Невыносимая тяжесть мытья

Чешский писатель Милан Кундера, гипнотизирующий своей простой прозой, подобной синопсису черно-белой кинодрамы, в отличие от Остапа Бендера не сразу ощутил себя «свободным художником и холодным философом». На заре своей очень тревожной послевоенной юности этот выходец из среды неплохо в жизни устроенных моравских музыкантов, композиторов и фольклористов был, совсем как наш Иосиф Уткин, членом коммунистической партии и полным романтики поэтом. Автором поэмы о Юлиусе Фучике «Последний май»^[1]. Очень красивой, образной и зовущей только вперед. Не зря отмеченной премией на стихотворном конкурсе, организованном пражской «Литературной газетой» и чешским Союзом писателей в 1954 году.

Фучик в поэме Кундеры подобен электричеству в ночи, а его следователь, как и положено, отвратительному насекомому, нечисти кровососущей, живущей одной лишь надеждой

 

Выбить из рук его свет,

Пламя, песню и силу,

Чтобы подобно гнусу ночному

Сам я в огне не сгинул^[2].

 

Очень убедительно. Отвратительные порождения тьмы и морока всегда летят туда, где чисто и светло, но правда непременно победит, потому что в ее огне сгинут все полчища и сонмы, явившееся на свет из мрака. Да и кто скажет, что юность не имеет право на романтику, особенно в ее чистейшей поэтической форме? Никто.

Но вот с романтикой в быту и личной жизни уже не так все просто и однозначно. В 2008 году чешский журнал «Respekt» опубликовал статью с названием двусмысленным и даже игровым — «Разоблачение Милана Кундеры»^[3]. Но с содержанием совсем нешуточным, поскольку обнародовались документы из архивов чехословацкой службы безопасности. И если верить этим машинописным строчкам с датой «1950», то выходило, что романтика и мечтательность одного человека, будущего всемирно известного писателя Милана Кундеры, могла превращаться в соцреализм и правду жизни совсем других людей. Окружающих. В нешуточные сроки тюремного заключения, например. Двадцать два года за шпионаж и прочую антигосударственную деятельность мечтавшему о небе и самолетах Мирославу Дворжачеку. Скандал. Все ждали иска о защите чести и достоинства. Немедленного. Но иск не последовал. Кундера как будто бы счел недостойными серьезного разговора ни самих авторов-разоблачителей, ни чешскую донельзя взволнованную общественность. Он промолчал, решили все. Спрятался. Струсил.

На самом деле ничего нелепее и дальше от реальности и предположить нельзя. Потому, что всю свою жизнь Кундера только и делал, что писал о предательстве, доносах и ошибках молодости. Эта главная тема его двух больших, и если не главных, то важнейших романов — «Шутка»^[4] и «Жизнь не здесь»^[5]. Причем сюжет последнего романа, который автор так долго не хотел публиковать на родном чешском языке, едва ли не буквально воспроизводит перипетии истории юного и пламенного марксиста Кундеры и столь же самонадеянного перебежчика и шпиона Мирослава Дворжачека из статьи в журнале «Respekt». Ну и…?

— Что я еще могу сказать! — как восклицал по поводу душевных мук и прочих вещей характера интимного и тонкого уже наш Александр Сергеевич. Мерило всего и вся. Уж точно знавший из какого сора, а то и просто грязи и беды рождается бессмертие. Магия художественного текста. Завораживающая.

Надо полагать, что то же самое вслед за нашим гением века девятнадцатого воскликнули и гении двадцатого, коллеги Милана Кундеры: Салман Рушди, Филип Рот, Габриель Гарсиа Маркес и Орхан Памук. Не слишком верится, что, сумев детально разобраться в деле или бесстрастно взвесив все за и против, но между тем единодушно, не сговариваясь вставшие на защиту мастера превращать боль в текст. Способный вызывать, как хорошее, долго бродившее, а после этого еще дольше успокаивавшееся вино, целый букет сложнейших чувств, что также надолго, если и не навсегда остаются с человеком, решившимся глотнуть, отведать.

В общем, суммируя все сказанное, а равно и несказанное, но подразумеваемое, вовсе не кажется удивительным, что именно Милан Кундера ввел в литературный обиход самый необычный и, кажется, самый томительный и тягостный из всех возможных видов саспенса. Тревожное ожидание постыдного.

 

Елей верхушки солнце бодают

Кровью из ран уж окрашен закат^[6]

 

Закат. Да! Тот самый, который у Кундеры-романтика пахнет вполне обыденно и ожидаемо кровью-любовью, у Кундеры уже холодного философа — всеми возможными синонимами слова стыд: смущеньем, неловкостью, замешательством, срамом, бесчестьем, позором. Именно. Оттенками этих чувств окрашено ожидание финала «Шутки». Мы ждем, нервно листая страницы, ерзая на ставшем внезапно колючем стуле, краснея и слушая сердце, то замирающее, то оглушающее, — как женщина, решившая, что встретила любовь всей своей жизни, узнает, что ее просто употребил жаждущий мести, и не как финку или маникюрный ножичек, а как мокрую тряпку. А сам герой-псевдолюбовник и мститель, что с расчетом, с выдумкой, и широко, и резко… и главное, праведно замахнувшийся для хлесткого удара, промажет. Грязная половая тряпка, предназначенная для чужих ушей и глаз, свистнет, закрутится и присосется… прилипнет к собственным глазам, ушам, губам героя. Мстителя. Да так, что не отклеишь и не выплюнешь. Полсотни страниц ожидания этой неизбежности. Бесчестья. А то и сто. Саспенс так саспенс. Кундера в чистом виде.

Накладывающий, мало ему, мало, этот позор чужих людей еще и на срам родных. Жена и сын, обманывающие отца. Свои. И как выясняется, всю жизнь. Всю жизнь! Подло! Двести страниц… Двести! Всю длинную череду которых читатель уже знает, догадывается, что музыкант, идеалист, складатель песен ничего сыну не передал, ни своей веры, ни надежды, ни любви. Мечты или памяти… И главное, скоро узнает это, все… вот-вот… ему об этом скажут… нет-нет, он сам поймет… да-да, увидит сына на мотоцикле, а не на коне… а может быть, не так… да… совсем не так… король на землю упадет и из одежд вдруг выкатиться кукла… симулякр… конечно, кукла… или же нет… да…

Боже! Нет, Кундера… Всего лишь Кундера.

 

Выбить из рук его свет,

Пламя, песню и силу,

Чтобы подобно гнусу ночному

Сам я в огне не сгинул.

 

Мир позднего, взрослого Кундеры словно инвертировался. Не свет в руках персонажа, волшебная лампа, а воронка беспросветного, черная дыра в мозгу автора. Или стена. Тьма самых низких из всех возможных истин. И не гнус, а мы, читатели, разных оттенков белого и розового, летим на эту стену мрака, черное-на-черном, и если не головы разбиваем, то сердца. И в любом случае заканчиваем… заканчиваем мечтать о «свете, пламени и песне».

«Шутка», конечно, не единственный пример и демонстрация «саспенса Кундеры». Редкая вещь этого прозаика, свободного художника и холодного философа обходится без останавливающего кровоток эффекта ожидания постыдного. Позора. Уже упоминалось большое — роман «Жизнь не здесь», а можно и совсем крошечное и в этом своем минимализме абсолютно показательное, рассказ «Фальшивый автостоп»^[7] из цикла с таким трудным для перевода названием, ну пусть, «Много смешной любви»^[8]. Искренние чувства, ревность, привязанность и глупое желание все знать, попробовать… детское любопытство будут буквально выкупаны в дешевой водке случайной дорожной забегаловки и утоплены в немытом сортире дешевого мотеля. Всего лишь дюжина страниц… дюжина в предчувствии и ожидании этого смыва во тьму, черную прорву, но мука ожидания… мука эквивалентная паре сотен. Кундера!

За что? За слабость. И самого автора, и читателя. За вечную и неизбывную беззащитность перед романтикой, перед мечтой, соблазном… И необратимость ее последствий. За неисправимый дефект человеческой души. За ее всегдашнюю «открытость для удара». Так… да, наверное, можно перевести слова сказанные героем «Шутки», себя самого закономерно унасекомившим мстителем — «danost napospas», что, впрочем, понятны, пожалуй, и без всякого перевода любому русскому. Самым естественным образом, как «глокая куздра» и «штеко». «Дáност нáпоспас». Открытость произволу любых злых сил. Первая из которых сам Кундера, бесспорно. Хирург, производящий мучительное препарирование, вскрытие самого себя в анатомическом театре гипнотизирующей своей простотой, подобной синопсису черно-белой кинодрамы, прозы.

За это ему, конечно, и не дали Нобеля. Хотя, до того как окончательно мечты об этом литературном Олимпе на земле перечеркнули непрошенные скандалисты из журнала с названием, в контексте этой драмы звучащим саркастически — «Respekt», все для Нобеля у чешского писателя Милана Кундеры было. Полный шведский входной комплект. Аффидевит кандидата. Всегда и непременно предполагающий как политическую, так и душеспасительную составляющие. За «яркую поэтическую прозу, обращающую взор к историческим травмам и обнажающую хрупкость человеческой души»^[9]. Готовая формулировка для автора, выросшего в Моравии, прославившегося в Праге, чтобы затем уже в Париже писать попеременно то на чешском, то на французском. Лишь заменить «поэтическую» на «педагогическую»^[10], и вуаля. Готово! Подать сюда медаль. Но нет, она уходит к мадам Хан Ган, родившейся и живущей в Южной Корее.

Но почему? А потому, что не тот саспенс. Не богоугодный и чаемый, как в образце для подражания всем желающим немного хапнуть шведского золота «Старике и море» Эрнеста Миллера Хемингуэя. Саспенс, рожденный драмой, личной трагедией, а не прилежным чтением Евангелия, Корана или непосредственно скрижалей Моисея. Не умиляющий и возвышающий, чего-то там красивое впереди обещающий... а страшный. Как и положено саспенсу. Да и всему подлинному, невыдуманному, настоящему.