«Волга», «Год литературы», «Горький», «ДЕГУСТА», «Звезда», «Литературная газета», «Наш современник», «НГ Ex libris», «НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге», «Новое литературное обозрение», «Нож», «Полка», «Проблемы исторической поэтики», «Сноб», «Prosōdia», «Textura»
Анна Аликевич. Апология человека ищущего: постмодернизм и его метаморфозы. О поэзии Владимира Козлова. — «Textura», 2025, 23 апреля <http://textura.club>.
«Поэзия Владимира Козлова — это голос разочарования и веры. Человек утратил себя всеми возможными способами, но природный мир все так же его колыбель и опора. Осознание, что современный индивид не друг не только окружающей его Вселенной, но и самому себе, идет еще из учения Андрея Платонова. Жизнь в смысле созидания и приятия давно оставила такого лирического героя; если человек Платонова способен любить только что-то сиротливое и незначащее, да и то далеко не каждый человек, то герой Козлова — потерянная личность, он оторван от своей матери — подобия языческой богини земли, и отчим его — космос потребления. В книге „Техники длинного дыхания”, которую можно назвать программной для автора, заложен мотив тройственных взаимоотношений, вернее, „троеборства”: девственный мир, цивилизация и индивид вступают в полилог-борьбу. Однако долгожданный перевес никак не наступает и ситуация становится затяжной, то есть привычной».
«Бродский — это призыв к порядку»: доцент Питерской Вышки рассказал о творчестве поэта. — «НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге», 2025, 30 мая <https://spb.hse.ru/news>.
Говорит Антон Азаренков: «Миф о поэте может жить отдельно от его стихов. Некоторые из тех, кто называет Бродского в числе своих любимых поэтов, мало что в нем понимают. Простите мне мой снобизм. Бродский — слишком большой поэт, никак не сводимый к своим хитам. Мне кажется, что условные „Рождественский романс”, „Не выходи из комнаты” или что там еще принято цитировать — это одни из самых „не бродских” его стихов».
«Дело в том, что есть поэты „с биографией”, а есть без. Быть поэтом „с биографией” — тяжелое бремя, никогда бы не пожелал себе такой участи. Думаю, всем известна фраза Ахматовой по поводу суда над „тунеядцем Бродским”: „Какую биографию делают нашему рыжему!” Но не всем, наверное, известно, что это парафраз из Сельвинского: „В далеком углу сосредоточенно кого-то били. Я побледнел: оказалось, так надо — поэту Есенину делают биографию”. В общем, биографию Бродскому в некотором смысле действительно „делали”, но прежде всего поэт строил ее сам».
«С другой стороны, причины популярности Бродского лежат в области поэтики и эстетики, если не сказать — политики. Стихи Бродского — это настоящая апология интеллекта и пресловутого „величия замысла”. Современная культура очень тоскует по умной, уверенной и темпераментной речи. Несколько упрощая, можно сказать, что Бродский при жизни представлял собой своеобразную оппозицию постмодерну, а теперь — новейшему воукизму. Бродский — это такой призыв к порядку. Что бы ни говорил Бродский, он действительно верит в свои слова. Многих это подкупает».
«Ваш нежный, ваш единственный, я поведу вас на Берлин». Что не так с поэзией Игоря Северянина. Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 16 мая <https://snob.ru>.
Говорит Валерий Шубинский: «Пародийность поэтики обозначается особыми маркерами. Другое дело, что в XX веке существует тип „гибридной” поэтики, когда пародию трудно отделить от серьезного высказывания, границы между ними зыбки. Такого много у обэриутов. Есть поэты-маски, ну хоть Пригов. Но у Северянина этого нет. Его ирония, как правило, — ирония продвинутого мещанина, тронутого „актуальной” культурой, в адрес мещан более простодушных. Еще у него есть, так сказать, кураж. Он знает, что расхваливать себя неприлично, но ему рассказали, что гению законы не писаны. И он немного этим упивается и дразнится. Но никакого двойного дна за его поэзией нет. Это видно по его поздним стихам, в которых он без всяких ухищрений высказывает свои мысли. Ну вот смотришь, каковы эти мысли, каков его уровень образования, представлений о мире — и понимаешь, что он не „притворялся” и в свои лучшие годы».
«Стихи с эстрады начали читать задолго до Северянина, но сначала это делали артисты. А вот широкое распространение публичных, не салонных, чтений поэтов — это десятые годы. Северянин тут был не одинок, и он даже не был каким-то особо талантливым шоуменом (тут ему было далеко до гилейцев или до Клюева), но в силу специфики его поэтики, аудитории, его позиционирования, которое гораздо больше напоминало статус популярного артиста или певца, чем литератора, он оказался привязан к эстраде и много гастролировал».
«Он в чем-то повлиял на Пастернака, но сам этого не ценил: он Пастернака не понимал и почти ненавидел, как и Цветаеву».
«Северянин очень в меру существенен для искусства, а для истории культуры и общества важен».
Эдуард Веркин. Общественное устройство грядущего — не хлеб фантастической литературы. Беседовал Владислав Толстов. — «Сноб», 2025, 25 февраля.
«„Сорока на виселице” написана не нейросетью. Но при взаимодействии с читателем „Сорока” реализует основной принцип функционирования нейросетей, пожалуй, несколько его форсируя, что неизбежно создает эффект „зловещей долины”. Ничего не поделать, человек, общаясь с нейросетью, самонадеянно полагает, что это он вводит запросы, определяет задания и держит руку на кнопке „выкл”, и вообще, „обучает”. Действительность может значительно отличаться, будущее — преподнести сюрпризы. Как ни странно, при всей исхоженности тропы „восстания машин” на эту тему все еще есть, что сказать, об этом — моя следующая книга».
«Возвращение к условной „ламповости” неизбежен. Разумеется, электрические радости никуда не исчезнут, но станут незаметным естественным фоном быта. Совершенствование ИИ и его интеграция в повседневность этому весьма поспособствует — как только люди начнут подозревать „железного Арни” на другом конце провода, тут же потянутся к старым-добрым перу и бумаге. Первые робкие ласточки, кстати, уже наблюдаются: винил, ломография, посткроссинг и тому подобное. И да, бумажная книга, смерть которой предрекалась и наступала, живет и здравствует».
«Демократизм Островского — не выдумка советских исследователей». Беседу вел Лев Оборин. — «Полка», 2025, 2 мая <https://polka.academy/materials>.
Говорит автор книги «Александр Островский: драматург, общество, современность» Кирилл Зубков: «Мне один знакомый сказал, что в моей книге ни разу не упоминается словосочетание „темное царство”, что делает ее совершенно уникальной работой об Островском. Я был озадачен, но, наверное, это правда».
«Модернистская критика любила Островского ругать. Айхенвальд его всячески разнес за то, что он какой-то нечуткий к глубинной стороне жизни. <...> То есть критики-модернисты не заметили того, что там было, — в то время как, например, параллели позднего Островского с Ибсеном, по-моему, очевидны. Еще одна очевидная вещь — предмодернистская попытка мифологизации национальной истории, которой Островский занимается в „Снегурочке”. С другой стороны, я бы эти сходства с модернизмом не преувеличивал».
«Зритель трансформируется, и драматург старается трансформироваться вместе с ним, да. <...> Но это важная проблема, с которой сталкиваются все исследователи русского театра XIX века: не очень понятно, кто конкретно эти пьесы смотрел. Но из многочисленных отзывов мы знаем, что это были самые разные люди — и это практически единственное, что мы точно можем сказать».
«Мне кажется, важная оппозиция у Островского — дворянское поместье и современное буржуазное пространство. Пространство поместья у Островского фигурирует очень последовательно, и об этом писали исследователи: Островский очень похож на Щедрина своей предельной нелюбовью к этому пространству».
«Я думаю, что „Вишневый сад” — совершенно сознательный ремейк „Леса”».
Документалка с дерзкими комментариями. Редактор издательства потерянного романа Лимонова — о том, зачем читать «Москву майскую». — «Нож», 2025, 29 мая <https://knife.media>.
Рассказывает издательства «Альпина.Проза» Денис Лукьянов: «Даже сам автор думал, что рукопись погибла. Уезжая из Парижа в конце 1990-х, Лимонов оставил свою библиотеку приятелю Мишелю Бидо. Тот отправился в долгое путешествие и дал приглядеть за квартирой другу, который, не получав вестей, решил, что Бидо погиб. И тогда „Москва майская” полетела в топку. Буквально. Надо же было как-то поддерживать тепло в доме. И вот, 20 лет спустя, пепел обратился бумагой. Книга нашлась случайно. Но сгоревшие рукописи, очевидно, возвращаются извилистыми путями. „Москва майская” всплыла в архиве библиотеки Стэнфорда, сканы были почти в идеальном состоянии — оставалось только „причесать” текст и перевести в печатный вид».
Александр Долинин. Стихотворение Иосифа Бродского «Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером...»: небиографическое прочтение. — «Новое литературное обозрение», 2025, № 2 (№ 192) <https://www.nlobooks.ru>.
«Стихотворение Иосифа Бродского „Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером…” (далее ДЯВ) обычно рассматривается в биографическом плане как мизогинный человеческий документ, оскорбительный для адресатки и не делающий чести поэту, и потому крайне редко становилось предметом литературоведческого анализа».
«Недоумение и осуждение у многих читателей (прежде всего читательниц) вызвала вторая — глумливая и жестокая — строфа стихотворения, где образ М. Б., которую сам Бродский называл „смуглой леди моих сонетов” („a dark lady of my sonnets”), существенно снижен, а сама история их любви и разрыва — предмет глубокой и мучительной поэтической рефлексии в книге „Новые стансы к Августе” — низведена до уровня бытовой сплетни. <...> Я, конечно же, понимаю, что люди, причастные к этой истории, могли обидеться на автора, но невовлеченный в нее исследователь должен попытаться понять поэтическую логику, которой руководствовался Бродский. „Так надо”, — сказал он Н. Горбаневской, которая пыталась отговорить его от публикации стихотворения в „Континенте”, и я думаю, что имелись в виду не столько личные, сколько поэтические резоны».
«Я же думаю, что жанровой моделью для Бродского здесь послужила именно классическая поэзия — прежде всего циклы любовной лирики, обращенной к ветреной подруге, у Катулла (Лесбия) и Проперция (Кинфия/Цинция), римских поэтов золотого века, которых Бродский хорошо знал, любил и о которых писал в эссе „Письмо к Горацию”».
В. Н. Захаров. Концепция романа как творческий диалог Толстого и Достоевского: «Война и Мир» и «Преступление и Наказание». — «Проблемы исторической поэтики» (Научный журнал ПетрГУ), Петрозаводск, 2025, том 23, № 2 <https://poetica.pro>.
«Есть удивительные события и совпадения. В начале марта 1866 г. вышел февральский номер журнала „Русский Вестник”, в котором были опубликованы два великих романа двух великих русских писателей. Лев Толстой возобновил публикацию сочинения под заглавием „Тысяча восемьсот пятый год”, первые главы которого вышли год назад в январе-феврале 1865 года. Достоевский продолжил роман „Преступление и Наказание”: в первом номере журнала читатели уже пережили ужас преступления Раскольникова — начались муки наказания героя. Достоевский завершил роман в течение 1866 г., Толстой — четыре года спустя. В 1865 г. не только читатели, но и сам Толстой не знал, что он пишет и как в конце концов назовет свое сочинение. „Три поры’, „Тысяча восемьсот пятый год”, „Все хорошо, что хорошо кончается” — эти варианты предшествовали окончательному выбору всем известного названия „Война и Мир”».
«Читал ли Достоевский „Тысяча восемьсот пятый год” Толстого в „Русском Вестнике” 1865 г. — вопрос праздный. Достоевский читал сочинения Толстого, тем более в журнале, в котором в тех же номерах печатался сам. Достоевский не мог не читать новый роман Толстого, и эти следы обнаруживаются в наполеоновской теме их произведений».
«В журнальной редакции рассказ виконта де Мортемара о герцоге Энгиенском пространен и искусен. Он длится несколько глав, в обсуждение вовлечены почти все посетители салона Анны Павловны Шерер. В последующих изданиях Л. Толстой сократил этот эпизод — очевидно, потому что рассказ приобрел самостоятельную эстетическую и художественную ценность. Пьер Безухов защищает Бонапарта, убеждая, что казнь герцога Энгиенского была государственной необходимостью, что в этом поступке проявилось величие души Наполеона и т. п. Аргументы Пьера вызвали негодование слушателей: „…как же вы объясняете великого человека, который мог казнить герцога, наконец, просто человека, без суда и без вины?” — возмущается Анна Павловна. „Цареубийство великое дело?!” — „A пленные в Африке, которых он убил?” — спрашивают другие».
Как русская литература отстояла память о войне. Интервью с Алексеем Варламовым. Текст: Елена Яковлева. — «Год литературы», 2025, 8 мая <https://godliteratury.ru>.
Говорит Алексей Варламов: «Про „собраться” написаны прекрасные „Усвятские шлемоносцы” Евгения Носова. Мы привыкли сводить литературу о войне к привычным именам из учебников: Бондарев, Бакланов, Васильев. Но ландшафт нашей военной прозы куда более разнообразен. И Носов — один из лучших русских военных писателей. Написавший, в том числе, про мобилизацию, означающую не только военный призыв, но и саму способность русского народа в опасный момент проявлять свои лучшие качества. Это был пролог, а эпилогом стал его замечательный рассказ „Красное вино победы”».
«Лейтенант — с точки зрения жизненного опыта очень интересная и, если так можно выразиться, выгодная для писателя позиция в военной иерархии. Он одновременно и отдающий приказы командир, и — вместе со своими бойцами — связанный дисциплиной исполнитель чужих приказов. Это узловой человек на войне. Русская проза в XIX веке тоже ведь была „лейтенантской”, а точнее, „капитанской”. И у Пушкина в „Капитанской дочке”, и у Лермонтова с его Максимом Максимычем, и у Толстого с капитаном Тушиным. Так что „лейтенантская проза” XX века стала продолжением начатой в XIX веке русской „капитанской” прозы».
«Замечательный писатель Леонид Бородин после войны работал директором школы в Луге и еще застал людей, которые партизанили. После разговоров с ними он говорил мне, что там „все было по-другому”. У него есть интереснейший рассказ на эту тему „Ушел отряд”, по нему и фильм хорошо бы снять».
С. А. Кибальник. Князь Мышкин под пером Толстого, Чехова и Пастернака. — «Проблемы исторической поэтики» (Научный журнал ПетрГУ), Петрозаводск, 2025, том 23, № 2 <https://poetica.pro>.
«Давно замечено, что пастернаковский доктор Живаго — это очередное перевоплощение князя Мышкина, а сам этот одноименный роман Б. Л. Пастернака (1957) представляет собой гибридный гипертекст сразу нескольких романов Достоевского — и прежде всего романов „Идиот” и „Братья Карамазовы”. При этом основной сюжет в нем развивается по рельсам первого из них».
«Принцип контаминации образов героев разных произведений русской классической прозы, порой трансформированных, оказывается едва ли не наиболее общим принципом построения основных пастернаковских характеров. Чехов в своем позднем творчестве сделал серьезный шаг в предвосхищении будущего „концептуального искусства”. Однако по сравнению с ним Пастернак в этом отношении, естественно, на порядок выше. Что, впрочем, не добавляет жизненности и художественной убедительности его героям».
«...Князь Мышкин и Мисаил Полознев [у Чехова] до сих пор принадлежат к тем редким полнокровным художественным образам, о которых поэт сказал: „Над вымыслом слезами обольюсь”, а доктор Живаго, как и князь Нехлюдов влекут к себе, скорее, как какой-то яркий художественный и эстетический эксперимент».
Юрий Кублановский. Каждый предшественник, который люб, — твой проводник по жизни и культуре. Беседу вел Владимир Козлов. — «Prosōdia» (Медиа о поэзии), 2025, на сайте — 6 мая <https://prosodia.ru>.
«Новизна в каноне — это мой поэтический принцип. Как я к нему пришел? Все детство и отрочество я был погружен в советскую поэзию, и где-то уже в 15-16 лет стал воспринимать ее как эклектичную кашу. Тогда ко мне в Рыбинск впервые стали попадать стихи поэтов Серебряного века, а от них я уже перешел к чтению века Золотого. И я тогда подумал, что над всей этой советской трясиной нужно перебросить мостик в ту поэзию, которая была тогда, когда еще существовала Россия, которая погибла в семнадцатом году. Вот этот мост для меня — это путь преемственности. Как видите, это не столько вопрос о стиле, сколько результат сформированного мировоззрения».
«Мои нынешние стихи отличаются от ранних, но никакой революции, так сказать, тут не случилось. Любую революцию я считаю массовой психической эпидемией, поэтому и в моей поэзии все изменения — результат эволюции и духовной, и стилевой».
«Я бы скорее сказал, что таким проводником для меня были не столько поэты, сколько отдельные произведения. Например, поэт Александр Введенский мне совершенно чужой, но его стихотворение „Элегия” гениально. И это стихотворение мой проводник по жизни, безусловно. Многие ранние стихи Пастернака мне кажутся словесной кашей, но его стихотворение „Август” берет за горло. Это как отдельные маяки в толще творчества. Пушкин удивительный феномен, неудач у него немного, поздний Лермонтов сороковых — что ни стихотворение, то перл. Некрасов изуродовал свое творчество освободительной идеологией, но у него есть несравненные строки: „Но напрасно ты кутала в соболь / Cоловьиное горло свое”. Попробуй так напиши — это гениально. По мере того, как я погружаюсь в мир поэта, для меня возникают вот эти отдельные маяки, которые уже становятся спутниками моей жизни».
«Вот я помню, у нас с Бродским в Нью-Йорке однажды был разговор, он меня спросил: кто твой любимый поэт? Я говорю: „Мандельштам”. И я страшно удивился, когда он ответил: „Но ведь он же плохо рифмует”. А мне и в голову никогда не приходило мерить поэзию Мандельштама такой меркой. Его поэзия настолько держится на волне необходимости и вдохновения, что только после того, как Бродский обратил мое на это внимание, я тоже это заметил. Но, разумеется, это никак не сказалось на моей любви к Мандельштаму».
Кушнер — свет солнечный, Бродский — свет лунный. Симпатичному Иосифу от дорогого Александра в хорошем месте, в нехорошее время. — «Литературная газета», 2025, № 20, 21 мая <http://www.lgz.ru>.
«В преддверии 85 летия Иосифа Бродского я написала письмо Александру Кушнеру (а кому же еще?! Кушнер — свет солнечный, Бродский — свет лунный, два друга, два ленинградца) и попросила Александра Семеновича написать несколько бликов-воспоминаний о своем друге для „Литературной газеты”. И в ответ получила прозу поэта. Вот она» (Арина Обух. Вместо предисловия).
Вспоминает Александр Кушнер: «Летом 1962 года Иосиф зашел за мной на Большой проспект Петроградской стороны, и мы вдвоем гуляли по Каменноостровскому, пересекали Елагин, Каменный остров и говорили о Баратынском. Он мне читал на память „Запустение” с его дивной строкой: „Еще прекрасен ты, заглохший Элизей…”, „Где я наследую несрочную весну…” и т. д. А я ему: „Под бурею судеб, унылый, часто я, / Скучая тягостной неволей бытия, / Нести ярмо мое утрачивая силу, / Гляжу с отрадою на близкую могилу, / Приветствую ее, покой ее люблю / И цепи отряхнуть я сам себя молю”, — читал именно потому, что в своей мрачности и несогласии с земным мироустройством Баратынский — главный предшественник Бродского».
«И, конечно, евангельские стихи Бродского были связаны со „стихами из романа” Пастернака».
«Вообще приятно вспомнить то или иное его замечание. Я, например, говорил ему, что предпочитаю его короткие стихи поэмам и длинным эклогам, которые он писал в Америке. А он мне сказал: „Знаешь, длинное стихотворение лучше короткого. Читатель скорее заинтересуется и прочтет длинные стихи, а не короткие”».
Константин Матросов. Бродский как вор. — «Textura», 2025, 24 мая.
«Изначально я хотел просто привести цитаты и никак — абсолютно никак, даже ни словом — их не комментировать — для пущего эффекта. Но потом я побоялся, что могу быть неправильно истолкован и причислен к хейтерам Бродского, когда на самом деле я уже около пятнадцати лет являюсь его ярым поклонником. <...> В этой статье я хочу рассмотреть то, как работает чужое слово в поэтике Иосифа Бродского. Даже если выводы моей статьи покажутся неубедительными, она все равно будет иметь некоторую ценность — хотя бы рядом моих собственных наблюдений и обнаружением тех вещей, которых, кажется, никто до меня не обнаруживал. Конечно, тема широкая и наблюдения в статье будут не только мои, что я собираюсь обговорить в каждом случае цитирования».
«Бродский ни в коем случае не постмодернист. За исключением нескольких мест, его обращения к чужому слову имеют иную, не центонную природу».
«Но чаще всего Бродский занимается „воровством”. Все эти цитаты, что будут ниже — не центон и не отсылка. Центон своим существованием порождает новое качество. В цитатах ниже это качество не рождается, Бродский просто берет строки/образы/конструкции, которые ему нравятся, и использует в собственных целях».
«Метод Бродского я бы назвал методом „поэтического линзирования”. Он собрал все лучшее, что накопилось в русской поэзии за три века, умножил это на свой талант и подвел итоги».
Глеб Морев. Без утопий. Иосиф Бродский: годы в СССР (1965 — 1968). — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 5 <http://zvezdaspb.ru>.
«Однако создаваемое радикальным несовпадением статусов Бродского неминуемое напряжение между этими социокультурными пространствами — приватным/кружковым (где статус Бродского необычайно высок) и более широким публичным/официальным (где он — в отсутствие публикаций на родине — стремится к нулю) — становится основой для специфической литературно-биографической коллизии, которой предстоит сыграть в жизни Бродского в СССР не последнюю роль. Для самого поэта она восходит к периоду до суда и высылки, когда с подачи Ахматовой берет начало упоминавшаяся нами ранее тема его „соперничества” с молодыми звездами советской поэзии — прежде всего с Евтушенко и Вознесенским. И если до 1965 года, когда полное несовпадение жизненных траекторий и общественного положения „московских знаменитостей” и Бродского исключало их равноправное взаимодействие в литературном (и не только) быту, это соперничество носило скорее декларативный (со стороны Ахматовой) и умозрительный (для Бродского) характер, то после суда, обретения Бродским всемирной известности и первых западных публикаций оно стало все больше приобретать характер реального литературно-эстетического (а в советских условиях неизбежно и политического) противостояния. Первоначальной биографической задачей, вставшей после высылки перед Бродским, была легитимация советской литературной системой его фактического (то есть признаваемого на кружковом и личностном уровне) равенства с лидерами молодой советской поэзии через формальное литературное признание — иначе говоря, социализацию в качества писателя».
«Не заплакать и не засмеяться, чтобы в клинику не увезли». Галлюцинаторная жизнь поэта и сводника Сергея Чудакова. Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 2 июня.
Говорит Даниил Духовской: «Он знал всех, и его все знали. А вот сказать, что „все его любили”, невозможно. Он производил сильное впечатление на людей, запоминался сразу и навсегда, но порой это было крайне неприятное впечатление. <...> Стихи его мало кто знал. Для большинства он был ярким персонажем богемной мозаики Москвы. Кто-то считал его журналистом — что до поры соответствовало действительности, кто-то — просто шизоватым сверхэрудитом с расторможенной сексуальностью. Что до стихов — они не просто хороши. На мой взгляд, Чудаков — один из лучших поэтов своей эпохи, он совершенно точно не похож ни на кого другого».
«Но он не был мистиком по своему складу, он был такой вполне рациональный психопат — в хорошем смысле этого слова. <...> У официально признанного безумца Чудакова доставало здравого смысла не вовлекаться в сектантские истории. К тому же он был сектой сам для себя — его Космос замкнут на нем самом».
«Стихотворение Бродского [«Имяреку, тебе…»] как бы „сертифицировало” Чудакова как большого поэта, но ведь было что сертифицировать. Про заурядного рифмоплета Бродский бы не написал подобного».
Он Рыжий — и светится в темноте. Чем интересны и неинтересны стихи «последнего советского поэта». Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 7 мая.
Говорит Борис Кутенков: «По поводу „альтернативного искусства” вы, конечно, загнули: обычно под этим принято понимать что-то, противоположное тому, что делал Рыжий, условно постмодернистское. Но у современного литературоведа Владимира Новикова есть термин „внеэстетическая поэзия” — так он обозначает ветвь лирики от Надсона до Асадова и, условно, Ах Астаховой и Солы Моновой; призывает к тому, чтобы учиться у этих авторов коммуникации, сродству с читателем, несмотря на примитивность их стихов. В этом смысле „внеэстетическая поэзия”, конечно, альтернативна настоящей, хотя именно поэтому мне это определение кажется оксюморонным: слово „поэзия” само по себе оценочно. Но, слава богу, Рыжий к этим разговорам отношения не имеет. Его стихи способны вызвать „избирательное сродство” эмоционального свойства, затронуть душу — но этим не ограничиваются: в силу той же культурной нагруженности и рефлексивного двойничества».
См. также беседу Бориса Кутенкова с Алексеем Черниковым «„Покрути языком — оторвут с головой”. О чем и как писал Александр Башлачев» («Сноб», 2025, 27 мая).
См. также полемическую рецензию Бориса Кутенкова «Логика потребления» («ДЕГУСТА», № 22, апрель 2025 <https://degysta.ru>) о книге Алексея Алёхина «Цель поэзии. Статьи, рецензии, заметки, выступления» (М., «Время», 2024).
См. также полемическую рецензию Бориса Кутенкова «Всматриваться в другого» («Волга», Саратов, 2025, № 5-6 <https://volga-magazine.ru>.) о книге Владимира Козлова «Русская поэзия начала XXI века: поколения, жанры, фигуры» (СПб., «Алетейя», 2025).
Переписка Леонида Борисова и Сергея Тхоржевского. Публикация и подготовка текста Веры Борисовой и Марии Тхоржевской, вступительная заметка Марии Тхоржевской. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 5.
«3. Сергей Тхоржевский — Леониду Борисову
10. VI‑69
<...> Не случайно всех так затронуло стихотворение Евтушенко „Возрастная болезнь”. При всех огрехах творчества этого поэта, есть у него одно подлинное, несомненное достоинство — камертонность, обостренное чутье момента. Очень личное у него вдруг оказывается очень общим. Меня однажды вот так же поразили его строки: „Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те”. Тоже, казалось бы, сугубо личное („со мною вот что происходит”) — но вместе с тем какое общее, сокровенно общее…
Мне кажется, человеку необходимо ощущение, что события вокруг нас бегут, как бы обгоняя течение нашей собственной жизни. Ужасно тяжко ощущение противоположное: твоя жизнь бежит, а время вокруг словно бы остановилось».
Алексей Пурин. «Враги сожгли родную хату…» Михаила Исаковского и классическая русская поэзия. Некоторые наблюдения. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 5.
«Занятно, что первой публикацией четырнадцатилетнего Миши Исакова (отеческую фамилию братья Исаковы „усовершенствовали” позже) было тоже стихотворение о войне — „Просьба солдата” (Новь. 1914. 28 ноября):
Светит солнца луч
Догорающий.
Говорит солдат
Умирающий:
— Напиши, мой друг,
Ты моей жене —
Не горюет пусть
О моей судьбе.
<...> Разумеется, и много позже Исаковский продолжал быть поэтом-традиционалистом, демонстративным последователем Никитина и Кольцова, пропагандистом фольклора. Но разве похожих тенденций мы не наблюдаем у позднего Мандельштама или позднего Заболоцкого? И разве не слышны в стихах Исаковского наряду с подлинно фольклорными нотами очевидные переборы городского романса? „По большому счету, он не смирился ни с Блоком, ни с Маяковским”, — пишет исследователь его творчества. Скорее всего, в случае с Маяковским это утверждение справедливо. Но в случае с Блоком — собирателем разнообразных поэтических линий XIX столетия (в том числе балладно-романсово-песенной, связанной с именами Жуковского, Лермонтова, Мерзлякова, Мятлева, Григорьева, Фета) и транслятором их в поэзию XX века — оно весьма сомнительно».
Мария Рубинс. Современник ли нам Иосиф Бродский? — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 5.
«Первая книга о поэзии Иосифа Бродского была написана около сорока лет назад. Валентина Полухина озаглавила ее „A Poet for Our Time”, что на русский буквально переводится как „Поэт для нашего времени”. В этой книге Полухина утверждала, что поэзия Бродского созвучна своей эпохе. С тех пор произошли драматические цивилизационные сдвиги, которые так много изменили в нашей жизни, культуре и мышлении, что поневоле возникает вопрос: остается ли концептуальный, философский и эстетический язык Бродского современным для нас, людей двадцатых годов XXI века?»
«Его строки цитируют в самых разных контекстах, они превратились в мемы и надписи на значках. Во время локдауна, например, спросом пользовался значок с надписью „Не выходи из комнаты, не совершай ошибку”. Для сторонников „Русского мира” Бродский — русский патриот, для других — христианин, для третьих — певец империи или поэт ресентимента и т. д. Если посмотреть на столь широкую востребованность Бродского в таких разнообразных контекстах, трудно не заметить, что в определенной степени он уже оспаривает у Пушкина сомнительный статус — „наше все”. Но не превращается ли он тем самым в очередного забронзовевшего Национального Поэта с конечным набором дежурных ипостасей, далеких от наших подлинных переживаний и опыта?»
Роман Сенчин. Тиняков в ДВИСе и ДИСКе. Фрагмент книги. — «Наш современник», 2025, № 3 <https://журнал.наш-современник.рф>.
Среди прочего: «В 1923 году, как вспоминал сам Тиняков, он „также интенсивно начал было работать в вечернем выпуске ‘Красной Газеты‘, но скоро меня начали травить, поминать мое ‘прошлое‘, несмотря на то, что вопрос об этом рассматривался в Петроградской Секции Работников Печати и был официально ликвидирован”. Тем не менее из „Красной газеты” ему пришлось уйти. Но это будет немного позже, сейчас же у Александра Ивановича радость: в Орловском отделении Госиздата вышла в яркой, кричаще-революционной обложке его книга, которую сам Тиняков назвал „замечательной” и в этот раз не ошибся с оценкой. Замечательна эта работа хотя бы по заложенной в ней мысли: „русская литература, в лице ее крупнейших представителей, всегда была чужда революции и очень часто враждебна ей”».
«„Русская литература и революция” была написана еще летом 1920-го, но издать ее удалось только теперь, да и то не в Петрограде или Москве, а на малой родине. Начинает Тиняков свой обзор с Хераскова и Капниста, а заканчивает Андреем Белым и Вячеславом Ивановым. Книга откровенно тенденциозна, вернее, полемична (полемизирует автор с мнением, высказанным „в самом начале нашей революции — в апреле месяце 1917 г. — проф. С. А. Венгеровым, который прочитал на собрании Пушкинского кружка в Петербурге доклад, где, между прочим, утверждал, будто вся русская литература есть ‘либо мечта о революции, либо призыв к революции, либо бесконечное уважение к ней’”)».
«Сердца их полны рассвета». Молодые поэты — о любви к Бродскому и «комплексе Бродского». [Марина Марьяшина, Антон Азаренков, Степан Самарин, Егор Спесивцев, Артем Ушканов] Подготовил Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 24 мая.
Говорит Антон Азаренков: «Первым его стихотворением для меня стал „Моллюск” 1994 года, его дала мне для пробного разбора моя тогдашняя научная руководительница. Это классический „поздний” Бродский, со всеми этими невозможными инверсиями и многослойными метафорами. Помню, я бился над этим текстом несколько недель, пока он наконец не открылся мне во всей своей игривости и простоте».
Создатель духовной матрицы. Беседу вела Анастасия Ермакова. — «Литературная газета», 2025, № 19, 14 мая.
Говорит Андрей Рубанов: «Я считаю Аввакума одним из создателей нашей цивилизационной матрицы, основанной на исключительной духовной силе и долготерпении. Кто-то должен был такую книгу написать. Вот я написал [«Ледяную тетрадь»].
«У меня дед из семьи старообрядцев. Он много рассказывал о своем детстве. Потом по моей просьбе он написал воспоминания. Они производят большое впечатление».
«Реализм сейчас делать сложно, поскольку жизнь слишком быстро меняется. За последние, скажем, 20 лет кардинально изменилась и литература, и рынок, и читатель изменился, и общество изменилось. Уже растет второе поколение читателей, которые не выпускают из рук смартфонов. У них совсем другие способы поглощения информации, чем у меня. И мне очень нравится, что я не попал в зависимость от чьего бы то ни было мнения, от чьих-то ожиданий. У меня нет долговременных договоров с издателями, я делаю что хочу. Новый роман будет, хорошо движется, это продолжение „Человека из красного дерева” в том же направлении, которое мои друзья назвали „православная фантастика”».
Роман Тименчик. Ахматова и т. н. «сироты». — «Новое литературное обозрение», 2025, № 2 (№ 192).
«С какого же момента той литературной современности, коей требовательными соглядатаями мы обретались шесть десятков лет, присваивается звание истории словесности? — вопрос этот принадлежит к безответным и обозначает неизбежные риски совмещения взгляда через бинокль и разглядывания в микроскоп, сомнительного синтеза суетливости болельщика и безгневности поседелого дьяка. Безусловно только то, что с момента аттестации как истории литературного процесса вкусовые, групповые и гиперактивные эмоции явственно меркнут. На небольшом отдалении от этого вопроса располагается напоминание о том, что на пути к восстановлению летописи поэтического квартета историографу предстоит пройти через четверосказание героев с их артистичными дорисовываниями былого, устранениями помарок судьбы, авторетроредактурой и импровизациями. Мы находимся в самом начале складывания curriculum vitæ литгруппы».
В качестве Приложения к статье Романа Тименчика дано неопубликованное эссе Анатолия Наймана 1964 года «О „Поэме без героя” Ахматовой»: «„Поэма без героя” представляется критику в первых его размышлениях вещью нескладной, торчащей в разных направлениях неотесанными строфами, трехстишиями, стихами, даже словами; представляется сочинением с непомерно большой первой частью, нарочито ровной „Решкой” и ограниченным, как всякий эпилог, и все же бесконечным „Эпилогом”. Но в то же время критик еще находится под впечатлением гармонической соразмерности, которое Поэма произвела на него как на читателя...»
«Утром я читаю стихи Сатуновского, а вечером — фанфики». Интервью с филологом Елизаветой Гришечкиной. Текст: Михаил Сапрыкин. — «Горький», 2025, 2 июня <https://gorky.media>.
Говорит Елизавета Гришечкина: «...если ты откроешь почти любую книжку, посвященную советскому андеграунду (в самом широком понимании этого термина), выпущенную за последние пять лет, они все будут посвящены творчеству мужчин. Факультативно там будет парочка коротких статей про Елену Шварц и Ольгу Седакову, если это книжка про кино — возможно, статья про Ларису Шепитько, если про художников — про Беллу Матвееву. При всем моем большом уважении к мужчинам, все это складывается в неофициальный советский канон».
«Мне вообще не хочется говорить о массовом читателе в вакууме, мне хочется говорить о конкретном индивидуальном читателе, который сможет найти в этом что-то для себя. Возьмем меня как индивидуального читателя, самого знакомого и известного мне из всех. Я продолжаю возвращаться к неофициальным текстам и андеграундной литературе ровно потому, что она позволяет мне задавать какие-то вопросы к себе и к моей политической, идеологической, религиозной позиции, продолжать сравнивать контекст эпохи застоя и контекст сегодняшний, которые порой сложно не сравнивать и между которыми мы постоянно видим какие-то пересечения. То есть это вопрос о том, можем ли мы находить в этом искусстве те жизненные или творческие — или жизнетворческие — позиции, которые могут быть позаимствованы, чтобы как-то более правильно и светло переживать ту реальность, в которой мы находимся».
Константин Шакарян. Несколько слов о «маленьком мире» молодой поэзии. — «Наш современник», 2025, № 3.
«Дело в том, что пока молодой поэт ощущает себя именно #молодым_поэтом, не делая изначальную заявку на „тяжелое творческое выживание” (главное в котором — обрести, отыскать и застолбить в литературе свое, пусть скромное, место), он легко соглашается на всю ту систему тусовочной опеки, которая навязывается ему извне в виде перечисленных и неназванных „уютных вещей”. Чем дольше длится эта идиллия — тем все больше слова „молодой” и „поэт” сливаются, сбиваются в одно, образуя в итоге какое-то отдельное слово-диагноз, за которым нет ни молодости, ни поэзии».
«Наивно рассчитывать на то, что с наступлением определенного возраста сочинителя это странное слово расколется само собой на две половинки: первая половинка — прилагательное „молодой” — отпадет за ненадобностью и останется одно лишь „сверхъестественное, таинственнейшее слово поэт” (Г. Горбовский). На деле все происходит не так, совсем не так. #Молодые_поэты, достигнув зрелого возраста, как правило, остаются так же далеки от зрелости поэтической, как и в ранние годы. Не оттого ли многие из них и после сорока пишут, что они-де — верные слушатели таких-то семинаров и счастливые полуфиналисты таких-то премий. Пишущих так ничуть не смущает, что за плечами у них — не только лермонтовский, но зачастую и пушкинский возраст».
Юрий Юдин. Земля обетованная стоит на трех ослах. «Незнайка в Солнечном городе» и сказки соцреализма, или Призраки коммунизма в советской фантастике — 2. — «НГ Ex libris», 2025, 29 мая <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.
«Незнайка — несомненный трикстер, то есть плут и/или шут. Но это не вульгарный плут в поисках выгоды и не обычный шут по призванию. Незнайка — агент хаоса, но агент наивный, он исполняет свою миссию, не приходя в сознание: сначала действует, потом думает. И при этом Незнайка — без пяти минут романтический герой, напоминающий великих авантюристов XVIII века типа Казановы или Калиостро. <...> Прежде всего, как и Казанова, это неутомимый путешественник. Незнайка не прорицатель, но настоящий разведчик грядущего. Во всех приключениях он первый — хоть на полшага, да впереди».
«В первой книге Незнайка — музыкант-авангардист („Не доросли еще до моей музыки”). Художник и поэт (снискавший восторги публики). Задира и бретер (драки с Гунькой). Хладнокровный обольститель (заводит целый сонм поклонниц). Предводитель коротышек, политик-интриган (в отсутствие Знайки). Врачеватель и дипломат (дает советы по лечению коротышек и вызволяет друзей из больницы). Разоблаченный обманщик — но путь Казановы тоже не был устлан одними розами».
«Во второй книге наш герой — страстный книгочей, затем всемогущий маг. Он увлекает в путешествие Кнопочку и Пачкулю. Приобретает машину и навыки водителя, ухитряется уцелеть в любой аварии. Он возмутитель спокойствия целого города и бунтарь, разрушающий милицейский участок. Он превращает коротышек в ослов и ослов в коротышек. Вникает в нравственные коллизии и ведет дискуссии с собственной совестью. Он законодатель мод и икона стиля (весь город надевает канареечные штаны). Он театрал и игрок в шахматы. В финале он снова терпит крах, но готов к новым похождениям».
«В третьей книге Незнайка упорно овладевает тайной лунного камня (едва не утопив его в реке). Дерется со Шпунтиком, Гунькой и Знайкой. Проникает в ракету и летит на Луну, увлекая с собою Пончика. Осваивается в мире чистогана, то и дело попадая в каталажку. Купается в лучах славы. Становится финансовым махинатором поневоле. Выступает агентом влияния Земли на Луне. После очередного фиаско становится бродягой и безработным, ссылается на Дурацкий остров. Изобретает метод очистки воздуха. Успешно возвращается домой, победив жуткую ностальгию».
Составитель Андрей Василевский