СТИХИ

Игорь Вишневецкий. «Сквозь два столетия»
Эпистолярная ода

Июньский номер «Нового мира» отдает дань классической русской поэтической традиции – публикации оды-размышления одного из самых изысканных наших поэтов. Это стихи о российской истории и государственности, о прошедших эпохах и современном времени. И, конечно, о поэзии как искусстве.

...Пускай,

когда возможно, я успокоенье

в двух формах обрету: где милый край,

среди родных могил и там, где чтенья

святилище. О большем не мечтай,

поэт, тебе не будет прославленья

иного, чем в словах твоих. Ничем

ни в чем не поступайся. Без сомненья

иди путем, не очень милым тем,

кто мечется со всеми, – им в забвенье

дорога. Лучше перед ними нем

будь, чем напрасно тратить вдохновенье!

<…>

Ольга Сульчинская. «Гобелен в две нити»

Очень хрупкие стихи-притчи, иногда стихи-сновидения, – полные загадочных и емких образов, всегда касающиеся самого личного, самого потайного в человеческой душе, – особенно если это душа женщины.

Женщины и птицы могут это делать

Женщины и птицы могут это делать

Цепкие лапки

Острые глазки

Жесткие клювы

Женщины и птицы могут это делать

Женщины и птицы могут это делать

Быстрое сердце

Хрупкие кости

Тонкое горло

Дмитрий Бак. «Белый лен»

В стихотворениях Дмитрия Бака плотно и глубоко сплетаются самые различные культурные и исторические нити – от античных и библейских до современных нашим дням. Сквозь поэтические образы – и иногда вместе с ними, точно ведя диалог – поэт размышляет о жизни и смерти, о человеческом и горнем, подводит предварительные жизненные и духовные итоги своей личной судьбы.

я опрометью вкось по сумрачному лесу

по дачным берегам к Минаеву на плес

бежал захоронясь от мира и прогресса

и спотыкался как побитый пес

я бормотал сто раз помилуй мя и боле

чем пó сто сряду раз бубнил себе под нос

и миновал Минаево и в поле

из леса выбрел как побитый пес

<...>

Григорий Князев. «Тайный путь»

В поэзии Григория Князева гармонично сочетаются душевная хрупкость и предельная искренность. В этих стихотворениях – еще довольно молодого человека – сконцентрирована какая-то удивительная мудрость человеческого знания сердца, переживания одиночества и надломленности. А еще – сила смирения и преодоления земных горестей на бесконечно долгом пути к Богу.

<...>

Так странно мне, зажав в горсти

Всего себя, сродни улитке,

Из дома старого везти

В дом новый скромные пожитки.

В ужимку или в полный рост –

Мой тайный путь, мне не известный,

Но удивителен и прост

Тот опыт – странный и чудесный.

Евгений Чигрин. «Великий сход»

Подборка Евгения Чигрина исполнена ностальгии, усталой рефлексии и стремления к «прекрасному далеку» – из одиноко-печальной современности.

Космическое

Теперь хотелось бы уйти в запас,
Покушать раков, улететь на Марс,
Где дети Циолковского гуляют.
Им папа – Королев, Гагарин – брат,
Им каждый ангел, безусловно, рад,
В устах ребят метафоры блистают.

Там города бессмертья строит Бог,
Который свет несчастий превозмог,
Нам подарил иллюзии на нитках
Больших и малых облаков, и сны,
Алмазный свой венец, и те огни
Иллюзий, что скользили на улитках…

<...>

Николай Шешин. «Зажмуримся и увидим»

Николай Шешин – многолетний сотрудник «православного журнала для сомневающихся» («Фома»), – и поэтому неудивительно, что его верлибры наполнены особой и очень личной христианской философией, постоянно длящимся разговором с Богом. Это разговор – без пафоса и подобострастия, он – искренен и тих, в нем преобладают скорбные ноты и мотивы неприкаянности человеческой души в жестоком человеческом мире. Подборка предварена предисловием нашего старейшего литературного критика и пристрастного читателя поэзии – Ирины Бенционовны Роднянской.

где ты был те ∞ лет, когда нас не было, готовил ли почву нам или мы
получились по чистой случайности, было ли так сказать зерно в этом плане,
а если и было, то как вышло что ты нас посеял?

зажмуримся и увидим

ни страны, ни погоста, но гладкое трехмерное многообразие, твой
потерянный вид, мы потерянный вид твой, группа клеток, покинутых
в интересах эволюции, набор нуклеотидов, не знающих иной формы
организации кроме цепи, не обученных иной реакции кроме цепной:

сделаем и послушаем,

отдадим воду свою лилиям полевым, вернем глину свою земле добровольно
или в порядке погашения долга, выдунем в лицо твое дыхание жизни

подыши нами еще

ПРОЗА

Василий Нацентов. «Аполлоновки»
Записки фенолога

Созерцательные лирические зарисовки, в которых запечатлевается все живое: будь то жизнь природы даже в самых крохотных ее проявлениях, или теплая встреча, или мысли на актуальные для современности темы – очень личные, искренние записи, проникнутые теплом и человечностью.

Но есть и что-то другое в эти темные дни.Вот стоишь ты в сумеречном лесу, кажется, что все вокруг видно, но ничего толком не можешь разобрать. Ты стоишь, а лес проходит – и мимо, как это может быть, если идешь сам, и через тебя – так, как все-таки не бывает на свете. Ты знаешь, что лес рано или поздно кончится, веришь в это. Но лес идет и идет – и не темнее он и не светлее – не можешь уловить никаких изменений – от этого еще страшнее: вдруг навсегда? И хочется закрыть глаза – смирившись; но вдруг кричат вóроны – какой механический у них, внеприродный крик! – и начинает светлеть – медленно, так, что боишься спугнуть, думаешь, что от одного дуновения свет может рассеяться. И где-то вдали, за всеми деревьями, идут люди, много-много незнакомых людей. Но они уже не кажутся тебе чужими. Вот как для меня наступает Пасха...

Мария Затонская. «Дым»
Рассказ

Света и Петька – друзья с самой юности, близкие настолько, что никто другой не заменит, все временное. А что такое время? Где прошлое, а где будущее, встречаются ли они в какой-то точке и есть ли вообще? Как сохранить воспоминания – и надо ли? Что есть память – туман или дым, в котором задыхаешься? Рука об руку друзья идут сквозь жизнь и собственные воспоминания, чтобы найти ответы на странные и сложные вопросы, от которых не убежать.

Или едешь, к примеру, в машине ночью, огоньки мигают, прохожие редкие перекресток пересекают, дорога блестит, потому что был дождь – тогда был, сейчас-то его давно не было – и больше нет ничего, и представить нельзя, что там ждет тебя, чего никогда еще не было. Что-то будет, но оно еще не возникло, и даже возможность этого еще не возникла, надо только дождаться зеленого, включить передачу и тронуться, чтобы поехать дальше, к моменту, когда что-то случится. Вроде как игра такая. Так что сидишь, улыбаясь, мягко руль обхватив, отжимаешь педали, медленно едешь, словно плывешь, радость и тайну свою скрывая. Что нет еще будущего, ничего еще не случилось.

– Нет-нет-нет, что ты, все уже случилось, ты всегда так говорила: будущее уже есть, – прервала меня Аня.

– Так я тоже думала, – кивнула я.

Надежда Горлова. «Саша и птицы»
Рассказ

Путешествие в сказочный мир леса глазами маленькой девочки Саши, для которой каждая птица, каждая веточка, каждый поворот – настоящее волшебство, о котором хочется рассказать, да не расскажешь, поэтому так все подробно рассматривается, так необходимо все запомнить и навсегда, на всю жизнь унести с собой.

Лес кажется таинственным домом, скорее дедушкиным сараем, – где полумрак, щели, которые словно увеличиваются, расшатываются солнечными лучами, и беспорядок, неизбежный в помещении, собравшем разнородное и разноразмерное.

Птицы ладят крылья, под разными углами расправляя их, показывая на свет словно бы фотопленку с негативами или веер, или мантилью, вязаную лицевой вязкой.

Саше кажется, можно протянуть руку, и рука обратится веткой, и птица скакнет на нее, коготками как плющ вцепится.

Саша даже словно чувствует уколы коготков на коже.

Счастье Саши абсолютно. Саша внутри тайны и внутри жизни. Только вот Жени нет рядом. А с Женей Саша не будет знать, смотреть на птиц или на то, как Женя смотрит на птиц.

Елена Долгопят. «Площадь Ленина»
Рассказ

Тот самый момент, когда привычные места, улицы, остановки и люди приобретают сюрреалистический контекст – как во сне, когда вроде и знакомо, но все не как на самом деле. Еще один рассказ Елены Долгопят взрывает мозг читателя, смешивая реальность и гротеск, и попробуй разбери, что из этого происходит, а что кажется…

– Все-таки интересно, – сказала тетка, – что там стряслось с моим супом мильон лет назад, забыла я газ под ним выключить или нет, учудила пожар или обошлось. И вообще – что со мной дальше было? Развелась я с Петькой? Все к тому шло. А дальше? Нашла я себе мужика? А дочка моя Оленька? Мечтала в артистки пойти. А вдруг и стала артисткой. Оскара получила.

– Щас, – рассмеялся дядька не из очереди. – Размечталась.

Ибрагим Шаов. «Этика слуха»
Рассказ

История главного героя – это очень личное погружение в мир слабослышащих и глухих – почти ощутимое физически. Глухие люди немного напоминают инопланетян в мире слышащих: мир для них полон неясных звуков точно из-под воды и спасительной тишины – заслуженного отдыха от обязанности пытаться понять других и объяснить себя. «Инопланетное» состояние может остаться навсегда – а может внезапно вернуться и изменить всего человека, который теперь понимает, что и слышащие могут быть глухи друг к другу, и сам становится чутче, внимательнее, осознаннее.

По ночам мне снится полуглухой мир – так живут все. До совершеннолетия дети слышат, как птицы, все подряд: лифты, шепот за дверью, чужие ссоры, музыку из соседних квартир. Взрослые водят их за руку, как переводчиков: «слушай за меня», «проверь, не кричат ли». Потом уши у детей тоже запечатываются, как двери в тамбуре перед отправлением, – и им вручают свой набор плит: должность, ипотеку, семейный чат.

...Утром слух возвращается. Это не событие, а щелчок. Сначала слышится холодильник. Потом урчит труба в стене, потом двор скребут метлой, а где-то этажом ниже кашляют двое, по очереди, спокойно, без тревоги. Возвращается треск трамвайных стрелок. Возвращается дальний лай. Возвращается то, от чего я отучал себя месяцами. И вдруг – за стеной шепчутся жена с сыном: «что с папой?» Я слышу все. Потом закрываю глаза, чтобы не слышать лучше.

Георгий Давыдов. «Театр теней»
Тетрадь пятая

«Новый мир» продолжает публикацию записей Георгия Давыдова – миниатюрных эссе о литературе, искусстве, культуре в целом, истории и наблюдений за людьми и миром – остроумных и трогательных, точных и лиричных.

А может быть, потомки великих народов прошлого – это их попугаи? Собственно, «афоризм» явился мне в голову, когда я думал о Древнем Риме. Но «список попугаев» перечислять не буду. Нам бы такими не стать.

Мальчик, разбирающий будильник, – не меньшая аллегория человечества, чем роденовский «Мыслитель». А может, и большая. Вдруг «Мыслитель» задумался, как разобрать будильник? Или – что теперь делать – когда будильник разобран?

НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ

Балканские поэты XVI – XX веков

«Приглашение к путешествию» в художественный мир балканских стихотворцев, близких русской литературной традиции «по праву культурного рождения, духовного родства и волнующей поэтической искренности». Переводы с подстрочников выполнила Татьяна Пискарева (не в первый раз обращающаяся к наследию поэтов этого историко-культурного региона). Ей же принадлежит и предисловие к подборке, – в котором рассказано о работе над этими переводами, о самих поэтах и об особенностях балканской поэзии.

СТЕФАН ЗАНОВИЧ

<...>

Здесь у ручья я сижу, одинокий.
Верю, что солнце одарит меня
Щедростью ясного летнего дня,

Щедростью ясного летнего дня...
Силы иссякли, а день светлоокий
радует только слепцов – не меня.

ОПЫТЫ

Павел Глушаков. «Воскресенье Гомера»

Из заметок по историко-литературной генеалогии

Что общего между басней о Стрекозе и прижимистом Муравье и монологами Мефистофеля? А между Вием и Гомером? И чем похожи персонажи пушкинских «Сказки о золотой рыбке» и «Станционного смотрителя»?

В чеховской пьесе «Дядя Ваня» все характеры кажутся сложными, рельефными, часто непостижимыми. Кроме одного – Марии Васильевны Войницкой. Эта образованная пожилая дама, кажется, напрочь лишена эмпатии и вообще каких-то человеческих чувств. Даже когда ей и ее семейству, по сути, грозит потеря дома (из-за прожектов профессора Серебрякова), она остается бесстрастной. Ее ответ сыну «Слушайся Александра!» больше похож на приказ комнатной собачке, чем на слова матери.

Похожий образ матери возникает в мольеровском «Тартюфе» (перевод В. Лихачева); госпожа Пернель никак не может поверить сыну и отказывается его поддержать.

Сравните: <...>

Сергей Солоух. «Невыдуманный Мальчиш-Плохиш»

Сергей Солоух рассказывает о Саше Алымове – сыне генерал-майора Аполлинария Алымова, мальчике-подростке, который вёл дневниковые записи и делал рисунки карандашом и акварелью в 1919 году в колчаковском Омске, потом в эвакуационном поезде и позднее по памяти в Париже, эти дневники были изданы уже в нашем столетии. .

Итак, осенью 1919-го, в охваченном самыми нехорошими предчувствиями и думами колчаковском Омске деловитый посетитель штаб-квартиры французской военной миссии в доме на Кокуйской улице мог во второй половине дня застать там у телефона или за печатной машинкой русского мальчика. Сашу. Пятнадцатилетнего сына генерал-майора Аполлинария Александровича Алымова. Мальчик работал. Пополнял не слишком уж изобильный семейный бюджет.

А в первой половине дня Саша учился. Юного кадета родители, отец, человек пенсионного возраста, сотрудник вполне гражданского колчаковского министерства сельского хозяйства, и совсем еще молоденькая мать, подрабатывавшая везде, где только нужны были переводчики с английского и французского, решили не отпускать вместе с эвакуирующимся во Владивосток кадетским корпусом. Семья была крепкая, и расставаться не хотелось.

ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

Валерий Мерлин. «Страхи Мандельштама»

«Мир начинался страшен и велик», – так Осип Мандельштам однажды определил начало вселенского бытия. Глубоко внутренний, драматический страх преследовал поэта, чужого и безумного порой и для самых близких людей, всю жизнь и все время его творчества: «Страх берет меня за руку и ведет. Я люблю, я уважаю страх». Через стихотворения, записи Мандельштама, воспоминания о нем Валерий Мерлин рассуждает о громадной роли страха в жизни поэта: от небольших фобий до того, что называется Angst – ужас, таящийся глубоко в закоулках подсознания и сновидений.

«И как паук ползет по мне... я слышу грифельные визги»: карандаш ползет по бумаге, как паук по коже. Тактильная поверхность письма – проекция сна обнаженного. Страх власти сосредоточен в ее медийных орудиях – писчей бумаге, сросшейся с кожным покровом читателя, и плоскости экрана, атакующей чувства зрителя <...>

РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ

Юрий Гусев. «Суровый край, его красам, пугаяся, дивятся взоры…»

Рецензия на роман Александра Мелихова «Второе пришествие варягов. Документальная греза»

Новое произведение Александра Мелихова – столь неожиданное и непростое, что рецензент сначала недоумевает: «Когда обдумываешь, что сказать о новой вещи А. Мелихова, едва ли не самое сложное – определить ее жанр. Начать с того, что в сообщениях о ее публикации она представлена как роман; сам автор в одном из интервью говорит о ней как о “маленьком романе”; а маленький роман – это ведь повесть… Впрочем, все это, конечно, малосущественно. Куда сильнее озадачивает то жанровое “определение”, которым снабдил свое новое произведение автор: “документальная греза”. Для не слишком изощренного ума (вроде моего) это звучит примерно как “деревянная железка”. Человек с умом менее прямолинейным скажет, что это – оксюморон, то есть словосочетание, объединяющее в себе взаимоисключающие понятия».

Артем Скворцов. «Метафизик эпохи метамодерна»
Рецензия на сборник Виктора Коркия «Немеркнущая ночь. Стихи разных лет»

Артем Скворцов сразу обращает внимание на странности творческого пути Виктора Коркия: «Между первой – до недавнего времени единственной – поэтической книгой Виктора Коркия “Свободное время” и новейшей второй, “Немеркнущая ночь”, промежуток в тридцать семь лет. <...> Справедливости ради скажем: между 1988-м и 2025-м книги у автора все же выходили, но то были издания его пьес, правда, преимущественно стихотворных, что для драматургии рубежа тысячелетий выглядит довольно экстравагантно. К тому, как Коркия-драматург связан с Коркия-поэтом, мы еще вернемся. Однако собственно новых поэтических книг до сего момента он не выпускал».

Илья Кузнецов. «Что такое неотрадиционализм»

Рецензия на антологию «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов» (составитель В. И. Козлов)

В рецензии среди прочего рассматривается происхождение самого термина «неотрадиционализм», предложенного литературоведом В. Тюпой (в середине 1990-х), и его значение для современного литературного процесса.

Слово неотрадиционализм с начала XXI века неизменно «мерцает» в филологическом дискурсе, вроде бы не претендуя на обязательность, однако и никуда не пропадая. Постепенно читательский взгляд привыкает к нему, а в научном обиходе оно обнаруживает свою незаменимость. Постепенно – значит на протяжении целого поколения, которое, как ни посмотри, сформировалось «при неотрадиционализме». Так выясняется, что неотрадиционализм точно есть. Пришло время рефлексии и институциализации до сих пор «мерцавшего» литературного факта.

СЕРИАЛЫ С ИРИНОЙ СВЕТЛОВОЙ

Эпоха «мы»

Новый обзор Ирины Светловой посвящен жанру антиутопии. Читатель знакомится с сюжетом, основными персонажами и художественными особенностями американского сериала «Одна из многих» («Pluribus», США, 2025, 9 серий) – «фантастической притчи», в центре которой – пугающее общество, где сознание различных людей сливается в единое целое, лишая каждого из них какой бы то ни было индивидуальности. Из этого «коллективного сознательного» выбивается главная героиня Кэрол, у которой нет доступа к общему разуму. Однако она не похожа на традиционных героев антиутопий – честных, дерзких, ищущих свободы и справедливости – а скорее раздражает, вызывает неприязнь.

Фигура Кэрол в этом смысле превращается почти в символ старой человеческой природы. Она упорно держится за привычную модель личности – со всеми ее слабостями, вспышками раздражения и правом на эгоистическое упрямство. И чем спокойнее, доброжелательнее и терпеливее ведут себя окружающие ее люди нового мира, тем резче проявляется этот контраст. Перед зрителем постепенно вырисовывается один из центральных вопросов сериала: возможно ли для человека существование без той внутренней турбулентности, которая веками считалась неотъемлемой частью человеческой природы.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ  ЛИСТКИ

Книги

Составитель обращает вниманию читателей на небольшую, но увлекательную книгу Вячеслава Курицына «Наташа в опере. Три истории из “Войны и мира”», увидевшую свет в этом году – новый очерк-исследование автора, посвященный легендарному роману-эпопее.

Периодика

В июньском номере составитель отмечает интересные публикации оффлайн и онлайн-СМИ, в числе которых – «Год литературы», «Урал», «Новое литературное обозрение», «Литературная газета», «Горький», «Нож» и др.

Например:

Домашние библиотеки критиков. Отвечают Евгений Абдуллаев, Ольга Балла, Александр Марков, Николай Подосокорский, Ирина Роднянская, Станислав Секретов, Артем Скворцов, Александр Чанцев. – «Знамя», 2026, № 4.

Говорит Николай Подосокорский: «Моя домашняя библиотека отличается тем, что на 99% она всецело сформирована мною лично и пополнялась в соответствии с причудливой траекторией моего жизненного пути и меняющихся интересов, то есть никаких „фамильных собраний сочинений”, перешедших „по наследству”, за редчайшими исключениями (Лев Толстой в 22 томах, „Библиотека русского фольклора” и др.), у меня нет. <...> В настоящее время у меня дома хранится примерно семь тысяч книг, и, чтобы приобрести новые издания, приходится избавляться от части старых, которые есть в электронном виде (желательно в факсимильном воспроизведении в формате pdf, чтобы на них можно было ссылаться в научных статьях) или для меня более не представляют большого интереса, поскольку книги у меня сейчас хранятся буквально везде (помимо семи специальных книжных шкафов), что создает некоторые проблемы в быту. В моем книжном собрании преобладают памятники классической литературы, священные книги, старинные мемуары (не позднее XIX века) и труды по всемирной истории, есть также ряд альбомов по искусству с картинами интересных мне художников (Босх, Брейгель, Блейк и др.). В последние годы я приобретаю преимущественно труды по истории и в особенности все, что относится к наполеоновской эпохе (с ней, наверное, так или иначе, связаны от 500 до 1000 хранящихся у меня книг). Книги современных писателей практически всегда читаю в электронном формате».

SUMMARY

The PROSE SECTION features Vasily Natsentov’s Long-Tailed Tits: Notes of a Phenologist, Maria Zatonskaya’s short story Smoke, Nadezhda Gorlova’s short story Sasha and the Birds, Yelena Dolgopyat’s short story Lenin Square, Ibrahim Shaov’s short story Listening Ethics, and Georgy Davydov’s essays Theatre of Shadows: Notebook No. 5.

The POETRY SECTION features Igor Vishnevetsky’s epistolary ode Across Two Centuries, and also new poetic works by Olga Sulchinskaya, Dmitry Bak, Grigory Knyazev, Evgeny Chigrin, and Nikolay Sheshin.

NEW TRANSLATIONS feature But For the Wind — a collection of Balkan poetry of XVI–XX centuries, translated by Tatyana Piskaryova.

ESSAIS feature Pavel Glushakov’s essays Homer Resurrected: Notes on Historical and Literary Genealogy — on Russian literature of XIX–XX centuries, from Ivan Krylov to Vasily Shukshin. Also featured is Sergey Soloukh’s essay Non-Fictional Bad Boy — on the life of French architect Aleksandr Alymov, born in Russia, who emigrated from Omsk during the Civil War.

LITERARY STUDIES feature Valery Merlin’s article Mandelshtam Phobias: Behavioral Text and Poetical Practice — an analysis of body-related phobias in Osip Mandelshtam’s poetry and prose in the context of his biography and everyday behavior, as recorded in assorted memoirs.