СТИХИ
Игорь Вишневецкий. «Сквозь два столетия»
Эпистолярная ода
Июньский номер «Нового мира» отдает дань классической русской поэтической традиции – публикации оды-размышления одного из самых изысканных наших поэтов. Это стихи о российской истории и государственности, о прошедших эпохах и современном времени. И, конечно, о поэзии как искусстве.
...Пускай,
когда возможно, я успокоенье
в двух формах обрету: где милый край,
среди родных могил и там, где чтенья
святилище. О большем не мечтай,
поэт, тебе не будет прославленья
иного, чем в словах твоих. Ничем
ни в чем не поступайся. Без сомненья
иди путем, не очень милым тем,
кто мечется со всеми, – им в забвенье
дорога. Лучше перед ними нем
будь, чем напрасно тратить вдохновенье!
<…>
Ольга Сульчинская. «Гобелен в две нити»
Очень хрупкие стихи-притчи, иногда стихи-сновидения, – полные загадочных и емких образов, всегда касающиеся самого личного, самого потайного в человеческой душе, – особенно если это душа женщины.
Женщины и птицы могут это делать
Женщины и птицы могут это делать
Цепкие лапки
Острые глазки
Жесткие клювы
Женщины и птицы могут это делать
Женщины и птицы могут это делать
Быстрое сердце
Хрупкие кости
Тонкое горло
Дмитрий Бак. «Белый лен»
В стихотворениях Дмитрия Бака плотно и глубоко сплетаются самые различные культурные и исторические нити – от античных и библейских до современных нашим дням. Сквозь поэтические образы – и иногда вместе с ними, точно ведя диалог – поэт размышляет о жизни и смерти, о человеческом и горнем, подводит предварительные жизненные и духовные итоги своей личной судьбы.
я опрометью вкось по сумрачному лесу
по дачным берегам к Минаеву на плес
бежал захоронясь от мира и прогресса
и спотыкался как побитый пес
я бормотал сто раз помилуй мя и боле
чем пó сто сряду раз бубнил себе под нос
и миновал Минаево и в поле
из леса выбрел как побитый пес
<...>
Григорий Князев. «Тайный путь»
В поэзии Григория Князева гармонично сочетаются душевная хрупкость и предельная искренность. В этих стихотворениях – еще довольно молодого человека – сконцентрирована какая-то удивительная мудрость человеческого знания сердца, переживания одиночества и надломленности. А еще – сила смирения и преодоления земных горестей на бесконечно долгом пути к Богу.
<...>
Так странно мне, зажав в горсти
Всего себя, сродни улитке,
Из дома старого везти
В дом новый скромные пожитки.
В ужимку или в полный рост –
Мой тайный путь, мне не известный,
Но удивителен и прост
Тот опыт – странный и чудесный.
Евгений Чигрин. «Великий сход»
Подборка Евгения Чигрина исполнена ностальгии, усталой рефлексии и стремления к «прекрасному далеку» – из одиноко-печальной современности.
Космическое
Теперь хотелось бы уйти в запас,
Покушать раков, улететь на Марс,
Где дети Циолковского гуляют.
Им папа – Королев, Гагарин – брат,
Им каждый ангел, безусловно, рад,
В устах ребят метафоры блистают.
Там города бессмертья строит Бог,
Который свет несчастий превозмог,
Нам подарил иллюзии на нитках
Больших и малых облаков, и сны,
Алмазный свой венец, и те огни
Иллюзий, что скользили на улитках…
<...>
Николай Шешин. «Зажмуримся и увидим»
Николай Шешин – многолетний сотрудник «православного журнала для сомневающихся» («Фома»), – и поэтому неудивительно, что его верлибры наполнены особой и очень личной христианской философией, постоянно длящимся разговором с Богом. Это разговор – без пафоса и подобострастия, он – искренен и тих, в нем преобладают скорбные ноты и мотивы неприкаянности человеческой души в жестоком человеческом мире. Подборка предварена предисловием нашего старейшего литературного критика и пристрастного читателя поэзии – Ирины Бенционовны Роднянской.
где ты был те ∞ лет, когда нас не было, готовил ли почву нам или мы
получились по чистой случайности, было ли так сказать зерно в этом плане,
а если и было, то как вышло что ты нас посеял?
зажмуримся и увидим
ни страны, ни погоста, но гладкое трехмерное многообразие, твой
потерянный вид, мы потерянный вид твой, группа клеток, покинутых
в интересах эволюции, набор нуклеотидов, не знающих иной формы
организации кроме цепи, не обученных иной реакции кроме цепной:
сделаем и послушаем,
отдадим воду свою лилиям полевым, вернем глину свою земле добровольно
или в порядке погашения долга, выдунем в лицо твое дыхание жизни
подыши нами еще
ПРОЗА
Василий Нацентов. «Аполлоновки»
Записки фенолога
Созерцательные лирические зарисовки, в которых запечатлевается все живое: будь то жизнь природы даже в самых крохотных ее проявлениях, или теплая встреча, или мысли на актуальные для современности темы – очень личные, искренние записи, проникнутые теплом и человечностью.
Я хочу быть менее чувствительным – спать в ночных поездах и не вздрагивать от телефонных звонков – но как будто просто не могу себе позволить этого. Как будто всегда нужно держать какой-то чувствительный обет – и надлежащее его исполнение дает, а не отнимает, чуть приподнимает тебя над собой прежним. Ради этого можно согласиться на многое.
Но есть и что-то другое в эти темные дни.
Вот стоишь ты в сумеречном лесу, кажется, что все вокруг видно, но ничего толком не можешь разобрать. Ты стоишь, а лес проходит – и мимо, как это может быть, если идешь сам, и через тебя – так, как все-таки не бывает на свете. Ты знаешь, что лес рано или поздно кончится, веришь в это. Но лес идет и идет – и не темнее он и не светлее – не можешь уловить никаких изменений – от этого еще страшнее: вдруг навсегда? И хочется закрыть глаза – смирившись; но вдруг кричат вóроны – какой механический у них, внеприродный крик! – и начинает светлеть – медленно, так, что боишься спугнуть, думаешь, что от одного дуновения свет может рассеяться. И где-то вдали, за всеми деревьями, идут люди, много-много незнакомых людей. Но они уже не кажутся тебе чужими. Вот как для меня наступает Пасха...
Мария Затонская. «Дым»
Рассказ
Света и Петька – друзья с самой юности, близкие настолько, что никто другой не заменит, все временное. А что такое время? Где прошлое, а где будущее, встречаются ли они в какой-то точке и есть ли вообще? Как сохранить воспоминания – и надо ли? Что есть память – туман или дым, в котором задыхаешься? Рука об руку друзья идут сквозь жизнь и собственные воспоминания, чтобы найти ответы на странные и сложные вопросы, от которых не убежать.
Или едешь, к примеру, в машине ночью, огоньки мигают, прохожие редкие перекресток пересекают, дорога блестит, потому что был дождь – тогда был, сейчас-то его давно не было – и больше нет ничего, и представить нельзя, что там ждет тебя, чего никогда еще не было. Что-то будет, но оно еще не возникло, и даже возможность этого еще не возникла, надо только дождаться зеленого, включить передачу и тронуться, чтобы поехать дальше, к моменту, когда что-то случится. Вроде как игра такая. Так что сидишь, улыбаясь, мягко руль обхватив, отжимаешь педали, медленно едешь, словно плывешь, радость и тайну свою скрывая. Что нет еще будущего, ничего еще не случилось.
– Нет-нет-нет, что ты, все уже случилось, ты всегда так говорила: будущее уже есть, – прервала меня Аня.
– Так я тоже думала, – кивнула я.
Надежда Горлова. «Саша и птицы»
Рассказ
Путешествие в сказочный мир леса глазами маленькой девочки Саши, для которой каждая птица, каждая веточка, каждый поворот – настоящее волшебство, о котором хочется рассказать, да не расскажешь, поэтому так все подробно рассматривается, так необходимо все запомнить и навсегда, на всю жизнь унести с собой.
Лес кажется таинственным домом, скорее дедушкиным сараем, – где полумрак, щели, которые словно увеличиваются, расшатываются солнечными лучами, и беспорядок, неизбежный в помещении, собравшем разнородное и разноразмерное.
Птицы ладят крылья, под разными углами расправляя их, показывая на свет словно бы фотопленку с негативами или веер, или мантилью, вязаную лицевой вязкой.
Саше кажется, можно протянуть руку, и рука обратится веткой, и птица скакнет на нее, коготками как плющ вцепится.
Саша даже словно чувствует уколы коготков на коже.
Счастье Саши абсолютно. Саша внутри тайны и внутри жизни. Только вот Жени нет рядом. А с Женей Саша не будет знать, смотреть на птиц или на то, как Женя смотрит на птиц.
Елена Долгопят. «Площадь Ленина»
Рассказ
Тот самый момент, когда привычные места, улицы, остановки и люди приобретают сюрреалистический контекст – как во сне, когда вроде и знакомо, но все не как на самом деле. Еще один рассказ Елены Долгопят взрывает мозг читателя, смешивая реальность и гротеск, и попробуй разбери, что из этого происходит, а что кажется…
– Все-таки интересно, – сказала тетка, – что там стряслось с моим супом мильон лет назад, забыла я газ под ним выключить или нет, учудила пожар или обошлось. И вообще – что со мной дальше было? Развелась я с Петькой? Все к тому шло. А дальше? Нашла я себе мужика? А дочка моя Оленька? Мечтала в артистки пойти. А вдруг и стала артисткой. Оскара получила.
– Щас, – рассмеялся дядька не из очереди. – Размечталась.
Ибрагим Шаов. «Этика слуха»
Рассказ
История главного героя – это очень личное погружение в мир слабослышащих и глухих – почти ощутимое физически. Глухие люди немного напоминают инопланетян в мире слышащих: мир для них полон неясных звуков точно из-под воды и спасительной тишины – заслуженного отдыха от обязанности пытаться понять других и объяснить себя. «Инопланетное» состояние может остаться навсегда – а может внезапно вернуться и изменить всего человека, который теперь понимает, что и слышащие могут быть глухи друг к другу, и сам становится чутче, внимательнее, осознаннее.
По ночам мне снится полуглухой мир – так живут все. До совершеннолетия дети слышат, как птицы, все подряд: лифты, шепот за дверью, чужие ссоры, музыку из соседних квартир. Взрослые водят их за руку, как переводчиков: «слушай за меня», «проверь, не кричат ли». Потом уши у детей тоже запечатываются, как двери в тамбуре перед отправлением, – и им вручают свой набор плит: должность, ипотеку, семейный чат.
...Утром слух возвращается. Это не событие, а щелчок. Сначала слышится холодильник. Потом урчит труба в стене, потом двор скребут метлой, а где-то этажом ниже кашляют двое, по очереди, спокойно, без тревоги. Возвращается треск трамвайных стрелок. Возвращается дальний лай. Возвращается то, от чего я отучал себя месяцами. И вдруг – за стеной шепчутся жена с сыном: «что с папой?» Я слышу все. Потом закрываю глаза, чтобы не слышать лучше.
Георгий Давыдов. «Театр теней»
Тетрадь пятая
«Новый мир» продолжает публикацию записей Георгия Давыдова – миниатюрных эссе о литературе, искусстве, культуре в целом, истории и наблюдений за людьми и миром – остроумных и трогательных, точных и лиричных.
А может быть, потомки великих народов прошлого – это их попугаи? Собственно, «афоризм» явился мне в голову, когда я думал о Древнем Риме. Но «список попугаев» перечислять не буду. Нам бы такими не стать.
Мальчик, разбирающий будильник, – не меньшая аллегория человечества, чем роденовский «Мыслитель». А может, и большая. Вдруг «Мыслитель» задумался, как разобрать будильник? Или – что теперь делать – когда будильник разобран?
НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ
Балканские поэты XVI – XX веков
«Приглашение к путешествию» в художественный мир балканских стихотворцев, близких русской литературной традиции «по праву культурного рождения, духовного родства и волнующей поэтической искренности». Переводы с подстрочников выполнила Татьяна Пискарева (не в первый раз обращающаяся к наследию поэтов этого историко-культурного региона). Ей же принадлежит и предисловие к подборке, – в котором рассказано о работе над этими переводами, о самих поэтах и об особенностях балканской поэзии.
СТЕФАН ЗАНОВИЧ
<...>
Здесь у ручья я сижу, одинокий.
Верю, что солнце одарит меня
Щедростью ясного летнего дня,
Щедростью ясного летнего дня...
Силы иссякли, а день светлоокий
радует только слепцов – не меня.
ОПЫТЫ
Павел Глушаков. «Воскресенье Гомера»
Из заметок по историко-литературной генеалогии
Что общего между басней о Стрекозе и прижимистом Муравье и монологами Мефистофеля? А между Вием и Гомером? И чем похожи персонажи пушкинских «Сказки о золотой рыбке» и «Станционного смотрителя»?
В чеховской пьесе «Дядя Ваня» все характеры кажутся сложными, рельефными, часто непостижимыми. Кроме одного – Марии Васильевны Войницкой. Эта образованная пожилая дама, кажется, напрочь лишена эмпатии и вообще каких-то человеческих чувств. Даже когда ей и ее семейству, по сути, грозит потеря дома (из-за прожектов профессора Серебрякова), она остается бесстрастной. Ее ответ сыну «Слушайся Александра!» больше похож на приказ комнатной собачке, чем на слова матери.
Похожий образ матери возникает в мольеровском «Тартюфе» (перевод В. Лихачева); госпожа Пернель никак не может поверить сыну и отказывается его поддержать.
Сравните: <...>
Сергей Солоух. «Невыдуманный Мальчиш-Плохиш»
Сергей Солоух рассказывает о Саше Алымове – сыне генерал-майора Аполлинария Алымова, мальчике-подростке, который вёл дневниковые записи и делал рисунки карандашом и акварелью в 1919 году в колчаковском Омске, потом в эвакуационном поезде и позднее по памяти в Париже, эти дневники были изданы уже в нашем столетии. .
Итак, осенью 1919-го, в охваченном самыми нехорошими предчувствиями и думами колчаковском Омске деловитый посетитель штаб-квартиры французской военной миссии в доме на Кокуйской улице мог во второй половине дня застать там у телефона или за печатной машинкой русского мальчика. Сашу. Пятнадцатилетнего сына генерал-майора Аполлинария Александровича Алымова. Мальчик работал. Пополнял не слишком уж изобильный семейный бюджет.
А в первой половине дня Саша учился. Юного кадета родители, отец, человек пенсионного возраста, сотрудник вполне гражданского колчаковского министерства сельского хозяйства, и совсем еще молоденькая мать, подрабатывавшая везде, где только нужны были переводчики с английского и французского, решили не отпускать вместе с эвакуирующимся во Владивосток кадетским корпусом. Семья была крепкая, и расставаться не хотелось.
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Валерий Мерлин. «Страхи Мандельштама»
«Мир начинался страшен и велик», – так Осип Мандельштам однажды определил начало вселенского бытия. Глубоко внутренний, драматический страх преследовал поэта, чужого и безумного порой и для самых близких людей, всю жизнь и все время его творчества: «Страх берет меня за руку и ведет. Я люблю, я уважаю страх». Через стихотворения, записи Мандельштама, воспоминания о нем Валерий Мерлин рассуждает о громадной роли страха в жизни поэта: от небольших фобий до того, что называется Angst – ужас, таящийся глубоко в закоулках подсознания и сновидений.
«И как паук ползет по мне... я слышу грифельные визги»: карандаш ползет по бумаге, как паук по коже. Тактильная поверхность письма – проекция сна обнаженного. Страх власти сосредоточен в ее медийных орудиях – писчей бумаге, сросшейся с кожным покровом читателя, и плоскости экрана, атакующей чувства зрителя <...>
РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ
Юрий Гусев. «Суровый край, его красам, пугаяся, дивятся взоры…»
Рецензия на роман Александра Мелихова «Второе пришествие варягов. Документальная греза»
Новое произведение Александра Мелихова – столь неожиданное и непростое, что рецензент сначала недоумевает: «Когда обдумываешь, что сказать о новой вещи А. Мелихова, едва ли не самое сложное – определить ее жанр. Начать с того, что в сообщениях о ее публикации она представлена как роман; сам автор в одном из интервью говорит о ней как о “маленьком романе”; а маленький роман – это ведь повесть… Впрочем, все это, конечно, малосущественно. Куда сильнее озадачивает то жанровое “определение”, которым снабдил свое новое произведение автор: “документальная греза”. Для не слишком изощренного ума (вроде моего) это звучит примерно как “деревянная железка”. Человек с умом менее прямолинейным скажет, что это – оксюморон, то есть словосочетание, объединяющее в себе взаимоисключающие понятия».
Артем Скворцов. «Метафизик эпохи метамодерна»
Рецензия на сборник Виктора Коркия «Немеркнущая ночь. Стихи разных лет»
Артем Скворцов сразу обращает внимание на странности творческого пути Виктора Коркия: «Между первой – до недавнего времени единственной – поэтической книгой Виктора Коркия “Свободное время” и новейшей второй, “Немеркнущая ночь”, промежуток в тридцать семь лет. <...> Справедливости ради скажем: между 1988-м и 2025-м книги у автора все же выходили, но то были издания его пьес, правда, преимущественно стихотворных, что для драматургии рубежа тысячелетий выглядит довольно экстравагантно. К тому, как Коркия-драматург связан с Коркия-поэтом, мы еще вернемся. Однако собственно новых поэтических книг до сего момента он не выпускал».
Илья Кузнецов. «Что такое неотрадиционализм»
Рецензия на антологию «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов» (составитель В. И. Козлов)
В рецензии среди прочего рассматривается происхождение самого термина «неотрадиционализм», предложенного литературоведом В. Тюпой (в середине 1990-х), и его значение для современного литературного процесса.
Слово неотрадиционализм с начала XXI века неизменно «мерцает» в филологическом дискурсе, вроде бы не претендуя на обязательность, однако и никуда не пропадая. Постепенно читательский взгляд привыкает к нему, а в научном обиходе оно обнаруживает свою незаменимость. Постепенно – значит на протяжении целого поколения, которое, как ни посмотри, сформировалось «при неотрадиционализме». Так выясняется, что неотрадиционализм точно есть. Пришло время рефлексии и институциализации до сих пор «мерцавшего» литературного факта.
СЕРИАЛЫ С ИРИНОЙ СВЕТЛОВОЙ
Эпоха «мы»
Новый обзор Ирины Светловой посвящен жанру антиутопии. Читатель знакомится с сюжетом, основными персонажами и художественными особенностями американского сериала «Одна из многих» («Pluribus», США, 2025, 9 серий) – «фантастической притчи», в центре которой – пугающее общество, где сознание различных людей сливается в единое целое, лишая каждого из них какой бы то ни было индивидуальности. Из этого «коллективного сознательного» выбивается главная героиня Кэрол, у которой нет доступа к общему разуму. Однако она не похожа на традиционных героев антиутопий – честных, дерзких, ищущих свободы и справедливости – а скорее раздражает, вызывает неприязнь.
Фигура Кэрол в этом смысле превращается почти в символ старой человеческой природы. Она упорно держится за привычную модель личности – со всеми ее слабостями, вспышками раздражения и правом на эгоистическое упрямство. И чем спокойнее, доброжелательнее и терпеливее ведут себя окружающие ее люди нового мира, тем резче проявляется этот контраст. Перед зрителем постепенно вырисовывается один из центральных вопросов сериала: возможно ли для человека существование без той внутренней турбулентности, которая веками считалась неотъемлемой частью человеческой природы.
Б И Б Л И О Г Р А Ф И Ч Е С К И Е Л И С Т К И
Книги
Составитель обращает вниманию читателей на небольшую, но увлекательную книгу Вячеслава Курицына «Наташа в опере. Три истории из “Войны и мира”», увидевшую свет в этом году – новый очерк-исследование автора, посвященный легендарному роману-эпопее.
Периодика
В июньском номере составитель отмечает интересные публикации оффлайн и онлайн-СМИ, в числе которых – «Год литературы», «Урал», «Новое литературное обозрение», «Литературная газета», «Горький», «Нож» и др.
Например:
Домашние библиотеки критиков. Отвечают Евгений Абдуллаев, Ольга Балла, Александр Марков, Николай Подосокорский, Ирина Роднянская, Станислав Секретов, Артем Скворцов, Александр Чанцев. – «Знамя», 2026, № 4.
Говорит Николай Подосокорский: «Моя домашняя библиотека отличается тем, что на 99% она всецело сформирована мною лично и пополнялась в соответствии с причудливой траекторией моего жизненного пути и меняющихся интересов, то есть никаких „фамильных собраний сочинений”, перешедших „по наследству”, за редчайшими исключениями (Лев Толстой в 22 томах, „Библиотека русского фольклора” и др.), у меня нет. <...> В настоящее время у меня дома хранится примерно семь тысяч книг, и, чтобы приобрести новые издания, приходится избавляться от части старых, которые есть в электронном виде (желательно в факсимильном воспроизведении в формате pdf, чтобы на них можно было ссылаться в научных статьях) или для меня более не представляют большого интереса, поскольку книги у меня сейчас хранятся буквально везде (помимо семи специальных книжных шкафов), что создает некоторые проблемы в быту. В моем книжном собрании преобладают памятники классической литературы, священные книги, старинные мемуары (не позднее XIX века) и труды по всемирной истории, есть также ряд альбомов по искусству с картинами интересных мне художников (Босх, Брейгель, Блейк и др.). В последние годы я приобретаю преимущественно труды по истории и в особенности все, что относится к наполеоновской эпохе (с ней, наверное, так или иначе, связаны от 500 до 1000 хранящихся у меня книг). Книги современных писателей практически всегда читаю в электронном формате».