Тема героя

Птица

 

Вот лежу я в темнице сырой —

щели, выкопанной в полях,

шевельнуть я боюсь рукой,

ноги выключены в боях.

 

Вижу величественный размах

крыльев и взгляд неземной.

Ты висела как Божий знак.

Ах, зачем занялась ты мной?

 

Хорошо тебе, птичка, летать

вольною надо всем,

на отставших гранаты бросать,

пока те не отстанут совсем.

 

Где ты, птичка, не вижу тебя —

ты ж меня видишь, боюсь.

Тут же подстрелит меня судьба,

если я шевельнусь.

 

Если ты птица стальная — орёл,

значит, выходит, я — мышь.

Я бы темнее темницу завёл —

спать, когда ты не спишь.

 

Чёрен ворон мне вести принёс.

Ворон смерти жужжит боевой.

Но отбросил твой мелкий вопрос

на три метра — ещё я не твой.

 

Птица, птица, ты символ свобод!

Отчего же ты ищешь убить?

Неужели свободе отвод?

Или так изменила вид?

 

Пусто в мире без прежних птиц!

Без свободы так душно в нём.

Пусть ранение у ягодиц,

только в месте болит другом.

 

Птица смерти, не пой соловьем —

сладкой ложью не утруждай.

Если не выберусь я живьём,

заменю тебя в небе давай.

 

Полечу над своею землёй

и, увидев сверху бойца,

я зависну над ним — и живой

встанет он и дойдёт до конца.

 

 

Тема героя

 

Улыбается человек,

из-под обгорелых век

блещет весёлый луч

вместо солёных луж.

 

Знание, сколько он

потерял, наносит урон

такой, что сгибает мирян,

а он спокоен и прям.

 

У него деловой вид,

хотя вид его не отмыт.

Он знает, как быть. Твою мать,

что можно там понимать?

 

Как из трагедии смог?

Достоинства где исток?

Неужели анабиоз,

спасающий мозг?

 

Я готовился прыгнуть во тьму

боли твоей, к твоему

достоинству был не готов,

чувствую его ток.

 

Меньше тебя видал,

меньше, чем ты, отдал,

но имею внутри червя;

ты держишься лучше, чем я.

 

Прошлое лучше забыть,

в будущем лучше не быть,

лучше быть здесь и сейчас,

не худшие место и час.

 

Плацдарм настоящего от

прошлого пусть спасёт

побитого этой войной,

её правотой и виной.

 

Может быть, там, на дне

могилы, в её броне

даже часть блика, луны

больше, чем целое тьмы.

 

Пусть этот режущий звук,

над полем зловонный дух,

под живот ледяная вода

не догонят тебя никогда.

 

 

Послание за скобки

 

Ливень в Ростове идёт ледяной.

Ясно, что кроме немеющих щёк,

он заливает раскоп земляной

не отпускают откуда ещё.

 

Небо в Ростове два года гудит

где-то внутри облаков —

гулом в скобки взят мирный вид —

и обрушивается недалеко.

 

И свидетели смерти сквозь город текут,

тихие, скрытые в камуфляж,

стараются не тревожить тут

быт трудовой, блажь.

 

Там, за скобками, этот дождь

представляет самую смерть,

просто так под ним не пройдёшь

и нельзя его перетерпеть.

 

Небо не видит подобных границ,

льёт на них то же, что и на нас,

льёт на нас то же, что и на них,

и мы видим друг друга сейчас.

 

Жизнь за скобкой отсюда похожа на смерть.

Смерть за скобкой отсюда похожа на жизнь.

Но мы связаны рядом примет

и землёй, так что, как это... ты держись:

 

ведь солдаты уходят — приходит народ,

тучами тел гасит взрывы гранат,

ты там не думай: народ не тот,

он грызёт по аллеям солёный град.

 

И сильнее умеющих убивать

только умеющие умирать,

но потом долго некому праздновать,

и нет сил сосчитать утрат.

 

 

 

 

Тайна горы

 

Подо мною шумит река,

стекающая в три ручья

на моих глазах с ледника,

покрывающего плеча

 

трёхголовой, цепляющей облака

горы, что умом далеко,

но так близко её вертикаль,

что колышимы ветерком

 

на вершине штрихи теней,

и неделю мы смотрим за

игрой светотени на ней,

ибо зоркость сошла на глаза.

 

Это благодаря горе

мы видим свой мир весь,

за нею иные миры, но — тире —

мы остаёмся здесь —

 

в бездне подробностей, троп

к труднодоступным местам.

Мир показан нам, тих и суров,

в руки, однако, не дан.

 

Вот мы видим его исток,

ищем проход в горе,

там воды производит ток

из камней кладки древних зверей.

 

Мы не верим своим глазам,

долго плетёмся вверх,

чтобы вложить в пейзаж

в месте особом перст.

 

Да, цельность мира не

миф, нам придется признать:

жизнь степенно снисходит ко мне

и стремится потом назад.

 

Цепь существ собралась в одном

месте, и так пребывает, пока

нас не выдернула в разъём

невидимых рынков рука,

модернизаций тоска.

 

Это высший консерватизм —

верить, что из-за слов

можно выглянуть в жизнь,

подкорректировать ремесло.

 

И для смелости таковой,

по военным законам двора,

чтобы гору назвать горой,

требуется гора.

 

Нужно однажды дойти

до горы, всегда скрытой вдали,

и увидеть начало пути

и сам путь с облаков до земли.

 

И всю жизнь далеко, потом,

усмиряя ропот сердец,

нести тайну, которая в том,

что гора где-то здесь.