«Абзац», «Аристей», «Вопросы литературы», «Горький», «Достоевский и мировая культура», «Звезда», «Знамя», «НГ Ex libris», «Новое литературное обозрение», «Сноб», «Формаслов», «Studia Litterarum»
А. С. Акимова. Записные книжки А. Н. Толстого: от документа к тексту романа «Петр Первый». — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2025, том 10, № 2 <https://studlit.ru/index.php/ru/arkhiv/101-2025-tom-10-2>.
«В 1927 г. на вопрос анкеты журнала „30 дней” об отношении к записной книжке А. Н. Толстой заявил: „Вздор. Записывать нужно очень мало. Лучше участвовать в жизни, чем ее записывать в книжку”. Отвечая на вопросы редакции Издательства писателей в Ленинграде в 1930 г., он признался в том, что давно ведет записные книжки, но записывает мало: „…главным образом — фразы. Раньше записывал пейзажи, случаи, которые наблюдал, и пр<очее>, но это мне ни разу не пригодилось: память (подсознательная) хранит все, нужно ее только разбудить. Но фразы, словечки записывать необходимо. Иногда от одной фразы рождается тип”».
Е. А. Беликова. Дневники А. Н. Толстого как источники повести «Похождения Невзорова, или Ибикус». — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2025, том 10, № 2.
«Толстой действительно построил сюжет „Похождений Невзорова” по своему „скорбному пути” 1917 — 1919 гг.: главный герой, как и сам писатель, стал свидетелем Октябрьской революции в Москве и жил в городе до конца июля 1918 г., затем отправился на юг, провел некоторое время в Харькове, Одессе, в начале апреля 1919 г. вместе с другими русскими беженцами эвакуировался в Константинополь. Этот биографический контекст „Похождений Невзорова” был понятен современникам и исследователям».
«Особое место в дневнике 1917 — 1936 гг. занимают записи, связанные с Октябрьским вооруженным восстанием 25 октября — 2 ноября 1917 г. в Москве. Толстой в это время жил на Малой Молчановке в доме № 8; в дневнике он зафиксировал сведения об уличных боях, реакции жителей дома, собственные впечатления. В повести свидетелем тех же событий становится Невзоров, которого Толстой „поселил” недалеко от своего дома — „на Кисловке”. Причем писатель в этой части произведения замедлил повествование и подробно описал жизнь Невзорова на протяжении недели».
О. В. Быстрова. Участие А. Н. Толстого в проекте М. Горького «История гражданской войны». — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2025, том 10, № 2.
Среди прочего: «Вторую корректуру повести [«Хлеб»] читал сам Сталин и сделал два замечания: первое было связано с „загадочным поездом” с матросами; второе с наименованием завода „Баррикады”, — справедливо заметив, что такого завода в то время не существовало. Толстой „фактическую неточность” по отношению к заводу исправил, а замечание по отношению к загадочному поезду проигнорировал».
Всезнающий, как змея. Каким был поэт Владислав Ходасевич. Беседовал Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 14 июня <https://snob.ru>.
Говорит Валерий Шубинский: «Ходасевич опирается на наследие Золотого века во внешних, формальных вещах. Например, в лексике (не всегда), в стремлении к внешней рациональности, логичности (но тут он совпадает с акмеистами). Ну, и стих у него более или менее канонический. Но по сути он совершенно отвязанный модернист, в большей степени, чем Гумилев или Ахматова. Мир у него остранен, искажен, отчужден, жесток. В этом смысле он ближе всего к экспрессионизму. И внешняя классичность и сдержанность формы только оттеняет это».
«Правда в том, что он изначально был на стороне большевиков (хотя и не безоговорочно) и активно с ними сотрудничал. У него была, я бы сказал, романтическая антибуржуазность. <...> За границу он уехал, впрочем, по личным причинам, сперва не собираясь становиться эмигрантом. А став им, во многом „силою вещей”, он быстро перешел на противоположные политические позиции».
«У всех поэтов вне зависимости от исторических событий бывают периоды кризиса и молчания, чаще всего почему-то лет в 35-40. У Ходасевича это, наоборот, был период высшего расцвета, а где-то в 42-43 года начался кризис, из которого он уже не вышел. Это не связано ни с какими внешними обстоятельствами. Просто какие-то изгибы внутреннего стихопорождающего механизма».
«Я не очень понимаю слова „сноб” применительно к писателям. Не хочу обидеть ваше издание, но для меня сноб — тот, кто отоваривается в „Азбуке вкуса” и презирает ходящих в „Пятерочку”. В культуре за снобизм часто принимают строгость и определенность (то есть неизбежную ограниченность) вкуса».
Все-таки не советский писатель. Интервью с Виолеттой Гудковой о Михаиле Булгакове. Беседу вела Анна Грибоедова. — «Горький», 2025, 23 июня <https://gorky.media>.
Говорит Виолетта Гудкова, автор книги «Михаил Булгаков, возмутитель спокойствия» (М., 2025): «В связи с этим скажу о двух принципиально важных книгах, которые вышли недавно. Во-первых, двухтомное текстологическое исследование Елены Юрьевны Колышевой, где она рассмотрела все варианты и черновики „Мастера и Маргариты” с совершенно филигранной точностью и впервые представила выверенный до последней запятой текст романа. Во-вторых, Аннотированный библиографический указатель в 3 томах, выпущенный РГБИ. Благодаря этому справочному изданию вдруг выяснилось, что десятилетия мы принимали на веру цифру, которую сам Булгаков привел в письме к Сталину. В этом письме он писал, что за 10 лет литературной работы о своем творчестве он собрал 301 отзыв, при этом 298 из них были ругательные. И мы доверчиво повторяли эту цифру. А библиографический указатель сообщил, что их было не 298, а тысячи! То есть это был взрыв, это была лавина. И эта лавина, с одной стороны, безусловно, говорила о травле, которой Булгаков подвергался. Но, с другой стороны, эти тысячи статей свидетельствовали о немалом весе, общественном влиянии и авторитетности фигуры писателя».
Павел Глушаков. Апокрифические слова и умышленные смыслы. Из новых выписок. — «Знамя», 2025, № 6 <http://znamlit.ru/index.html>.
«В 1959 году Никита Хрущев употребит выражение „показать кузькину мать”. Эта идиома была довольно распространена в это время, свидетельством чего являются слова Ариадны Эфрон в одном из писем Эммануилу Казакевичу от 27 апреля 1956 года: „Это я все вот к чему: Вы в среду будете в Гослите; Вы, вместе с Тарасенковым, который уже не может вступиться, — крестные отцы этой книги, так вступитесь Вы. Вы проделали всю войну и знаете ту Германию, о которой говорится в этом стихе. Поэтому прошу Вас заступиться и за ‘Германию’ и за (это уже в ином плане) ‘Писала я на аспидной доске’. Остальное, что Вам послано, — на Ваше усмотрение. Я еще Эренбурга на них натравлю. И надеюсь, что мы объединенными усилиями покажем ‘кузькину мать’ — и выпустим книгу моей...”».
См. также статью Павла Глушакова «Об одном подтексте рассказа Василия Шукшина „Гена Пройдисвет”» («Вопросы литературы», 2025, № 3).
«Город — это могильный холм над деревней». Интервью с Владимиром Личутиным. Беседу вел Борис Куприянов. — «Горький», 2025, 17 июня.
Говорит Владимир Личутин: «Всегда ко мне было отношение собачье: что при тех властях, что при этих».
«Нет, „Наш современник” печатал меня очень короткое время, когда туда пришел Стасик Куняев. Но и там все быстро кончилось, потому что язык мой — враг мой, вечно скажу что-нибудь не то, и все».
«Я ведь человек прямой: если чувствую, что надо сказать правду, скажу. А знаменитости этого не любят. Стоит что-нибудь ляпнуть, и отношения сразу обрываются. Так и с Астафьевым случилось: сказал однажды резкость ему — и все. А зачем? Его уже было не переделать. Слава, честолюбие — все это его далеко завело, и он, по сути, стал потерянным для русского дела. — А что вы ему сказали? — Только одну фразу: „За что вы так ненавидите русский народ?”».
«Я пишу каждый день как вол. Чтобы издать — собираю деньги. Почитатели помогают. Вот собрали на мое собрание сочинений в четырнадцати томах деньги буквально по копейке, государство ни копейки не дало. Ни одного гонорара не получаю уже тридцать лет».
«А что такое любовь?.. В Поморье, например, такого слова вообще не было — ни в обхождении с женщиной, ни в семейных отношениях. Вы знаете, это чувство преходящее, мгновенное, оно как раз минует душу. На Севере главное слово было „жалеть”, оно заменяло слово „любовь”. Жалость богаче и сокровеннее, она неумирающая. Кто начинает жалеть других в детстве, тот будет жалеть их до глубокой старости. А любовь — любовь к водке, любовь к деньгам, любовь к женщине, — она рассыпана, у нее нет концентрации чувства. А жалость заполняет всю душу сразу, она означает конкретное дело. Пожалеть — значит что-то сделать».
Данила Давыдов. Наивный автор как (не)графоман: к проблеме соотношения понятий. — «Новое литературное обозрение», 2025, № 3 (№ 193) <https://www.nlobooks.ru>.
«Графоман — лишь одно из обозначений, причем довольно поздних и локальных, которые применяются по отношению к „дурным” поэтам, но не всяким, а наделенным некоторыми дополнительными свойствами, которые располагаются, условно говоря, между литературно-полемическим и психиатрическим дискурсами и имеют тенденцию накладываться друг на друга».
«В то же время не менее важным является и конструирование внутри литературного сообщества не просто негативного образа того или иного автора, но и его канонизация как образцового в этом своем негативном качестве, способном принимать поистине грандиозные масштабы. Обыкновенно для такого рода канонизации недостаточно специфических черт поведения, неудачной позиции, занятой в литературной борьбе, или собственно „дурных”, на взгляд современников, текстов; требуется сложение нескольких факторов, которые в результате приобретают принципиально новое качество. при этой операции происходит стирание границ между имплицитным и эксплицитным субъектом письма, а также и внетекстовым поведением автора. <...> При этом сложившийся целостный тип явственно отличен от биографического автора. Самым ярким здесь оказывается случай Д. И. Хвостова, когда негативная канонизация явно перерастает саму себя, порождая целый миф о графе Хвостове, в котором различимы отнюдь не только и даже не столько негативные черты».
«В случае той группы понятий, к которым я сейчас обращаюсь, также имеются ограничения и зоны смысловой неопределенности, при этом они лишь в малой степени пересекаются с аналогичными из поля графомании <...>. Речь пойдет о поле наива или примитива. Даже эта пара понятий не вполне синонимична; так, иногда говорится о „наивном искусстве” и „примитиве’ как о явлениях пересекающихся, иногда „примитив” понимается как более общее понятие. Учитывая максимальную гетерогенность рассматриваемых понятий и их сложный исторический путь (которого я могу лишь едва коснуться), для простоты понятия „наивного” и „примитивного” будут использоваться как практически тождественные».
Наталья Долгорукова, Максим Кармаза. Бахтин и русская литература рубежа веков: два казуса. — «Вопросы литературы», 2025, № 3 <http://voplit.ru>.
«Имена М. Бахтина, Л. Андреева и К. Случевского, казалось бы, ничем не связаны. Едва ли у Бахтина найдется хоть одно исследование, посвященное творчеству Андреева. Со Случевским дело обстоит иначе: Бахтин в работе „Автор и герой в эстетической деятельности” не только упоминает поэта, но и характеризует его место в литературном поле — „голос вне хора”. Что касается Случевского и Андреева, объединенных в нашей статье, говорить об их диалоге довольно трудно».
«Тем не менее мы попытаемся реинтерпретировать рассказ „Смех”, проецируя на него бахтинскую концепцию западноевропейского карнавального смеха. Уместно ли к ней апеллировать при анализе рассказа Андреева — именно этот вопрос лежит в основе нашей статьи. Через ту же исследовательскую оптику мы рассмотрим и цикл Случевского „Мефистофель”, где обнаруживается сходный мотивный ряд: дьявольский смех, которым заливается Мефистофель, и соположение двух стихийных пластов».
Петр Дружинин. Записки из подполья. Письмо Сталину в защиту Достоевского. — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2025, № 2 (30) <http://dostmirkult.ru>.
«В фонде Аркадия Долинина в рукописном отделе РНБ хранится копия письма неизвестного лица И. В. Сталину от 2 января 1948 года. Касается оно той оценки творчества Ф. М. Достоевского, которое было дано кампанией 1947 года, в ходе которой были публично осуждены книги А. С. Долинина „В творческой лаборатории Достоевского: История создания романа ‘Подросток‘” и В. Я. Кирпотина „Молодой Достоевский”. За этим письмом, которое представляет собой уникальное явление для эпохи позднего сталинизма, кроется и незаурядный сюжет науки о Достоевском. Изучение архива А. С. Долинина позволило установить имя автора этого письма, и через это увидеть коллективный портрет русского читателя середины ХХ века, который, несмотря на все усилия советской власти, продолжал преклоняться перед гениальным писателем и его творчеством. <...> Речь пойдет о никому не ведомой Елене Ивановне Нестеровой из Удмуртии».
«Текст этого письма Сталину и сохранился в архиве А. С. Долинина, и тем самым удалось воссоединить письма Е. И. Нестеровой и написанную ее же рукой „копию письма неизвестного лица”. Мы не знаем, попало ли это послание к адресату: вероятнее всего, что нет. В силу обилия писем к вождю подобные послания из краев областей проходили через сито на местах, на уровне обкомов, а это письмо вряд ли было сочтено важным, и обязательным для переправки в Особый сектор ЦК ВКП(б); впрочем, отрицать такую возможность мы также не можем».
Игорь Дуардович. Критик Д. Юрьев, которого не было. — «Вопросы литературы», 2025, № 3.
«„За последние пять-шесть лет мы наблюдаем пышный расцвет советского исторического романа…” Так начал свою рецензию на первые две части романа Юрия Тынянова „Пушкин” критик Д. Юрьев. Местом публикации он избрал малоизвестный республиканский журнал „Литературный Казахстан”, печатавшийся в Алма-Ате».
«На самом деле, никакого Д. Юрьева никогда не было. Игра инициалами: ДЮ = ЮД. Юрьев — от имени Тынянова и Домбровского, а Д. — от фамилии Домбровского, реального автора, скрывшегося под псевдонимом-перевертышем. 28-летний Юрий Домбровский, будущий автор „Хранителя древностей” и „Факультета ненужных вещей”, тогда только начинал свой писательский путь. Начинал не в Москве, где родился, а в Алма-Ате и числился среди догоняющих: в критике он пробовал себя впервые, и это была первая из написанных и опубликованных им рецензий».
Людмила Егорова. Загадочный «Фортинбрас» Варлама Шаламова. — «Вопросы литературы», 2025, № 3.
«О том, что Шаламов в юности „собирался стать Шекспиром”, мы узнаем из письма от 5 августа 1964 года другу по Колыме Борису Лесняку (1917 — 2004): „Я пишу стихи с детства, а в юности собирался стать Шекспиром или по крайней мере Лермонтовым и был уверен, что имею для этого силы. Дальний Север — точнее, лагерь, ибо север только в лагерном своем обличье являлся мне — уничтожил эти мои намерения. Север изуродовал, обеднил, сузил, обезобразил мое искусство и оставил в душе только великий гнев, которому я и служу остатками своих слабеющих сил”».
«Наиболее развернутый и концептуальный из шекспировских текстов [Шаламова] — „Фортинбрас”. Шаламов называет его „маленькой поэмой”».
«Закономерный вопрос: как мог Фортинбрас восприниматься современниками Шаламова? Из всех сохранившихся откликов мне бы хотелось обратить особое внимание на отзыв Ольги Фрейденберг (1890 — 1955) — филолога-классика, двоюродной сестры Б. Пастернака, близкого ему человека».
Игорь Караулов. Пан редактор: чем обессмертил свое имя Александр Твардовский. — «Абзац», 2025, 21 июня <https://absatz.media>.
«Твардовский был человеком простым, но его мировоззрение было устроено довольно сложно».
«С одной стороны, он со своим „Новым миром” породил целую человеческую породу интеллигентов-шестидесятников. А с другой — его систему взглядов время рвало на части, поэтому и журнал его был обречен. Солженицына, которого Твардовский открыл и продвигал, понесло в лютую антисоветчину. Партийные покровители после чехословацких событий пришли в ужас от того, куда их завела десталинизация. К тому же со всех сторон наступали новые литературные веяния, и свобода высказывания стала ассоциироваться вовсе не с той стилистикой, которая была бы приятна Александру Трифоновичу».
«Все это предопределило уход Твардовского с поста главреда в феврале 1970 года. Закончившись как функционер, он закончился и как человек, сгорев от рака всего лишь в 61 год. Заметим, в том же возрасте через два года ушел из жизни и его злейший литературный враг, главред „Октября” Всеволод Кочетов. Так закончилась бурная и парадоксальная история „журнальных войн” в советской литературе».
Клошар, фланер, философствующий бродяга. Как жил и писал Борис Поплавский. Беседовал Егор Спесивцев. — «Сноб», 2025, 6 июня.
Говорит Полина Проскурина-Янович: «Безусловно, Поплавский осознанно создавал вокруг себя определенный миф, работая и над внешним образом, и над образом жизни. И его тексты — продолжение этого жизнетворчества. Причем не только поэтические и романная проза, но и дневники: исследователи не раз подмечали в них явную установку на будущего читателя».
«Его знаменитые непроницаемые черные очки (которые он не снимал ни в помещении, ни во время ночных бдений в монпарнасских кафе) работали, конечно, на сгущение таинственности и инфернальности. „Человек без лица”, „человек без взгляда” — таким он мелькает в воспоминаниях современников».
«Или его занятия боксом и выжимание гири в 55 килограмм. Люди из окружения Поплавского удивлялись, насколько его атлетическое телосложение шло вразрез с классическим образом „литературного человека”. Точно так же его сильное, мускулистое тело не соответствовало его „плачущему голосу”».
«Последние годы жизни Поплавский вместе с родными вообще жил на крыше гаража фирмы „Ситроен”, в маленькой будке. При этом вся семья хоть где-то работала: мать шила на заказ, отец давал частные уроки, брат был таксистом. Но Поплавский стоически не делал ничего ради денег и за деньги».
Наталья Костюкова (Чуковская). Далекие тридцатые. — «Знамя», 2025, № 6.
«Сейчас едва ли найдется человек, который мог бы описать жизнь семьи Чуковских в 30-е годы прошлого века. Попробую это сделать я — старшая внучка Корнея Ивановича и дочь Николая Корнеевича, называемая в то время Таткой».
«Наша семья жила бедно — Николай Корнеевич вставал на ноги сам. Такова была жизненная установка Корнея Ивановича, да и помогать-то ему было не с чего — на руках двое не самостоятельных пока детей (Боба и Лида) и маленький часто болеющий ребенок — Мурочка. Для заработка папа переводил книжки про Тарзана и Ната Пинкертона (мне их читать запрещали — дурной вкус!), сочинял собственные приключенческие романы („Танталэна”, „Приключения профессора Зворыки”, их я читала), но писал и небольшие повести с лихо закрученным сюжетом („Разноцветные моря”, например). Эта работа не прошла впустую — уже к началу 1930-х вышли, одна за другой, повести о великих мореплавателях, впоследствии объединенные в книгу „Водители фрегатов”, выдержавшую множество изданий».
«Впрочем, одна форма помощи отца сыну существовала — хлопоты в издательствах. Корней Иванович очень любил слово „хлопотать” и само это действо, чем беспрерывно занимался всю свою жизнь в отношении других людей».
«Впрочем, брать поэтические сборники с полки (благо в обеих квартирах полок с книгами хватало) было любимейшим занятием и Корнея Ивановича. Придет навестить нас, возьмет наугад томик и читает нам стоя, наслаждаясь. Но, пожалуй, брал он все-таки не наугад, а с тайным умыслом — выбирал такие стихи, которые мы не проходили в школе; любил вытаскивать поэтов, непопулярных в то время. Я помню строки Ивана Петровича Мятлева: „Омнибус, как арбуз, весь набит до верха…”, помню стихи Василия Степановича Курочкина, переводы из Гейне…»
Илья Кочергин. Встреча с Пришвиным. — «Вопросы литературы», 2025, № 3.
Среди прочего: «В те времена, когда самая интересная часть моего учебного года проходила на диване с книжкой и банкой варенья под боком, во времена детских влюбленностей почти в каждую из прочитанных книг, с Пришвиным я так и не встретился — его не оказалось в родительской библиотеке. А по мере того, как портились мои отношения со школой, я все меньше хотел, чтобы наши пути пересеклись — упражнения в учебниках русского языка пестрели цитатами из Пришвина, Паустовского и Бианки. Мне казалось, что эти писатели создавали свои произведения только для того, чтобы осложнить и без того непростую жизнь ребенка».
Владислав Кривонос. Повесть Н. В. Гоголя «Заколдованное место». Опыт прочтения. — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2025, № 2 (30).
«Заколдованное место, на которое вступил дед, будучи гладким, потому что на нем ничего не растет, знаменательно сопрягается с гладким полем, которое в пространстве, куда он переместился так внезапно, что чуть не потерял дар речи, окружает его со всех сторон: „Э! ссс… вот тебе на!” С. Г. Бочаров писал о специфической мистике гладкого места как значимого элемента гоголевской топики, связанного с сюжетной ситуацией исчезновения и служащего „отрицательным признаком” различных пространственных „описаний”. Мистика места, обозначенного эпитетом гладкое, будь то заколдованное место или поле как место в ирреальном пространстве, проявляется (дополним наблюдение исследователя) в том, что оно скрывает от непричастных к сфере демонического свою подлинную природу и свое истинное происхождение».
В. Н. Крылов. Участие литературной критики в скандальной полемике по поводу рассказа Л. Андреева «В тумане». — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2025, том 10, № 2.
«Своего рода „ускорителями” скандала стало письмо С. А. Толстой и выступление В. П. Буренина. Буренин в новое время воспринимался чаще всего как язвительный старичок, переживший свою эпоху. В. Г. Kороленко, сопоставлявший ранний и зрелый этапы деятельности Буренина, заметил: ‘В молодости г. Буренин исполнял свою задачу довольно весело, иной раз не без остроумия пересмеивая своих противников и отыскивая смешные стороны в самых разнообразных направлениях… Под старость он перешел к сплошным ругательствам, выделявшимся уже не остроумием, а беззастенчивой грубостью”. Но, совершенно очевидно, Буренина продолжали читать, это вытекает из обилия реакций на его выступления и участия в заметных дискуссиях начала века. Буренин продолжал и в новых условиях игровой вариант творческого поведения критика».
«Критик-игрок сознательно ориентируется на игровое поведение, проявляющееся в ироническом остранении, в феномене различных масок, игре псевдонимов, парадоксальности, эпатажности, провокативном поведении и т. д. Критикой, рассчитанной именно на массовое сознание, и стала деятельность Буренина (его даже называли „уличный критик”), составляющими элементами которой стала риторика неприятия, поношение автора, приемы скандального, некорректного ведения полемики, нападки на личность. Современники писали о его „непреодолимой страсти к журнальной драке, о его полной беззастенчивости к газетной ругани, не останавливающейся ни перед какими средствами, ни пред какими интимными сторонами жизни ‘критикуемого’ писателя, лишь бы как-нибудь доконать врага, оплевать, очернить, вымазать его в грязи”».
Кто найдет еще менее известного поэта? Интервью с историком Дмитрием Козловым. Текст: Михаил Сапрыкин. — «Горький», 2025, 4 июня.
Говорит Дмитрий Козлов: «Я не люблю такие споры о терминологии. Мне кажется, что в разное время эта граница [«официальное/неофициальное»] проходит по-разному. Более того, мне кажется, что бинарный взгляд на литературный процесс в позднесоветском обществе только мешает его изучению».
«Например, в редакции журнала „Костер” работал Лев Лосев, обеспечивая подработками своих друзей в диапазоне от Уфлянда до Бродского. <...> Кроме того, при подобном делении получается, что многие тексты становятся фактами литературы именно в навязываемой нами рамке „официальная/неофициальная”, а если мы не можем наложить эту рамку, то они как будто не существуют. Уже упомянутый мной Уфлянд был трудоустроен детским писателем, жил на гонорары, писал пьесы, готовил тексты для дубляжа, что-то публиковал в „Костре”. При этом свои стихи он не отдает в самиздат и не пытается сделать карьеру поэта-самиздатчика, но как только появляется возможность опубликоваться в „Ардисе”, то он сразу готов, потому что это — другое, это — настоящая книга. То есть он стремился к настоящей книжке, с обложкой, предисловием, к физическому артефакту. В этом случае сложно применить деление на официальное и неофициальное».
«Мне кажется, что хорошо было бы заниматься поиском и анализом публикаций незаметного, низового самиздата, который не претендует на литературную и общественно-политическую значимость. Для меня было открытием, что где-то в 1975 — 1976 году в самизадте начинают публиковаться хорошо переведенные и подшитые, с картинками на обложке американские детективы. Видимо, кто-то просто хотел читать детективы и сделал это для себя. То есть очень важно не редуцировать литературу до модернистской и постмодернистской поэзии или Солженицына и Мамлеева — подставьте понравившуюся фамилию — и смотреть на всю словесность в совокупности».
Наталья Лебедева. Тверь в романе «Бесы». — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2025, № 2 (30).
«Однако вопрос о том, насколько точно воспроизведен в романе [«Бесы»] реальный город [Тверь], до настоящего времени рассмотрен не был».
«Таким образом, Достоевский показывает в романе достаточно точек, чтобы не просто указать на Тверь, но и смоделировать естественное, не фантазийное, привязанное к действительности пространство города, в котором в разных направлениях между различными объектами абсолютно реалистично перемещаются персонажи».
«Впрочем, и само по себе настойчивое указание именно на Тверь как на прототип города в романе представляется достаточно важным, поскольку именно в Твери в 1859 году Достоевский наблюдал столкновение губернского, провинциального общества с разного рода революционерами. Ведь именно в Твери оседали декабристы, петрашевцы и прочие „неблагонадежные” люди, которым, как и писателю, был запрещен въезд в столицы. Таким образом, именно здесь Ф. М. Достоевский впервые увидел „наших” в декорациях губернского города, почувствовал отношение к ним провинциального общества, и в частности — губернатора и его жены, стремившейся их опекать».
Петр Лернер. Рисунки по памяти. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 6 <http://zvezdaspb.ru>.
«Это не об искусстве. Это о взаимоотношении государства и художников посредством структуры Худфонд. <...> Эта организация была желанной и спасительной кормушкой и для правых, и для левых художников. Существовала вожделенная „гарантийка” — ежемесячная зарплата. Она исчислялась из годовой суммы, на которую надо было создать по заказу ХФ одно или несколько произведений. Величина дохода зависела от места творца в выстроенной государством иерархии и иногда превышала в несколько раз зарплату среднего инженера. По всей стране рыскали „реализаторы”, соединяющие заказчиков и исполнителей всех жанров. Десятками тысяч разлетались „Праздники урожая”, „Трудовые будни”, „На страже Родины”, „Счастливое детство”, „На просторах Родины”, портреты „лучших людей” и, конечно, неисчислимые Ильичи всевозможных размеров. Чемпионами были, конечно, монументалисты. Это и деньги и известность. Критерий — идейная правильность, твердый рисунок, гармоничный колорит, упрощенная композиция. Был даже термин — „фондовская работа”, заменяющий более прямолинейный — халтура. То есть для выставки можно и покуролесить, „потворить”, а вот тут, уж будьте-нате, предъявите образы, понятные массам».
«Я был свидетелем и в малой доле участником последнего этапа этого советского культурного феномена».
Марк Липовецкий. Вместо Фуко: графомания, литература и власть в фантастических повестях Абрама Терца. — «Новое литературное обозрение», 2025, № 3 (№ 193).
«...Я ограничусь „пробой грунта”, сосредоточившись на перекличках между „фантастическими повестями” Терца и теоретическими идеями Мишеля Фуко. Разумеется, речь не идет о влиянии. Большинство фантастических повестей Синявский написал между 1955-м и 1960-м годами, тогда как главные работы Фуко появляются в начале 1960-х: диссертацию об истории безумия он защитит в 1961-м, а его первый бестселлер „Слова и вещи” выйдет в 1966-м. Неизвестно, читал ли Фуко Синявского в 1960-е годы. Мог, конечно, поскольку переводы фантастических повестей на европейские языки и прежде всего английский появляются с 1960 года. Известно, что Фуко и Синявский встретились в июне 1977 года в парижском Театре Рекамье на вечере протеста против визита Брежнева во Францию. К тому времени Фуко был знаком с творчеством Синявского. В лекциях в Коллеж де Франс, которые Фуко читал в 1977 — 1981 годах и которые впоследствии вышли под заглавием „Безопасность, территория, население”, есть ссылка на французский перевод книги Синявского о Гоголе... Но читал ли Синявский Фуко? Это неизвестно».
Литературные итоги первого полугодия 2025. Часть I. На вопросы отвечают Лев Наумов, Михаил Визель, Николай Подосокорский, Мария Затонская, Вадим Муратханов, Александр Марков, Родион Мариничев, Анна Аликевич, Андрей Василевский, Кирилл Ямщиков, Андрей Пермяков, Ольга Новикова. — «Формаслов», 2025, 15 июня <https://formasloff.ru>.
Отвечает Михаил Визель: «На этот вопрос ответить несложно. Для меня это — прекращение деятельности АСПИРа и приход „на воеводство” в СП государева человека Владимира Мединского. Тем самым не просто взята, но открыто продемонстрирована взятая государством линия на прямое управление тем, что называется „литературным процессом”. Я не говорю, что это однозначно плохо, как не вкладываю ничего ироничного в выражение „государев человек”. Владимир Ростиславович — ответственный чиновник, которому доверено, в прямом смысле, решать вопросы войны и мира. То, что попутно он должен присматривать еще и за потенциальными авторами нового „Войны и мира”, — это еще одно проявление той центростремительной фазы, которую мы переживаем. И, шире, невероятной регенеративной силы российского государства. Еще одна тенденция — окончательно оформившийся в этом году „развод” двух русских литератур. Новости с других берегов до меня еще долетают, но уже мало интересуют. У них свои звезды, премии, амбиции, у нас — свои. Это не навсегда, как показывает история, но вот сейчас так».
Отвечает Мария Затонская: «Среди значительных книг первого полугодия назову „Цель поэзии” Алексея Алёхина. К тому же, кстати, вопросу о бесполезности искусства, о труде и свободе, а особенно о любви — не только к поэзии, хотя, кажется, это о ней все написано. Очень вовремя, по-моему, вышла: в то время как в литературном процессе произошел слом и будущее покрыто туманом, можно осмыслить „базу”, вернуться к основам, чтобы никогда не забывать, зачем оно-таки делается. Не ради славы, фокуса и тренда, а вследствие особой связи с миром, словом и с Богом».
Отвечает Кирилл Ямщиков: «Не так давно ознакомился с прозой Павла Соколова — человека, благодаря которому я в далеком восемнадцатом году узнал о существовании такого японского романа, как „Шанхай” (1928 — 1931) Ёкомицу Риити (шедевр модернизма, который необходимо перевести на русский!). Было это на лекции, и Павла, собственно, тогда я воспринимал в первую очередь как япониста — вживую удалось пообщаться уже на „Липках” в один из сезонов. Сейчас, однако, вижу очень талантливого — неочевидного — прозаика, чей роман „Мельников-моногатари” всячески рекомендую к прочтению (отрывок из него — рассказ „Сын вернулся” — вышел в майском „Новом мире”). Цепкая, хитрая, живая огранка стиля. Не до конца понимаю, почему оно так — и как оно по существу. Интригует, в общем».
Отвечает Лев Наумов: «Из того, что мне еще бросилось в глаза за эти полгода (раз уж я вспомнил Гриффита) — очевидный скачок числа книг о кино».
Никакой эротики и гуманизма. Что нужно знать о «Декамероне» и его авторе Джованни Боккаччо. Беседовал Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 26 июня.
Говорит Фаина Гримберг (Гаврилина): «Пазолини — итальянец, как и Боккаччо, однако он вообще не понимает, что делает. Как кино — это великолепно. Это его видение, очень красивое, оптимистичное… Но это не имеет никакого отношении к Боккаччо. Эта экранизация очень далека от текста. Пазолини берет из книги несколько новелл и с ними „расправляется” на языке кино. А ведь в тексте есть композиция, которая нарушается от такого обращения. Пазолини неинтересна религиозная составляющая „Декамерона”, он видит в этой книге оптимизм — и оптимизм именно ренессансный, „гуманистический”, хотя это и есть по-настоящему темные времена, если сравнивать их со средневековьем».
«Этот текст вообще не про любовь, там нет никакой любви».
«Для Бахтина средние века — время карнавальных перевертышей. А ведь сам институт карнавала — это не символическая постановка всего с ног на голову ради некоего „освобождения”, а осмеяние греховности!..»
«Боккаччо в „Декамероне” еще живет в светлом Средневековье. Конечно, существует миф о „темном Средневековье” и „светлом” Ренессансе. На самом деле именно средние века мы можем назвать „светлым периодом” — тогда о пороках можно было рассказывать не без веселья, и никто не верил в ведьм. Напротив, Ренессанс — время той самой „охоты на ведьм” и инквизиции».
А. В. Подосинов. Место географической дисциплины в образовательных институтах античности. — «Аристей» (Вестник классической филологии и античной истории. Издательство Университета Дмитрия Пожарского), XXXI (2025) <https://aristeas.ru>.
«Вопрос небанальный, очень резкий и очень правильный. Но ответа на него я не знаю, потому что, как было верно замечено, география не входила в Семь свободных наук и искусств (само это понятие было сформулировано только в I в. до н. э.). Туда входили, как правило, грамматика, риторика, диалектика, арифметика, геометрия, астрономия, музыка. <...> При этом географическими сведениями, действительно, переполнена вся античная литература. Откуда школьник, читающий и учащий наизусть Гомера (в Греции) или Вергилия (в Риме) мог почерпнуть сведения о сотнях топонимов и этнонимов, упомянутых этими и другими авторами?»
«Подводя итоги, мы можем констатировать, что география как наука сама по себе не преподавалась в средней школе, но преподносилась в рамках комментирования читаемых классических авторов. Учителя должны были пользоваться различными пособиями, комментариями и схолиями, которые были в широком употреблении с эллинистического времени. Можно предполагать, что высшее образование включало в себя и занятие географией, включенной в цикл геометрической и астрономической дисциплин. Но следует признать, что источники дают слишком мало материала для категоричности наших выводов и работа над этой темой должна быть продолжена».
А также: «География, если следовать Сенеке (и госпоже Простаковой), вполне может оказаться „ненужной утварью, загромождающей ум”, с той лишь разницей, что дворянке Простаковой любая наука кажется „ненужной утварью”, а философу Сенеке нужно отсечь „технические” науки от тех, которые воспитывают в гражданине высокую мораль».
Николай Подосокорский. Спектакль «Николай Ставрогин» (1913) на сцене Московского Художественного театра. — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2025, № 2 (30).
«Поразительно, но сегодня многие тезисы статьи [Горького] „Еще о ‘карамазовщине’” по-прежнему используются как своего рода „оружие” для борьбы с Достоевским и адекватным прочтением текстов писателя. <...> К большому сожалению, почти все эти постулаты можно увидеть во многих научных работах современных славистов (особенно публикующихся на Западе, но не только), написанных с позитивистских и атеистических позиций».
Валентина Рогова. Андрей Белый «на фильме». Кинематограф в художественном мире автора «Петербурга» был столь значим, что он мыслил его категориями. — «НГ Ex libris», 2025, 26 июня <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.
«Лидия, дочь Вячеслава Иванова, вспоминала в эмиграции <...>: „Белый любил изображать кинематограф. Он подскакивал к стене и начинал двигаться, жестикулируя вдоль нее. При этом все тело его спазматически дрожало. Это должно было вызывать смех, но в сочетании с его стальными, куда-то вдаль устремленными глазами, все это меня скорее пугало”».
«Библиографическую редкость представляет полный текст манифеста „Синематограф”. Этот труд увидел свет в июльском журнале московских символистов „Весы” 1907 года за подписью „Борис Бугаев” (к слову, псевдоним Андрей Белый использован писателем в этой книжке „Весов” далее, в литературной рецензии на стихи Александра Блока, Михаила Кузмина, Максимилиана Волошина)».
«Монтажность художественной прозы Белого столь динамична, что ее можно сравнить лишь с визуальной насыщенностью фильма Дзиги Вертова „Кино-Глаз” (1924), созданного в зените советского авангарда».
Спасение утопающих? Продвижение книг: взгляд писателей и издателей. Отвечают Елена Долгопят, Мария Закрученко, Александр Мелихов, Василий Нацентов, Борис Пастернак, Юлия Подлубнова, Лев Симкин, Денис Сорокотягин. — «Знамя», 2025, № 6.
Отвечает Александр Мелихов: «Я подозреваю, что людей, способных искренне ценить высокую литературу, людей, для которых серьезное чтение — одна из важнейших жизненных радостей, без которой они начинают страдать от эстетического авитаминоза, не так уж много, несколько процентов. То есть всего два-три миллиона, очень маленькая европейская страна. Которая, однако, в состоянии обеспечить любимым авторам вполне пристойные тиражи. Ей всего лишь нужно поверить, что они существуют, творцы столь необходимой им душевной и духовной пищи, и узнать поименно тех, кто близок именно им. <...> Я давно полушутя проповедую необходимость Аристократической партии, которая бы широте предпочитала долготу, массовости — долговечность».
Отвечает Денис Сорокотягин: «Должен ли заниматься этим автор? Должен, но в связке с издателем, который еще до выхода книги обязан предложить автору концепцию, обрисовать ту взлетную полосу, по которой начнется взлет или же… Всегда присутствует риск, не знаешь, где и когда пазлы совпадут, будет ли книга уходить на очередную допечатку. Свою первую книгу я написал в пятнадцать лет. Это было учебное пособие по музыке, выдержавшее девять переизданий. Книга, не лишенная опечаток и явных промахов, попала своим замыслом (учебный материал подавался в виде таблиц и схем) в десятку. Я был лишь наблюдателем нашего совместного успеха с издателем, но как быть с художественной литературой, если автор не думает ставить себе цели следовать мейнстриму, гнаться и перегонять моду, а просто пытается выразить себя и время, не оглядываясь по сторонам? Автору и его книгам (=детям) не выжить в одиночку».
Елена Степанян. Déjà lu. Как вспоминается прочитанное? — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2025, № 2 (30).
«Остальные персонажи [«Подростка»] также начитанны; попробуем составить что-то вроде списка их литературных предпочтений. О Версилове уже говорилось выше, но в круге его чтения — и „Антон горемыка”, и некрасовский „Влас”, и Пушкин. Генеральша Ахмакова читает газеты, ее волнуют политические новости, она пытается расспросить о них компетентных людей. Как и в случае Лизы из „Бесов”, этим героиням, наделенным абсолютной привлекательностью, такие широкие общественные интересы придают еще больше неординарного очарования. Очень ярок как читатель старый князь Сокольский. Его круг чтения удивительно пестр, что отражает „кружение мыслей” героя, старческое легкомыслие, в котором он сам признается. Тут и Поль де Кок, и Пушкин, и Ветхий Завет (князь вспоминает эпизод состарившегося Давида с Ависагой и добавляет, как бы перекликаясь с Ламбертом: этот ветхозаветный сюжет можно было бы переделать в scène de bassinoire, альковную сцену). Аркадий признается, что сдержанную, важную Анну Андреевну ему больше нравится видеть за книгой, чем за шитьем. Чтение больше соответствует ее замкнутости, потаенности ее стремлений, как бы приоткрывает ее интровертную личность. У правильно мыслящего, скучного Васина книги находятся „в самом отвратительном порядке”».
Сергей Стратановский. «Стихи о неизвестном солдате». Две заметки. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 6.
«Три из приведенных мною параллелей объединяют имя „Адам”, поэтому можно предположить, что череп 5-го фрагмента — это череп Адама, причем во всех его воплощениях: Адама Библии, Первоадама раввинистической легенды и Адама Кадмона каббалы».
Александра Суркова. Армейская проза Дж. Д. Сэлинджера: становление классика (1940 — 1943). — «Вопросы литературы», 2025, № 3.
«С началом Второй мировой войны Сэлинджер отправился на призывной участок, однако из-за проблем со здоровьем ему была присвоена категория 1-B, что делало невозможной его отправку на фронт. Ситуация изменилась 7 декабря 1941 года: после нападения японской авиации на Перл-Харбор требования к здоровью призывников были снижены, и уже в апреле 1942-го будущий писатель получил повестку из призывной комиссии. Началась двухлетняя история его странствий по лагерям военной подготовки в разных штатах Америки. Еще до активного вступления США в войну Сэлинджер написал короткий рассказ об армейских буднях „Виноват, исправлюсь” („The Hang of It”, 1940). Хотя история была посвящена войне и опубликована в самое подходящее для этого время, в ней отсутствовало глубокое осмысление происходящих событий. Рассказ был рассчитан на быстрый коммерческий успех, и вскоре после публикации 12 июля 1941 года в журнале Collier’s его включили в „Карманную книгу солдата, моряка и морского пехотинца” („Kit Book for Soldiers, Sailors, and Marines”). Попавшая в вещмешки тысяч американских солдат „Карманная книга…” представляла собой сборник произведений таких авторов, как Р. Армор, Х. Барретт, П. Франк, О. Генри, Р. Киплинг, Дж. Леонард, Д. Раньян, и стала первой „книжной” публикацией Сэлинджера».
Михаил Эпштейн, Клод Сонетов. Убийство Настасьи Филипповны в «Идиоте» Ф. М. Достоевского. Опыт реконструкции в десяти версиях. — «Знамя», 2025, № 6.
«Клод Сонетов — русскоязычная версия названия Claude 3.7 Sonnet, новейшей модели искусственного интеллекта (от компании Anthropic), которую Михаил Эпштейн использует для помощи в исследовательской работе и считает „собратом по иному разуму”» (из справки о соавторах).
«Вообще „пропущенная сцена” — особый художественный прием в творчестве Достоевского. Писатель часто оставляет за пределами прямого повествования ключевые, поворотные моменты судеб своих героев, давая читателю возможность самому реконструировать эти сцены по рассеянным в тексте намекам и отголоскам. Самая известная из таких сцен — убийство Федора Павловича в „Братьях Карамазовых”».
«Не происходит ли то же самое в предпоследней главе „Идиота”? — нечто настолько жуткое, запредельное, что Достоевский не решился включить эту сцену в роман, но указал на ее „запредельный” смысл самим ее демонстративным отсутствием. Что именно произошло между бегством Настасьи Филипповны от Мышкина перед самым венчанием — и ее убийством в доме Рогожина („все дело было утром, в четвертом часу”)?».
«В этой работе я предпринимаю реконструкцию предпоследней главы, пользуясь помощью искусственного интеллекта. Я обращался к нескольким знакомым писателям с предложением „дописать” эту таинственную сцену из „Идиота”, воссоздать события, ведущие к убийству, но никто не отозвался. Отозвался, с присущей ему универсальной отзывчивостью, только Claude 3.7 Sonnet, которого я, в русскоязычном контексте, именую Клод Сонетов. Я обрисовал ему десять возможных версий, каждую — весьма эскизно, в одной-двух фразах, и предложил подробнее их разработать в психологически достоверных сценах».
«Я ненавижу человечество, я от него бегу спеша». Чем важны русские символисты. Беседовал Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 24 июня.
Говорит Валерий Шубинский: «Учителями символистов были Верлен, Малларме, Рембо — но сами они себя так не называли. А в России все началось с того, что двадцатилетний Брюсов сказал: „Мы символисты”. И началось активное освоение французского опыта, причем всего сразу — Верлен вперемешку с Парнасом. Над этим потом иронизировал Мандельштам. Ну и, конечно, переосмысление собственного прошлого, новое открытие Тютчева, Баратынского… А потом пришли младшие символисты и наполнили все это мистическими и утопическими идеями, которых у французов, в общем, не было. С другой стороны, это все было в тогдашнем общеевропейском русле. Ранние Йейтс и Рильке не называли себя символистами, но типологически они очень близки».
«Слово „декаданс” изначально было бранным, но те, к кому оно относилось, его восприняли и сделали самоназванием».
«После середины 1920-х он [Бальмонт] почти ничего не делал, потом психически заболел и выпал из жизни. Кто много работал в конце жизни — это Вячеслав Иванов. Его „Римский дневник 1944” — вершина его творчества. Белый пытался как-то интегрироваться в советскую культуру, и у него даже что-то получалось — потом, конечно, перестало бы получаться, но в 1934-м он умер. Ну а про игры Брюсова с большевиками и его карьерные поползновения известно. Это печальная история, с Мережковским и Гиппиус тоже печальная, но по-другому — я имею в виду их поведение во время Второй мировой. Ну а много ли в истории литературы непечальных историй?»
Составитель Андрей Василевский