел на меня. Кажется, ему было жалко, что я ухожу.

— Можно с тобой еще раз увидеться?

— Нет, у меня есть молодой человек. Удачи вам!

— Напиши мне.

Я вышла, и двери за мной захлопнулись. Я пошла к эскалатору и пыталась боковым зрением увидеть, нет ли его рядом, не пошел ли он за мной.  В голове крутились мысли, как я буду петлять с ним по улицам, пойду в противоположную сторону от дома, мы будем мерзнуть, будем идти и идти, пока у него не закончатся силы или ему надоест и он где-то останется, или он вспомнит, что ехал до «Физтеха», развернется и по скверной памяти пойдет до метро, а я с облегчением вернусь домой. Я не хотела оборачиваться, я знаю, что не увижу его. Если обернусь, это станет доказательством страха.

На улице шел дождь. Сегодня я вышла в замшевых кроссовках, и они все промокли. Я добежала до дома, быстро сняла куртку, повесила ее на стул, чтобы она могла высохнуть, и пошла в туалет мыть руки.

Я не сняла колец, мыло осталось на них, синие и белые кусочки. Я не стала их промывать. Как только они высохнут, я сковырну их.

Мокрые серые брюки я повесила на сушилку, а колготки положила в таз для стирки и осталась в одной футболке.

Мне казалось, что в комнате им пахнет. Если я вдыхала воздух глубже обычного, он стоял в горле.

Тошнотворный, от него тянуло блевать. Это тупой и бесцельный запах человека потерявшегося.

Мне хотелось метаться по квартире, найти угол, где им бы не пахло, но таких мест не было. Я носила этот запах с собой, на себе, он въелся в волосы, в мое лицо, когда мы разговаривали и он наклонялся ко мне. Наверное, это шпион, маленький жучок, который к тебе прикрепляют, и он следит за каждым твоим действием и движением.

Мне казалось, что он проник ко мне под одежду, забрался под ногти, остался на вымытых руках, на сгибах в локтях, между пальцами на ногах, в ушных раковинах, на волосах бровей, на волосах в носу и около губ.

Я шла, и он шел, я стояла, и он стоял, я закрывала глаза, а он все шире их открывал.

Это от моей футболки. Запах проник через шарф, прибился к ткани и телу. Я притянула футболку к носу.

Я им дышала. Я глубоко дышала. Мне надо было им дышать, хоть меня и тошнило. Я боялась отдернуть футболку от лица, он не должен пропасть. Его надо пропустить через себя, как говядину через мясорубку, размешать с молоком и хлебным мякишем. Нужно еще подышать.

Я закрыла глаза. Это запах куцей, тонкой воблы на клеенке в клеточку, его разбитого телефона, наушников с каким-то непонятным узлом, синей, старой сумки и этих водянистых глаз с оттиском красного и грустного.

Я открыла глаза и сняла футболку. Черная тряпка для быка. Ее надо разорвать, сжечь, топтать и топтать, чтобы остались грязные, мокрые следы с крошкой песка.

Бабушкины раскройные ножницы вопросительно смотрели на тяжелую от запаха ткань вытянутым овальным глазом и спокойным круглым.

Лезвие рассекло низ до подмышки, быстро и точно, как брошенное копье древними афинянами, объявление войны.

Здесь надрез, еще тут, отрезать рукава, вспороть живот невидимому человеку.

Я нагнулась над кусками дешевого хлопка, но они пахли. Невыносимо, напоминающе пахли, стесняли и считали, что должны вызывать стыд и рвоту.

Рваными, резкими движениями, я затолкала куски футболки в мусорный пакет под раковиной и потуже затянула белые узелки. Это был большой, липкий снизу мешок, мокрый какой-то странной, повторяющейся жидкостью.

Я поднялась на девятый этаж, подальше от моего первого, и открыла дверцу мусоропровода. Она была черная, как будто бы от копоти, синяя краска слезла.

Из мусоропровода, как из живого места, с движением и скрытой мощностью, дул ветер. Запах гниющих помидоров и огурцов, размозженной яичной скорлупы, пакетов из-под молока, упаковок из-под сметаны. Это был другой запах: бурлящий и естественный.

Мусорный мешок не помещался в квадратное окошко, ведущие вниз, показывающие грязные, микробные стенки, приходилось выбрасывать его узелками вперед и вталкивать ногой, держась за зеленую стену подъезда.

Я пинала мешок с силой, чтобы он поскорее провалился вниз и пролетел все девять пролетов.

Наконец он исчез. Спустя несколько секунд мешок громко ударился о преющий мусор.

Дверца мусоропровода захлопнулась, и запахи растворились в подвале дома.