Слушай да не слушай

*  *  *

 

Всё повторяется: и свет, и суета,

мигающие лампочки вокзала,

до горизонта ржавая черта

и голоса небесного хорала.

Всё смешано в окрошку или сон,

построено на зыбком основанье,

похоже на нестриженый газон

или кораблик, прыгающий в ванне

родного моря, возле берегов,

но суши не достигший, не доставший,

где буквицы курганов, и стогов,

и Новгородской летописи старшей.

Все силы собирает ураган,

сто голосов поют в надрывном хоре,

спасительные тают берега,

расходится играющее море.

 

 

Жара

 

В комнате жара и ходит ветер,

яростный, жестокий суховей,

так непостижима жизнь на свете,

как её по ветру не развей.

Вот она в мгновенье соберётся

облаком летучего песка,

наберётся влагою колодца,

зеленью и шёпотом леска.

И сквозит бессонною химерой

или светлой нимфой у ручья

сквозь литературные примеры,

вся твоя, но всё-таки ничья.

Никуда не надо собираться,

всё уже присутствует и тут:

ветер, сон волшебного окраса,

краткий вздох и вечный абсолют.

 

*  *  *

 

Квартира в своём теле заключает

сокрытую и замкнутую жизнь,

в ней что-то совершается ночами,

а днями луч гуляющий дрожит.

Как в черепе здесь собранные книги

стоят на полках, собирают пыль,

на корешках заметны башни Риги

и псковский храмик, серый, как ковыль.

А за окном Москва — то в полном блеске,

а то ли вдруг отверженная весь,

то будто скоморох бежит по леске,

а то вельможа источает спесь.

Так близко до Кремля, что вечно — тайна,

так далеко до плёсов и плотов.

История по-прежнему случайна,

и город к ней, как прежде, не готов.

 

 

*  *  *

 

Возможен разговор начистоту?

Я как не знал, так, в общем, и не знаю.

Ты видел там последнюю черту?

На этом горизонте? Наблюдаю.

Но нравится всё менее она,

кровавая полоска на закате,

то киноварной прелестью полна,

то багрецом — как болью об утрате.

Как ехать, как стремиться и куда,

когда уходит время белой ночи

и облаков подсвечена гряда

кораллом и кармином, и грохочет

за бурым лесом медленный состав,

который кто-то вряд ли остановит,

пока он сам, до тошноты устав,

момента остановки не уловит.

 

 

*  *  *

 

Я когда-то хотел узнавать этот город,

но тогда же увидел в нём ящик Пандоры.

 

И когда покидал его, он сразу снился,

будто яростный свет проникал сквозь ресницы.

 

Переполненный силой неисчислимой —

это город без дна, без конца, вроде Рима.

 

И сейчас вижу то же: он вечен и молод,

и на улицах, если пахнёт, — то ли хмель, то ли солод.

 

Но смотреть можно лишь из почтительной дали:

абрис здания есть — ни единой детали.

 

Всё готовится стать — и готовится к сносу,

в небо синее кто-то подлил купоросу.

 

На лобастых холмах и в покойной низине —

всюду теплится жизнь — как котята в корзине.

 

И я здесь, но никак не сказать, что привязан,

просто столько прожил — как кому-то рассказан.

 

 

 

Недоумение

 

Затем потекли уже странные ночи,

потом разлились эти странные дни,

бывает, что время хранит, это время — морочит,

просторное вроде, а только на ощупь — гранит.

Вещают — кто может, но их и не слышат,

кто может — любви посвящает свой пыл,

шуршит или звякает что-то по крыше,

я вспомнил что это, но тут же поспешно забыл.

На внешней поверхности быта — сверкает,

и бухает глухо у быта внутри;

вот только понять бы: на что намекает

полоска над городом алой вечерней зари?

 

 

 

Новгород перед 1478 годом

 

Мой город спит под низким тёмным небом,

не зная ничего о будущем и прошлом,

а только собирая сны под крыши

натопленных до одури домов.

И в этих снах сверкают очаги

и бисеринки пота или бусы,

и яхонт собирает синеву

в лазоревые всполохи по избам.

 

Всё это жизнь. А я — как неживой,

почти что отказавшийся от сонных

видений, что от завтрашнего дня

приходят в ночь и в грёзы накануне.

 

Я тут не сплю. Сижу и сожалею

о всём, что вижу, видел или слышал,

о всей бессмысленной, нехваткой, неумелой,

но вечной жизни города во сне.

А этот город должен пасть и даже,

не только пасть, но после превратиться

в своё подобие, согбенное той силой,

что только подбирается к нему.

 

А эта сила — молодая жизнь,

что так легко даёт и отбирает,

и так не чувствует оттенков, полуправды,

и роскоши всегдашних полумер.

 

Той силе служат лучшие умы,

и переплёты книг её волшебны,

как, впрочем, и заставки, и иконы,

и росписи на стенах их церквей.

 

Но это только внешняя краса,

Внутри же только молодость и сила,

и жадное стремление всё дальше

и к большей власти. Больше-то куда?

 

Мой город не пример для подражанья,

здесь свод законов искони не писан,

здесь злоба наполняет переулки,

и улицы, и площади его.

Но посреди уродливого веча

возносятся такие к небу церкви,

а в них стоят великие иконы,

и где-то в небольшом монастыре

ты вдруг увидишь греческое чудо:

кудрявый ангел держит полусферу,

не отрываясь — смотрит на тебя.

 

Из этих вот разрозненных чудес,

из книжности наивной, но упрямой,

внезапно получилось украшенье

беспечной жизни города в дыму.

 

Над морем душных изб и мостовых,

над каждодневным торгом и обманом

растут такие чудеса и связи,

что можно жить внутри и не страдать.

 

Вся эта жизнь, вся нутряная жизнь,

что заплетает странные узоры,

имеет мало силы, но зато она

поёт и обладает тайным свойством:

остаться после нас, жить навсегда,

рассказывая после наши сны.

 

Мне жаль падения всей этой суеты,

мне больно видеть смутные картины

попрания домов и мостовых,

но я гляжу. И в тесной темноте

меня, как всех мечтателей, обманет

сиянье вечной жизни книг и сновидений,

прочтённых много позже, после нас.

 

 

*  *  *

 

Ночная тишина объемлет этот город,

холодная вода то встанет, то течёт,

а в теплоте метро проращивают солод

для завтрашнего дня, играя в чет-нечёт.

Дожить бы этот день, заботясь и листая,

читая со страниц знакомые слова,

и пусть он шелестит, а к полночи истает,

и погрузится в сон больная голова.

И я увижу сны, обычные, не злые,

как ветер шевелит цветные паруса,

и маковка сидит на безупречной вые,

и как моря синеют бескрайние леса.

 

 

Сын Одиссея

 

А я живу в боярском терему

в каком-то там от Сотворенья лете,

и сквозь настольной лампы бахрому

я вижу мокрый город на рассвете.

Мой путь лежит уже перед зимой

к реке — через соседние кварталы,

а после — возвращение домой,

а не поход к твердыне небывалой.

Я только что высматривал из тьмы

митрополита бренные останки

и вынимал их — будто из тюрьмы,

а нынче — я старею спозаранку.

Но крепко я привязан посреди

солёной палубы, а бедные сирены,

что ждут нас беспокойно впереди,

похоже, зря надсаживают вены

на вознесённых к путникам руках,

зря надрываются на островах и суше:

мы медленно плывём, и в облаках

синеет надпись: «слушай да не слушай».