СТИХИ
Алексей Алёхин. «В Раю вертящиеся двери»
Выпуск открывается небольшими верлибрами Алексея Алёхина: то – крохотными поэтичными короткометражками, то – почти сюрреалистическими этюдами, то – емкими лаконичными созерцаниями, напоминающими классические хокку. Стихи дают возможность взглянуть заново на мир и на себя в нем. И – почувствовать этот самый мир, точно впервые родившись.
время идет рывками
как человек которого тянет за поводок собака
по небу прихрамывают облака
отражаются в витринах едят мороженое бегают трусцой
целлулоидные люди
бомбовозы показывают синхронное плавание над летным полем
во рту шевелится нескладное слово «бетононасос»
фарисеи на электросамокатах катят в будущее
и от всех пахнет желтой краской
одноногое дерево клянчит у прохожих милостыню
перед гастрономом
Богородица не спускает Младенца с рук
Мария Козлова. «Само собой»
Стихи изнутри мировосприятия поэта – начиная с тех пор, когда только-только приходит осознание слов и их звучания вместе с ритмикой самого мира и собственной души. Легкие, по-пушкински, ямбы естественно рассказывают о самом уютном и важном в жизни художника с чутким сердцем: о детстве, о приходящих и уходящих стихах, о разговорах с Богом, о чистой любви, о вечной музыке природы.
Слова ушли, слова вернулись
И в золотой стоят пыли.
Сады небесные проснулись,
И зацвели, и отцвели.
В них звезды, пыльные, как розы,
Как бы изъедены жучком.
В каком-то смысле это поза.
Не важно, в принципе, в каком.
В каком-то смысле это совесть –
Поэзии бессвязный бред.
Что есть, то есть без смысла то есть
Без выразительных примет.
Слова и музыка все те же,
Все тот же сад над нами, но
И розы, кажется, не свежи,
И звезды умерли давно.
Геннадий Калашников. «Время и Иммануил»
Стихи, каждая строчка которых – о Вечности, «брезжущей в суете» и «смотрящей в бинокль» на обычного прохожего человека, – двигающегося по жизни и бесконечному времени. Это время проклевывается сквозь небо, воду, птиц, природу и «пронизывает недвижными лучами» все сущее.
Жизнь повторится. Я не повторюсь
Занозой в небе загустевшем птица
полет продлить свой безуспешно тщится,
но все напрасно – твердь плотна.
И пусть.
А нам дано почувствовать плечами
всю тяжесть тверди –
шага не ступить.
Мы все пронизаны недвижными лучами
и никогда не повторимся вновь.
Пространство, словно бочку обручами,
окольцевали время и любовь.
Владимир Козлов. «Тема героя»
Тема героя – это тема войны, разрывающей Землю. Это тема тонкой грани между жизнью и смертью, которые, кажется, совершенно уже неразличимы и одинаково проливают свой дождь на «своих» и «чужих». На живых и мертвых. Вечность – одна на всех и она – за скобками и границами.
...Там, за скобками, этот дождь
представляет самую смерть,
просто так под ним не пройдешь
и нельзя его перетерпеть.
Небо не видит подобных границ,
льет на них то же, что и на нас,
льет на нас то же, что и на них,
и мы видим друг друга сейчас.
Жизнь за скобкой отсюда похожа на смерть.
Смерть за скобкой отсюда похожа на жизнь.
Но мы связаны рядом примет
и землей, так что, как это... ты держись...
Владимир Седов. «Слушай да не слушай»
Лирический герой этих глубоко рефлексивных стихов, как подлинный Художник, прозревает сквозь привычные явления быта – удивительную жизнь во всем сущем. Порою сей мир разворачивается фантастическими образами, выходящими за пределы пространств и эпох, – и история Земли постоянно повторяет самое себя. И неважно, что происходит за окном: античность ли, исполненная легендами, или один большой ящик Пандоры двадцать первого столетия.
Квартира в своем теле заключает
сокрытую и замкнутую жизнь,
в ней что-то совершается ночами,
а днями луч гуляющий дрожит.
Как в черепе здесь собранные книги
стоят на полках, собирают пыль,
на корешках заметны башни Риги
и псковский храмик, серый, как ковыль.
А за окном Москва – то в полном блеске,
а то ли вдруг отверженная весь,
то будто скоморох бежит по леске,
а то вельможа источает спесь.
Так близко до Кремля, что вечно – тайна,
так далеко до плесов и плотов,
История по-прежнему случайна,
и город к ней, как прежде, не готов.
Феликс Чечик. «Белый черновик»
Стихи изнутри животворной усталости и жажды внутренней тишины, из памятного межировского «тишайшего снегопада», который возвращается в личные воспоминания часто и непреклонно. Словно бы пребываешь в безмолвной и простой мудрости неба и деревьев, реки и дождя – такой неспешной, святой и ясной.
Да, я из бывших. И бывалого
запомните, быть может, вы
зеленым дымом над Измайлово
едва проклюнувшей листвы.
Шмелем апрельским, вербным облаком
и Серебрянкой поутру.
Короче – невозможным обликом,
когда частично я умру.
Ну а покамест не откинул я
копыта, ластами звеня,
прижмись ко мне покрепче, милая
жизнь, разлюбившая меня.
Юрий Лавут-Хуторянский. «Мечта воды»
Первая публикация автора в «Новом мире». Раздумчиво-пейзажные стихотворения, наполненные живыми образами, раскрывающими привычный мир с незнакомой стороны, точно впервые увиденной. Здесь и непосредственный взгляд ребенка, идущего с мамой за руку в школу, и цепкая зоркость печально-умудренного семьянина, терпеливо щелкающего стареньким фотоаппаратом, – дабы разрозненную картинку мира собрать воедино в виртуальном семейном альбоме, в своей душе.
Утро, млечный наряд растеряв на рассвете,
Солнцем вспыхнуло, красками не дорожа,
Забежало за полдень и, вечер заметив,
Растерялось, застыло, закатом дрожа.
И сгорело, и кануло, будто и не было,
Разбросав за чертой горизонта угли.
Словно дым облаков по вечернему небу
Разлетается то, что с утра подожгли.
И мятежный закат, уходящий под землю,
И всплывающий леса небесный причал -
Не нуждаются в звуках. И я молча внемлю
Языку, речь которого не замечал.
ПРОЗА
Елена Долгопят. «Иллюзии»
Рассказы
«Что там было на самом деле за этими миражами, не спрашивайте, не знаю». Снова в творчестве Елены Долгопят появляются тонкой нитью прошивающие целый цикл рассказов булгаковские мотивы. Некий «гипнотизер» появляется в жизни случайных (или вовсе нет?) людей, создавая для каждого свои иллюзии: абсурдные, спасительные, приятные или не очень, но так или иначе помогающие разрешить спорные ситуации в их жизни. Но только ли наш гипнотизер способен вызывать иллюзии? Или и сам мир людей тоже отчасти иллюзорен?
Город иностранный, не наш, полно небоскребов, толпы снуют туда-сюда,иной человек идет и курит сигарету, другой идет и курит сигару. Тридцатые годы прошлого века, Гитлер уже пришел к власти, но страх как далеко, не долетишь не доплывешь запросто, океан это вам не Днепр, прекрасный в лунные ночи. Гипнотизер там бывал, видел.
Короче, шагал он по одной улице, там росли большие деревья, они переговаривались между собой, что-то лопотали тихими голосами, но при нем умолкали.
Бар был на углу.
Тепло, светло, дымно, голоса звучат. Бармен наливает виски в чей-то стакан. Прекрасная атмосфера. Именно о такой он и мечтал. Но наш иллюзионист сразу догадался, что ничего этого нет, что бармен тоже иллюзионист, собрат по ремеслу и судьбе.
Наш гипнотизер не покинул бар, не оскорбил собрата. Остался и пил иллюзорное пиво, и ел иллюзорный стейк, и вдыхал иллюзорный дым, и обнимал иллюзорную блондинку. Конечно, крашеную.
Андрей Убогий. «Любовь на длинную дистанцию»
Роман
Окончание романа, опубликованного в июльском номере. Перед нами не просто повествование, а настоящая поэма взросления, посвященная осознанию себя и собственной телесности и любви – ее ощущению в себе и людях с детства через подростковое томление и в зрелости. И еще это роман о женщинах – и о женщине как явлении – о восприятии женщины и попытке разгадать тайну ее сущности.
Я занимался сердечными ритмами бегунов на фоне анаэробных нагрузок – то есть в моменты предельных усилий на финише. Мне и на собственном опыте хорошо было знакомо то ощущение, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди или разорвется – когда, сам не помня себя, набегаешь на белые клетки. Теперь предстояло подробнее изучить эту «панику сердца», представить ее в виде графиков и таблиц – чтобы, быть может, найти резервы в главной человеческой мышце и выжать из этого мускульного мешка все, на что он способен.
А поскольку при изучении ритма сердца было трудно обойтись без помощи медиков, руководство кафедры решило подключить к работе и кардиологов. Так в нашу команду влился доктор с забавной фамилией «Купидонов». Он к тому времени был кандидатом наук и занимался как раз нарушениями сердечного ритма.
Этот уютный толстяк в очках и с розовой лысиной к своим тридцати пяти годам пережил уже три развода. Роман Купидонов был непрерывно влюблен и менял свои увлечения каждые два-три месяца. За тот год, что я близко общался с ним, он влюблялся в студенток и аспиранток, пациенток и женщин-врачей: можно было подумать, что его сердце было воистину безразмерным.
Ольга Сичкарь. «Сын»
Рассказ
От деда к отцу, от отца к сыну, от сына к его сыну переходит удивительный дар видения – «эффект божьей коровки» – прозревания тончайших, но крепких связей между всем, что существует на Земле и на небе. Ничего не происходит просто так и ничего просто так не живет на свете. Эту истину Максим узнает только встретившись с отцом на пороге его смерти, почитая старика за сумасшедшего – и по-настоящему сблизившись с ним уже после того, как отец умер. А дальше повествование наполняется сюрреализмом (сюрреализмом ли?), и происходящее полностью меняет главного героя – от ужаса и отрицания – к благодарности за жизнь, наполненную смыслом.
...Здесь сухой лист слетел с дерева – а там маленькая собачка чихнула, официант принес замерзшему посетителю чай с облепихой – и лифт в высотке Москва-Сити снова заработал, в Лос-Анджелесе грузная черная женщина залепила пощечину дочери-подростку – а в Омске ураганный ветер уронил рекламный щит на старенький Форд. Боб Дилан сочинил новую песню – в Тихом океане активность вулкана образовала маленький остров... Все связано-пересвязано, мелкое и большое, натянется одна нить – и где-то что-то сработает, повернется иначе. Изменится. Приведет в движение другие нити. А разом все взглядом и не охватишь.
Виктория Котельникова. «Запах»
Рассказ
Случайный собеседник в поезде – кто он? Навязчивый непрошеный знакомый или, может быть, посланец с неудобными вопросами о жизни и о людях. Настолько неудобными, что остаются еще надолго ощущением прикосновения на руках и запахом, въевшимся в одежду, тело, душу – ставшим тобой.
Мне казалось, что он проник ко мне под одежду, забрался под ногти, остался на вымытых руках, на сгибах в локтях, между пальцами на ногах, в ушных раковинах, на волосах бровей, на волосах в носу и около губ.
Я шла, и он шел, я стояла, и он стоял, я закрывала глаза, а он все шире их открывал.
...Я им дышала. Я глубоко дышала. Мне надо было им дышать, хоть меня и тошнило. Я боялась отдернуть футболку от лица, он не должен пропасть. Его надо пропустить через себя, как говядину через мясорубку, размешать с молоком и хлебным мякишем. Нужно еще подышать.
Денис Бондарев. «Солдатики»
Рассказ
«Дело самое простое: человек пришел с войны», – поговаривал Василий Теркин. Человек пришел с войны – и не узнал ни себя, ни своей прежней жизни. Даже не так – оказавшийся чужим там, где прежде была его жизнь со своими радостями и заботами. Чужой и непонятый – ни женой (а была ли это любовь?), ни друзьями, даже на грамм не знающими того страшного мира, в котором побывал он, ни сыном – маленьким незнакомцем, к которому надо привыкать, учиться любить (а сможет ли он?). И, может быть, только любимая игрушка сына, семейная реликвия – оловянные солдатики – единственное, что роднит отца и малыша. Невыносимо жуткая нить войны: для одного – боль, смерть и молчание, для второго – пока еще игра, пока – «театр военных действий» в крошечной дворовой песочнице.
Отец посмотрел на оловянных солдатиков, разбросанных вокруг малыша, и от их вида что-то в очередной раз дрогнуло в нем. Они неизвестно от кого переходили из поколения в поколение в их роду, ему от отца, тому от деда, а тому, возможно, от еще более далеких советских предков – точно историю этих игрушек было уже не узнать. Солдатики были своего рода семейным трофеем, наградой новому мужчине. Раз в пару десятилетий они вылезали из каких-то древних чемоданов с детскими игрушками, когда в семье появлялся мальчик, и каким-то мистическим образом каждый раз становились главной радостью ребенка. В тяжелых фигурках чувствовалась ценность, в сосредоточенных позах с оружием – важность дела, в их грубоватой форме – простота и смирение.
Дмитрий Лагутин. «Остановка»
Рассказ
Удивительное дело, как бытовая, казалось бы, ситуация – вынужденная остановка поезда – превращается в почти фантастическую, точно выуженную из странного сна, где поезд останавливается в ночном безымянном городе, пассажир выходит «подышать» и бродит по улицам, названий которых не знает, и встречает давнего друга, которого… никак не может ни узнать, ни вспомнить. То ли ангел-хранитель, то ли действительно воспоминание юности, то ли собственная тень, которая «обернула вокруг него полукруг, точно стрелка в часах». Что здесь происходило взаправду, а что – в ночной полудреме – решать только главному герою. И читателю, конечно.
Из-за домов вставали горбами темные кроны, доносился шелест листвы. В арки было видно бока припаркованных машин. Тихо было и загадочно, под подошвами Сомова поскрипывали песчинки. Над желтыми улицами лежало совсем низко черное небо, куцые облака ползли, цепляясь за овал луны.
«Ночные города… – думал Сомов, поднимаясь по улице. – Тихие, пустынные, с черными окнами. Тени, свет от фонарей».
И ему думалось, что ночью города – такие вот, крошечные города, далекие от столицы, – ничьи, никому не принадлежат. И каждый – да вот хоть он, Сомов – кто вдруг оказывается на их улицах, населяет их своими воспоминаниями, мыслями, картинками из воображения, грустью, даже если весело.
«Что это за грусть? – думал Сомов, сворачивая на перекрестке, огибая здание аптеки. – Что она значит и зачем нужна?»
Егор Моисеев. «Водолаз»
Рассказ
История одного вечера встречи «на природе» бывших однокурсников, на время превратившаяся в настоящее безумие и вместе с тем открывшая их друг другу с совершенно новой, не замечаемой прежде стороны.
...В один чудесный день мы так сладко обнимали друг друга, что я решил оголить сердце перед ней, понимаешь? Ну как Толстой... Ты изнасиловал ее в такси?.... ужаснулась Соня... Нет. Образ Толстого, что, навсегда отравлен для вас?.. Соня ничего не ответила... Я показал ей свой дневник...
<...>
...Ладно, что он дом в детстве спалил. Ладно, что из лука в девочку выстрелил. Ладно, что в армии паренька какого-то под кроватью завязанного оставил... Так он еще и баб сколько! В дневничке было написано не просто, с кем, ну, как Донжуанский список, а сколько раз и куда... Но, блин, что за человек, рядом с именем нашей Сонечки стоял страшный знак примерного равенства, а числа не было. Когда я увидела волнистые черточки, похожие одновременно и на ленты матроски, и на платочек, которому машут вслед мобилизованному, и на складки постели, и на завивающийся след от шин, едущих по скользкому серпантину, а главное, они похожи на самое большое число этого списка, я поняла, что он любит одну только Сонечку, и ушла из его жизни...
НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ
Из европейской цыганской поэзии
Переложения Ляли Чертковой
Подборка наиболее колоритных и выразительных образцов цыганской поэзии в русских переводах Ляли Чертковой и с небольшим предисловием, повествующем об особенностях лирики цыганской народности. После миниатюрной стихотворной антологии дана краткая информация о Ляле Чертковой как о поэте и переводчике.
ЮБИЛЕЙ
КОНКУРС ЭССЕ К 100-ЛЕТИЮ ЮРИЯ ТРИФОНОВА
В августовском номере опубликованы лучшие эссе по итогам Конкурса к юбилею Юрия Трифонова (с небольшим предисловием модератора конкурса Владимира Губайловского):
Александр Марков. Зеркала и дожди Юрия Трифонова;
Андрей Анпилов. Рассказ про меня;
Александр Мелихов. Нити из прошлого;
Антон Осанов. Приплывшие на пароходе;
Николай Подосокорский. «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского в повести «Дом на набережной» Ю. В. Трифонова;
Татьяна Зверева. Игра наотмашь: Юрий Трифонов и Алексей Герман;
Елена Долгопят. Время;
Вячеслав Огрызко. «Наиболее выдающийся из студентов-прозаиков»;
Кирилл Анкудинов. Рецепт от Гартвига;
Евгений Кремчуков. Манифест Трифонова;
Михаил Визель. «Смерть в Сицилии»;
Александр Рязанцев. Дачное проклятие;
Елена Некрасова. Сшивать время.
А также – самостоятельная статья:
Игорь Сухих. «Книга “Трифонов”: биология против истории»
Человечный и честный портрет не только Трифонова как литератора, но и как личности, выходящей за рамки советской словесности.
«Ты читал книгу „Чехов”?» – реплика провинциальной гимназистки в романе Л. Добычина с гоголевско-чеховским заглавием «Город Эн» (1935). Имя как книга – претензия на классика, его надо заслужить.
Книга «Юрий Трифонов», безусловно, существует, хотя осознано это далеко не всеми.
КОНТЕКСТ
Анна Аликевич. «Почем соль в стране негодяев: как Есенин и Айседора сводили бюджет за рубежом»
Источники, пресса и коллективные представления
Статья Анны Аликевич напоминает эдакий экономический детектив – впрочем, именно эту цель она и ставит перед собой: исследование «не о романтике, а об экономике легендарного брака и партнерства». Что ж, приглашаем погрузиться в это «расследование», основанное не просто на догадках, но на воспоминаниях, письмах, биографических фактах – связанных как с Есениным, так и с Айседорой.
Как известно, от прав на наследование мужу, в отличие от большинства других родственников, впоследствии не украсивших себя очень и очень печальным поведением, которое здесь обсуждать неуместно, Айседора, несмотря на свое вопиющее финансовое положение к 1926 году, отказалась. Хотя была единственной его законной наследницей, помимо детей и родителей. В исторической же перспективе, разумеется, она выиграла – образ ее сгармонизировался, а заслуги перед мировой культурой забыты не были. Легенда, которую она создала и поддерживала своей жизнью, над которой трудилась, сплетая ее из воздуха, как Элиза – рубашки для братьев, частью которой стал и Есенин, до сих пор существует, как до сих пор есть студии босоножек по всему миру. И свет ее давно уже отделился от тьмы той эпохи и самостоятельно присутствует в пространстве мифов, мировом пантеоне. Поведение босоножки в качестве супруги гения, как показывает время, было верным, и потомки не скажут о ней дурно.
ОПЫТЫ
Сергей Солоух. «Невыносимая тяжесть мытья»
Небольшое эссе о творчестве чешского писателя Милана Кундеры – раннего, романтично-восторженного, в сопоставлении с более поздним, полным экзистенциализма, философии и саспенса. «Мастер превращать боль в текст», предельно честный и возведший в художественный прием «тревожное ожидание постыдного» внутри сюжета, будто инвертировавший себя молодого в позднем творчестве. Кто он на самом деле и чем он не угодил Нобелевской академии? (а ведь мог бы получить долгожданную многими премию!)
Чешский писатель Милан Кундера, гипнотизирующий своей простой прозой, подобной синопсису черно-белой кинодрамы, в отличие от Остапа Бендера не сразу ощутил себя «свободным художником и холодным философом». На заре своей очень тревожной послевоенной юности этот выходец из среды неплохо в жизни устроенных моравских музыкантов, композиторов и фольклористов был, совсем как наш Иосиф Уткин, членом коммунистической партии и полным романтики поэтом.
ПУБЛИКАЦИИ И СООБЩЕНИЯ
Павел Глушаков. «“Медный всадник” и “Вий”: аспекты сопоставления»
Поэма Александра Сергеевича Пушкина «Медный всадник» и творчество Николая Гоголя неразрывно связаны: история обезумевшего «маленького человека» Евгения объективно вдохновлена гоголевскими «Петербургскими повестями» и «Шинелью». Однако есть у поэмы связь с еще одним легендарным творением Гоголя – мистической повестью «Вий», наполненной тем же безумием и тоской, гротескным непреодолимым страхом и запретом «не гляди!», что и в «Медном всаднике».
РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ
Александр Марков. «Гостя на погостах слов, или Русский дадаизм»
Рецензия на сборник Бориса Божнева «Вниз по мачехе, по Сене». Парижские стихотворения 1920-х годов
«Диалог с исчезновением» – так характеризует «тихую, почти беззвучную» поэзию Бориса Божнева Александр Марков. «Странный, неудобный лирик», нашедший дом в Париже и наблюдавший за жизнью сквозь свои стихи, практически «снимая» собственное кино, переосмысляя классические образы, заставляя переживать состояния – фактически ставя эксперимент над читателем, не зря автор рецензии постоянно сравнивает его с хирургом, а его поэзию – больше с научным изучением мира людей – холодным, экзистенциальным и беспристрастным.
СЕРИАЛЫ С ИРИНОЙ СВЕТЛОВОЙ
Внутри отражения
Продолжение обзора ставшего уже легендарным сериала «Черное зеркало» – о взаимодействии техноиндустрии и человека. На этот раз рассказ Ирины Светловой – о новом, седьмом сезоне антологии, несколько сменившем смысловой вектор: «теперь «Черное зеркало» не только смотрит в будущее, но и обращается к прошлому, экспериментирует с жанрами и смело сочетает цифровую сатиру с самоиронией и рефлексией над собственным форматом». Далее читатель может познакомиться с кратким анализом эпизодов сезона, настраивающих на внимательный просмотр и помогающих глубже понять замысел создателей сериала.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ
КНИГИ
В центре обзора – три книги: Борис Кутенков «Критик за правым плечом» – избранные заметки и эссе из телеграм-канала автора; Вл. Новиков «Отвечаю. Интервью как литературно-критический жанр»; Роман Сенчин «Андрей Тиняков: человек и персонаж».
ПЕРИОДИКА
Составитель обозревает интересные – в основном литературоведческие и литературно-критические – материалы из печатных и интернет-медиа, таких, как «Studia Litterarum», «Сноб», «Знамя», «Новое литературное обозрение», «Вопросы литературы», «Звезда», «Формаслов» и др.
Например:
Наталья Лебедева. Тверь в романе «Бесы». – «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2025, № 2 (30).
«Однако вопрос о том, насколько точно воспроизведен в романе [«Бесы»] реальный город [Тверь], до настоящего времени рассмотрен не был».
«Таким образом, Достоевский показывает в романе достаточно точек, чтобы не просто указать на Тверь, но и смоделировать естественное, не фантазийное, привязанное к действительности пространство города, в котором в разных направлениях между различными объектами абсолютно реалистично перемещаются персонажи».