Метафизик эпохи метамодернизма

Виктор Коркия. Немеркнущая ночь. Стихи разных лет. М., «Свободное время», 2025. 186 стр.

 

Между первой — до недавнего времени единственной — поэтической книгой Виктора Коркия «Свободное время»^[1] и новейшей второй, «Немеркнущая ночь», промежуток в тридцать семь лет.

Кажется, это своего рода рекорд. У кого из современных поэтов временны́е расстояния между книжными публикациями больше?

За такой срок Пушкин успел написать все, что осталось от него в мировой литературе, и прожить жизнь. Да что Пушкин... Иной раз и за меньшее время начинаются и прекращаются войны, возникают и рушатся государства, вспыхивают и гаснут звезды.

Справедливости ради скажем: между 1988-м и 2025-м книги у автора все же выходили, но то были издания его пьес^[2], правда, преимущественно стихотворных, что для драматургии рубежа тысячелетий выглядит довольно экстравагантно.  К тому, как Коркия-драматург связан с Коркия-поэтом, мы еще вернемся. Однако собственно новых поэтических книг до сего момента он не выпускал.

«Немеркнущая ночь» по современным меркам — чистый андеграунд и, если применять не только литературные, но и музыкальные термины, инди и альтернатива: в книге нет типографских данных, нет указания на издательство, а полиграфия, от обложки до шрифта, вызывает воспоминания о самиздате.

Разумеется, это не поза. Есть основания полагать, что Коркия превыше многого дорожит своей независимостью и отдельностью. Скорее здесь — полное равнодушие к модам и трендам, к тому, как сейчас носят в лучших домах. Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе? У Коркия — точно свое время.

В аннотации сказано: «„Немеркнущая ночь” — это, по сути, избранное, в котором собраны лучшие стихи поэта». Действительно, после паузы почти в четыре десятилетия естественно было ждать от автора именно изборника.

Как можно было его составить и подать? Самое очевидное: ожидать полной перепечатки первой книги — с добавлением нового и прежде неизданного. Новое и извлеченное из писательского стола действительно есть, а вот из нетолстой книжечки 1988 года автор взял далеко не все. Особенно сурово он обошелся с поэмами: виртуозная «Сорок сороков» в издании 2025 года вообще отсутствует, а magnum opus «Свободное время», давшая название первой книге, ужата до размера стихотворения среднего объема. И вновь крайне нестандартный жест — есть ли еще в русской поэзии подобные примеры авторских «конспектов» собственных сочинений?

Вопреки аннотации, создается впечатление, что Коркия выпустил не столько избранное, сколько антиизбранное, видимо, не желая подводить даже промежуточные итоги, словно перед нами не вторая его книга, а очередная.

Если «Свободное время» впечатляла щепетильной отобранностью текстов (ничего необязательного, только энергетический концентрат и драйв), то вторая, при совпадении с первой примерно на пятую часть, удивляет дневниковостью, альбомностью и почти домашностью подачи материала. Удивляет, поскольку перед нами отнюдь не дебют «красивого, двадцатидвухлетнего», а книга более чем опытного литератора 1948 года рождения.

Пожалуй, именно полузабытый, «девятнадцативечный» жанр частного альбома оказывается ближе всего к общей прихотливой композиции «Немеркнущей ночи», состоящей из четырех разделов: «Вне зависимости от», «Считанные дни», «Куда ж нам плыть?», «Логос».

Условно «тематику и проблематику» частей можно определить так. Первый: краткое представление первой книги с добавлением ряда ранних и неиздававшихся стихов, а также новых редакций старых текстов; второй: личное; третий: общественное; четвертый: философское и мистическое. Конечно, в конкретных стихах смысловые границы сплошь и рядом проницаемы, но заявка на концептуальность в книге есть. В итоге, однако, получилось довольно пестрое собрание, где универсальное и обязательное соседствует со злободневным или предназначенным для узкого круга своих.

Новая сборка старого материала, его, если продолжать музыкальные аналогии, ремастеринг, побуждает автора не вполне последовательно, но все же учитывать реалии нынешнего времени и возможности восприятия аудиторией сегодняшнего дня (при условии, что она есть и заинтересуется этими стихами).

А время и впрямь изменилось, все изменив до неузнаваемости. То, что прежде не требовало не только объяснения, но даже и намека на его необходимость, теперь нуждается в супергиперссылках. Сноски, по первому впечатлению похожие на издевательство над читателем («https://ru.wikiquote.org/ wiki/Мене,_мене,_текел,_упарсин», «Хаджибей, Медиолан, Эсквилин — все названия см. в Интернете», «И вечный бой! Покой нам только снится» — ©Александр Блок»), чем чаще встречаются в книге, тем все менее царапают взор: что поделать, господа и товарищи, контекст за истекший период стал необратимо иным.

Зато не померкли и не стали хуже сами стихи. Как, например, эти шестнадцать строк — посвящение Владимиру Бережкову:

 

Никто за музыку не платит,

никто шампанское не пьет,

Кто даром времени не тратит,

тот, может быть, и не живет.

 

И я не знаю, чем рискую

на этой страждущей земле,

и пальцем, может быть, рисую

свои узоры на стекле.

 

Святая ложь глаза не колет,

в могиле руки не связать.

Глаголит истина, глаголит,

не может ничего сказать.

 

И перед мировым пожаром,

перед потом мировым

радар общается с радаром,

глухой беседует с немым.

 

(«Никто за музыку не платит...»)

 

Лирика 1982 года, давно ставшая современной классикой, да вот незадача — классикой нераспознанной и так толком до сих пор непрочитанной. Но как пережило это конкретное стихотворение более сорока лет, так переживет еще многие годы, ему уже ничто не грозит.

Вообще вхождение Коркия в литературу и пребывание в ней — печальный рассказ о неадекватности восприятия художника публикой, каких в истории словесности, увы, хоть отбавляй. Автор, давно заслуживающий прочного места в современной русской поэзии, не то чтобы вовсе не известен, но известен ограниченно, едва ли не маргинально и, главным образом, как драматург.

Первой книжной публикацией Коркия стала одноактная пьеса «Личное клеймо»^[3]. Сейчас ее мало кто помнит (в статье об авторе в Википедии она даже не упоминается), а зря. Ради восстановления историко-литературной справедливости надо сказать, что «Личное клеймо» оказалась одной из первых ласточек русского литературного соц-арта. Уникальность ее, впрочем, в ином: пьеса была официально издана в СССР. Объясняется это тем, что цензура полностью проглядела тотальную авторскую иронию. Пьеса с производственной тематикой построена на «борьбе хорошего с лучшим». Зорко наблюдающим в ту пору за культурой формально придраться было не к чему, но персонажи «Личного клейма» общаются исключительно советскими штампами, концентрация которых доведена до такого градуса лингвистического абсурда, что ему мог бы позавидовать сам автор «Лысой певицы». Коркия, однако, опирался не столько на Э. Ионеско, тогда еще по-русски почти неизданного (за исключением «Носорога» в 1965-м в «Иностранной литературе»), сколько на опыт старшего коллеги А. Арбузова. Его пьеса «Мое загляденье» (1969) исполнена в таком же издевательски-почтительном по отношению к речевым и ментальным стереотипам ключе, благодаря чему создается сюрреалистический образ стерильно-утопического, нежизнеподобного мира^[4].

«Личное клеймо» осталась единственной пьесой автора, выполненной в прозе. Вся последующая драматургия Коркия — поэтическая. Она сценична, но по своей сути относится к разряду Leserdrama, драме для чтения. Сам текст, то есть ткань его пьес близкородственна его стихам, а порой и сливается с ними полностью.

Интерес к столкновению клише, к языковой игре, лингвистическим парадоксам и остроумным репризам, доходящим в своей отточенности до афоризмов, в равной степени присущ и пьесам, и стихам Коркия. Потому вполне органично один из показательных драматических фрагментов включается в «Немеркнущую ночь»:

 

Синьоры, я — Луна, планета Снов!

Я освещаю отраженным светом

сон разума, брожение умов,

священный ужас, свойственный поэтам,

 

безумный трепет непорочных дев

и непорочный трепет дев безумных,

кровосмешенье датских королев

и робкие шаги злодеев юных.

 

Мои лучи слепят глаза слепцов,

и заполняют пустоту природы,

и праотцы взирают на отцов,

на вымершие города и роды.

 

как Бог живой на вымерших богов,

как дети на отцов своих ушедших,

но отраженным светом всех веков

я обливаю только сумасшедших!

 

(«Монолог Офелии в образе Луны  из виртуальной трагедии „Гамлет.Ru”»)

 

Аналоги подобного стиля можно найти в пьесах Н. Эрдмана, Е. Шварца и Г. Горина. И отнюдь не случайно все три великих предшественника Коркия-драматурга были не чужды поэзии.

В качестве человека театра автор изредка, но все же попадал в поле зрения критиков и филологов, причем обычно внимание привлекала наиболее громкая его пьеса «Черный человек...»^[5] Иное дело поэзия. Со времени выхода двух статей о Коркия, где впервые была предпринята попытка всеобъемлющего взгляда на его стихи^[6], других примеров внимания исследователей к нему как к прежде всего поэту так и не появилось.

И это грустно и несправедливо.

Основной корпус стихов и поэм Коркия был опубликован в конце восьмидесятых в периодике и в дебютной книге. Вышло так, что он не только воспринимался исключительно в контексте поэзии новой волны, но и, к сожалению, не был отчетливо читателями и критикой из этого контекста выделен. Да, ироничность, игровое начало, обилие явных и скрытых цитат, сознательное дистанцирование от советскости внешне стилистически сближает его с А. Еременко,  М. Сухотиным, И. Иртеньевым, В. Друком, Е. Бунимовичем, В. Строчковым или Т. Кибировым, но у этого автора иные поэтические задачи и даже иные корни.

Поэзия Коркия растет из лирики вагантов и трубадуров, из карнавальности Ф. Вийона, из смеховой культуры, ирои-комики и бурлеска. Тематически ему ближе не современные сюжеты и мотивы, а древнегреческий театр, Шекспир и Сервантес. В сущности, он метафизик. И если при появлении «Свободного времени» этого можно было не распознать, то «Немеркнущая ночь» позволяет увидеть поэта в истинном свете.

На культурные ориентиры Коркия указывает и традиционность его просодии: почти только классическая силлабо-тоника с простым набором стиховых форм, а внутри нее — пятистопный ямб, наиболее ходовой размер стихотворной драмы шекспировского типа, утвердившийся в русской традиции после «Бориса Годунова».

Одну культурную генетическую линию в поэзии Коркия стоит отметить особо. «Ранней зимой на окраине дней * / свет мой не сходится с тенью моей» — пишет поэт, выделяя курсивом запоминающееся речение, и помещает ссылку под звездочкой: «© Олег Чухонцев». Здесь приводятся давние стихи того автора, которого Коркия еще с конца 1970-х воспринимал как живого классика и личный творческий ориентир: «Я не помнил ни бед, ни обид, / жил как жил — и во зло, и во благо. / Почему же так душу знобит, / как скулит в непогоду дворняга? // Почему на окраине дней / самых ясных и самых свободных / так знобит меня отблеск огней / и гуденье винтов пароходных? // Верно, в пору стоячей воды / равновесия нет и в помине, / и предчувствие близкой беды / открывается в русской равнине» («Я не помнил, ни бед, ни обид...», 1965).

Коркия — один из немногих прямых поэтических потомков Чухонцева, которого также с полным правом следует отнести к метафизической традиции.  И в поэтическом поколении 1970 — 80-х он, пожалуй, вообще единственный, кто сознательно и явно учитывал опыт предшественника. (Второй автор, многое взявший у Чухонцева, — С. Гандлевский, но в его случае следует говорить об обильной и одновременно затушеванной цитации, а не о родстве мироощущения^[7].) Даже парадоксальное именование новой книги, «Немеркнущая ночь», по методу конструкции перекликается с некоторыми чухонцевскими словосочетаниями и названиями («Речь молчания», «Безъязыкий толмач» и др.)^[8]. Технически, однако, он взял у старшего коллеги не так уж и много, главным образом утрировав густоту оксюморонов и демонстрируя устойчивый интерес к игре с идиомами, канцеляритом, речевыми окаменелостями, под его пером превращающимися в метафоры и символы. Но куда важнее общность материала, родство интонации и органический сплав сарказма и лиризма:

 

О, лишние дела! О, лишние желанья!

О, мысли на бегу от дома до метро!..

Синеют впереди застуженные зданья,

куда ни поглядишь — все голо и мертво...

<...>

Когда притормозит ковчег битком набитый,

протиснусь внутрь и там столкнусь лицом к лицу

с возлюбленной страной, с Россией в кровь умытой,

неведомо куда летящей по кольцу.

 

И зверский вид старухи, спящей стоя,

и женщина в слезах, и пьяный инвалид,

и утро за стеклом туманное, седое,

и в тесноте тепло, и сердце не болит.

 

И сталинский портрет над молодым шофером,

и русский вечный жид, печальный, как еврей,

и черный человек с невозмутимым взором —

родной советский негр, прижатый у дверей.

 

О, только бы пятак негнущейся рукою

найти между платком и коробком!..

Каких-то семь минут дышать в лицо другое,

смотреть — глаза в глаза — и думать о другом...

 

(«О, лишние дела! О, лишние желанья!..»)

 

Формульность, афористичность Чухонцева, встречающиеся среди множества других инструментов в его обширной мастерской, подхватываются младшим современником и, в соединении с тонкой языковой игрой, становятся у Коркия одними из наиболее узнаваемых примет индивидуальной поэтики. Это отчетливо видно в стихах, написанных двустишиями, — форме, к которой в последние годы он прибегает все чаще:

 

По закону вечности пролетят мгновения.

От любви останутся три стихотворения.

 

По закону памяти лишь они запомнятся.

Пустота разверзнется, очи тьмой заполнятся.

 

Видимо-невидимо — полное затмение.

Было или не было — все равно забвение.

 

Жизнь моя дурацкая, пьянь моя мертвецкая.

Думаешь — Арбатская, смотришь — Павелецкая.

 

Тьма придет великая — и падет Империя.

А вокруг — безликая темная материя.

 

То ли спишь без просыпу, то ли пьешь без просыху.

А куда ты денешься? — по морю, как пó суху.

 

То обида детская, то могила братская.

Что ни Павелецкая — все равно Арбатская.

 

Ветерка подземного слышу дуновение.

От меня останутся три стихотворения.

 

(«По закону вечности пролетят мгновения...»)

 

Поразительна — особенно по нынешним временам — твердая, спокойная уверенность автора в необходимости поэтического слова и даже (о, редкость редчайшая!) в его бессмертии:

 

Завтра ничего уже не сбудется.

Послезавтра все уже забудется.

 

И другие годы быстротечные

полетят сквозь веки наши вечные.

 

И когда душа с душой прощается,

только слово, друг мой, возвращается.

 

Только слово друг мой, только слово

на круги своя вернется снова.

 

(«Вот гуляем мы по нашей вечности...»)

 

 

И даже еще откровенней:

 

В полях дикорастущей Энтропии

роняю я слова свои скупые.

 

Далекие от истинной науки,

бессмысленны их волновые звуки. <...>

 

Что Слово — это Бог, я повторяю

и только слову свято доверяю.

 

(«В полях дикорастущей Энтропии...»)

 

Курсив, как говорится, автора.

Нет, такая поэтика — не постмодерн и не мета-. Разумеется, внешние признаки упомянутых явлений у Коркия легко найти в изобилии, но поэт никогда не чурался эмоциональности, открытости и прямоты высказывания. Какие уж тут симулякры, симуляции и сомнения в существовании реальности — данной ли нам в ощущениях, незримой ли.

Игры закончились. Точнее, игра продолжается, вот только смысл ее уж не тот, что прежде. Ставка в ней высока: на восстановление пафоса, на подлинность чувства и ответственность за слово. Тут легко сорваться в перебор или фальшь, но самоирония и вкус уберегают творца от подобной опасности.

Что ж, так или иначе, поэт Коркия в русской поэзии уже давно и прочно есть. Пора бы проявиться и его читателю.