Вечер на Оке

Конференция, оккупировавшая подмосковный отель с неистребимым духом советского пансионата, завершилась к двум часам, и стоянка перед воротами опустела. Евгений Николаевич Рыжов, профессор и кандидат экономических наук, вышел на балкон, сбросил официоз и уперся глазами в милый подмосковный пейзаж не как кабинетный червь, игнорирующий ландшафтные красоты, а как сибарит, свободный от дел. Перед ним, давя его победной ленью, мрела впадина Оки с обводкой из песчаных берегов и отмелей, и переливалось небо, тронутое дождевой моросью. По березам рассыпалась редкая желтая крупа. Зелень отступила в углу панорамы, оголяя лубочную картинку из домишек с палисадниками, голубыми заборами, маслянистыми георгинами, головками золотых шаров и горошинами красно-розовых яблок, от которых у Евгения Николаевича зарябило в глазах, так что он, подивившись фруктовому изобилию, сперва вспомнил, что утром одна дама прислала ему поздравление с Яблочным Спасом, и только потом сопоставил этот праздник с датой девятнадцатого августа.

Лень навалилась на него с новой силой. Вспоминая пустую московскую квартиру, плесень в ванной, ободранный паркет и допотопную электропроводку, он представил себе муки ремонта с побочными передрягами, и его мысли по закону наименьшего сопротивления сбежали к памятной дате. Он рассудил, что давно мечтал провести этот день не в сутолоке, а с размеренным толком, и идея остаться — побездельничать в чистом номере, подышать природой, насладиться отголосками прошлого — победила прочие намерения.

Спускаясь вниз, чтобы оформить еще день, он лишь сожалел, что знакомые участники событий расползлись по заграницам, кроме одноклассников, оторванных от него трагедиями последующего времени. Он не считал этот праздник интимным — сегодня он, умаляя личный вклад, осязал себя осколком общего дела, частью упоительной стихии, каплей в людском море. Он даже захотел поискать в интернете какого-нибудь собрата по оружию, но отвращение к суете, которая скорее всего завершилась бы ничем, одержало верх.

За стойкой в холле было пусто. Размалеванные провинциальные красавицы — персонал конференции — испарились бесследно. Недоуменный Евгений Николаевич перегнулся через конторку и обнаружил молодого человека в форменной жилетке. Тот с уверенной сноровкой тряс принтерный картридж и шипел от досады. К Евгению Николаевичу он даже не обернулся.

— Продлеваю на сутки, — бросил Евгений Николаевич, но молодой человек, поглощенный тряской, отрезал:

— Нельзя, ваш номер на брони.

Удивленный Евгений Николаевич, отвыкший от такой ущербной клиентоориентированности, выкатил глаза.

— Что значит нельзя? У вас пустой отель.

Молодой человек с грохотом заправил картридж в принтер и захлопнул крышку.

— А ваш на брони, — сказал он. — Надо заранее.

— Милейший, разговаривайте прилично! — взорвался Евгений Николаевич. — Что за порядки, где ваше начальство?

После бодрящего скандала молодой человек, приведенный в чувство, скривил физиономию, но все же заклацал компьютерными клавишами, оформляя добавочный день. Евгений Николаевич, бормоча что-то про проклятый совок, презрел хама и демонстративно переместился в дальний угол к креслу. Мягкий кожзаменитель вздохнул под его весом. Зазорная поза просителя, ожидающего чьей-то милости, претила ему, и Евгений Николаевич углубился в телефон с видом крайней занятости. Обнаружил сообщение, которое сгладило его гнев — троюродный брат из Саранска, обратившийся в веру, поздравлял его с Преображением Господним.

Еще это дата путча, — написал Евгений Николаевич. — Застал его от начала до конца в эпицентре.

И мы здесь делали движуху! — спохватился троюродный брат.

Евгений Николаевич скривился, вообразив карикатурную движуху в Саранске. Он прекрасно помнил, что происходило в отдаленных московских районах, и в части неотдаленных тоже.

Ни-че-го.

Он приготовился посетовать на бюрократическую грубость момента, отрыжку прошлого, задвинутого в эпоху до девятнадцатого августа девяносто первого года, когда молодой человек, мудря что-то с кассовым аппаратом, позвал его:

— Оплачивайте.

Евгений Николаевич достал карточку, принял чек с едва пробитыми цифрами и пообещал наглецу:

— Я напишу на вас жалобу.

С надменным разворотом, не оглядываясь, он прошагал на крыльцо, расправил плечи под козырьком подъезда, вдохнул живой воздух, ловя в нем осенние нотки, скользнул глазами по лестнице и вздрогнул, путая явь с чаемым сном. Навстречу ему бодрым шагом взлетал одноклассник Андрей Беспалов собственной персоной.

 

 

Евгений Николаевич замер, сличая былой Андреев облик, застрявший в его памяти как нечто неизменное, с нынешним возрастным. Отметил набухшие под глазами мешки и пожухлое лицо, в котором проявилось что-то расплывчатое, бабье. Убойная фотогеничность первого красавчика класса по прозвищу Ален Делон ушла без следа, но Евгений Николаевич считывал печать успеха грамотно, так что зафиксировал спортивную фигуру и, когда Андрей улыбнулся, протягивая руку, дорогие зубы.

— Парился на конференции, — кокетливо доложил Евгений Николаевич с утомленным видом. — Достала говорильня, решил охолонуть денек — лето, воздух… годовщина путча… а ты?

— По делам, — уронил Андрей лукаво.

— На ловца и зверь, — продолжал Евгений Николаевич. — Как раз мечтал в такую дату встретиться и посидеть. Получилось, что моя студенческая группа сидела в стройотряде под Астраханью, зато наш класс отметился у Белого дома, как штык. Сам виноват, что отдалился… не знаю, как они. Переехал, а в Москве другой район это другой город.

Погрустневший Андрей тактично кивнул, изображая понимание сумбурных фраз, маскирующих истинную причину давнего отчуждения.

— Мы тогда поняли, — сказал он, — что тебе не до нас. Знали, что ты не на кого-то надулся, а из-за Таи.

— Не надулся, — подтвердил Евгений Николаевич, внезапно нервничая. — Просто дико. Как ни тычь, все про тебя знают, а ты знаешь, что знают, и эти формальные реверансы как серпом… трудно объяснить. Бежал сломя голову, припекло.

Андрей, возникший негаданно, упреждая мысленный зов, еще не вполне сформулированный, помнился ему подарком судьбы. Когда тот занес ногу на ступеньку, Евгений Николаевич струхнул, что одноклассник исчезнет так же внезапно, как появился, и быстро проговорил:

— Такая встреча... надо собрать наших!

— Идея, — согласился Андрей, и по его живому лицу прошла тень. — Извини, мне нужно пару часов. Да, собрать ребят, сильная дата.

Евгений Николаевич принял эту речь за обычный политес, но Андрей вдруг серьезно добавил:

— Я постараюсь.

Евгений Николаевич рассмеялся, понимая масштаб неподъемной задачи. Он знал, как трудно в московском ритме состыковать хотя бы двоих замшелых байбаков. Возраст, занятость, извечные дела, болячки. Семьи, дети, внуки. Статичность тяжелых на подъем горожан.

— Что они, ничего про них не знаю? — спросил он.

— Нормально, — проговорил Андрей с уклончивой улыбкой. — У Илюхи фирма — строит коттеджные поселки... не в Москве, но не бедствует. Резник юрист, Гаглоев пластический хирург, специалист по носовым перегородкам. Говорят, делает отлично. Лысенко подался в эзотерику, два года жил в Тибете… просветленный, страшно говорить, боишься ляпнуть что-нибудь богохульное. Лева развелся, живет с мамой, накопил кучу левых дипломов — политология, история, социология, не пойми что. Клянчит деньги, но всем доволен. Хочешь, добавлю тебя в группу?

Он достал телефон и мазнул пальцем по экрану.

— Наши обрадуются, — продолжал он, снуя по клавиатуре. — Время лечит, все-таки Тая умерла давно.

В образовавшейся паузе Евгений Николаевич окаменел с разинутым ртом.

— Тая умерла? — выдавил он через силу. — Как это... каким образом?

Он смутился вырвавшихся слов. Андрей поднял на него проникновенные глаза и дернул веком.

— Ты не знал? — удивился он и добавил коротко: — Покончила с собой.

Он продолжил телефонные манипуляции, пока Евгений Николаевич, как мог, переваривал известие.

— Не выдержала Цаплина, — выдавил он. — Ясно.

— Кто сможет, приедет, — проговорил Андрей бесстрастно и, погасив экран, подытожил. — Для вас значимая дата.

— Почему для нас? — не понял Евгений Николаевич. — Ты ж был у Белого дома.

Андрей покачал головой.

— Нет, — возразил он мягко. — Не был.

Заметив, что добил потрясенного Евгения Ивановича окончательно, он подумал и сказал:

— Пойдем, у меня полчаса.

Озадаченный Евгений Иванович поплелся за ним и очнулся под красной пластиковой люстрой в полутемном баре, где вчера безобразно гудела просвещенная толпа, а сегодня бармен зевал от безделья, рокируя пустые стаканы. Видавший виды стол отдавал стиральным порошком. Андрей обхватил бокал безалкогольного пива, возникший по неуловимому мановению пальца, и, играя глазами, понаблюдал, как Евгений Николаевич опрокидывает водочную стопку.

Евгений Николаевич понимал, что поступает опрометчиво и несообразно времени суток, но душа требовала некоего транса, дабы переварить вести, которые он сейчас услышал.

Музыка при их появлении притихла до комфортного релакса, и Евгений Николаевич принял эту заботу о гостях как компенсацию за хамство на регистрации.

— Я кодовый и скучный, — усмехнулся Андрей, повествуя о текущем дне. — Скромный бизнес, работа, семья — жена и ее сын от первого брака. Они сейчас на Гоа. То там, то в Таиланде, пока я кручусь в суровом климате.

— Я в разводе, — поделился Евгений Николаевич. — Осточертело, вырвался на свободу. Дети выросли. От двоюродной бабки квартира в центре, я за ней ухаживал по договору… здание тридцать четвертого года. Гнилые трубы, нужен ремонт, есть занятие на старости лет. — Он вернулся к нейтральной теме, которую мог обсуждать без надрыва: — Везение столкнуться в такой день. Я думал, ты был с нами… в смысле, у Дома Правительства.

Андрей покачал головой.

— Нет.

Евгению Николаевичу показалось, что этим категоричным «нет» он закрыл вопрос, но Андрей, подумав, продолжил:

— Я был в общаге, пили всю ночь. Утром продрал глаза — кто эти люди? Безжизненные тела дрыхнут вповалку. Вышел в коридор. Мертвая тишина, все вымерло. Спустился вниз, там старый хрен на вахте. Говорит: Горбачева сняли. Я не поверил — подумал, он по злобе, мы вечером горланили на всю округу. Заглянул к нему в подсобку — «Лебединое озеро». Вылез на улицу — спокойствие, бочка с квасом, бабули ходят в тапочках. Старый заводской район, семейная идиллия. Еле добрался до метро, по дороге заблудился раз пять. Думал, на станции повяжут. Не знаю, почему подумал. Пришло в голову — раз переворот, значит повяжут. В метро тихо, народу мало. Ментов не видел вообще. Приехал домой, завалился отсыпаться. Самое интересное проспал, а потом у отца вдарил сердечный приступ — он всерьез испугался, что за ним придут, хотя он нигде не высовывался. Все, что за ним числилось — говорильня на работе… вроде народного фронта или как это называлось.

Причудливый барный свет отражался в его слезящихся глазах. Евгений Николаевич кивал головой, гадая, кто беспардонно врет, одноклассник или его собственная память, которой он до времени безоговорочно доверял.

— Тебе, наверное, позвонила Любочка? — продолжал Андрей. — Как всем… Она зависала в гостях на улице Горького. Утром выходит на балкон, внизу танки. Рванула к телефону и давай названивать: свобода в опасности, все на баррикады.

— Нет, мне звонила Тая, — сказал Евгений Николаевич после паузы. — Она с родителями отдыхала в Сухуми, в санатории Минобороны, ее отец доставал крутые путевки. Они боялись, что Грузия закроет границы, но тогда обошлось — там рвануло с задержкой, через год. И я в красках представил, как лечу до Адлера, как вброд перехожу Псоу… — Он нахмурился, переводя разговор. — Самое интересное, я не видел Любочку на баррикадах, хоть она трепалась убедительно. Видно, кто-то рассказал детали.

— Там была куча народа, — возразил Андрей.

— Вечером толпа рассеивалась, — покачал головой Евгений Николаевич. — Я видел многих. — Он значительно уперся глазами в Андреево лицо, но оно осталось прежним: болезненным, живым, но непроницаемым. — Заметил бы и Любочку с ее гиперактивностью. Зеваки вечером разъезжались по домам, оставались отбитые на голову вроде нас. Но Любочка числилась самой отмороженной.

— Злые языки говорят, — Андрей скривил уголок дряблого рта, — что Любочка, призвав всех на баррикады, кинулась на улицу Воровского, по посольствам, просить убежища. Но ничего, похоже, не добилась.

— Какие там посольства, африканских стран? — Евгений Николаевич, пожав плечами, настоял: — После Таи позвонила твоя мама. Плакала и спрашивала, где ты.

Одноклассник оставался возмутительно спокойным.

— Мы разминулись, — согласился он. — Она ушла на работу, потом приехал я. Но их собрал начальник и сказал: сваливайте от греха.

Пока Евгений Николаевич раскрывал рот, чтобы изложить следующий вопрос, Андрей посмотрел на часы и поднялся, а Евгений Николаевич выбрался на улицу и, восстанавливая трезвую голову, побрел, куда понесли ноги, то есть вниз к Оке.

Огибая кочки, он сперва недоумевал, отчего его оживший телефон непрестанно булькает в кармане, но потом вспомнил, что Андрей подписал его на группу одноклассников, и полез выключать сигнал. Попутно он полюбопытствовал, что его бывшие приятели так горячо обсуждают, и с удивлением выяснил, что они восприняли Андреево приглашение не как абстрактное пожелание, а как фактический вызов.

Заинтригованный Евгений Николаевич пролистал ленту сообщений, не глядя по сторонам. Внимая активным переговорам, он прошел мимо бурых изб с узорными наличниками, мимо рябиновых кустов, мимо огородов с плетистыми кабачками, спустился по глинистой тропке в августовскую плотную зелень, переходящую в синеву — туда, где сырой воздух пузырился предчувствием близкой Оки, и все это время его одноклассники переговаривались, обсуждая внезапный план.

Нашли время, — возмущался Стас Резник, ныне юрист. — Самая паскудная пора, ни минуты. У меня дача, вечный гимор. Я забодался косить эти двадцать четыре сотки. Клевер и одуванчики, жесть. Предлагаю новогодние каникулы.

Новый Год мимо, я с семьей на море. — Это Илья Радкевич, владелец строительной фирмы. — Сейчас цейтнот, бодяга с поставщиками.

Хочу! Давно пора. — Роман Гаглоев, пластический хирург. — Но я обнаружил, что у меня больше тысячи неотвеченных смсок от пациентов. Люди хотят здоровые носы, так что я пас. Выпью рюмку за то время.

Мне завтра маму везти в поликлинику. — Лев Мамонов, человек неопределенных занятий. — Надо подготовиться.

Я не могу. — Просто и категорично, просветленный эзотерик Борис Лысенко.

Ты-то чем занят, сектант хренов?..

Евгений Николаевич косился на экран и спиной ощущал неудобство, словно в его лопатки впивался невидимый прожектор. Между бульканьем он различил вкрадчивые шаги и обернулся. За ним неуклонно, держа дистанцию, двигался молодой человек, с которым он повздорил на регистрации.

Евгений Николаевич нахмурился, предчувствуя недоброе.

— Что надо? — спросил он резко.

Он опасался оскорбительного выпада, безобразной склоки, какого-то отвратительного сведения счетов, но молодой человек скорчил жалобную физиономию и угодливо изогнулся всем телом.

— Я был неправ, — сказал он. — Не жалуйтесь, прошу вас.

Евгений Николаевич приободрился, уверовав, что страна за годы изменилась к лучшему. По крайней мере, обслуживающий персонал проникся какими-то начальными правилами.

— Ладно, — согласился он и величественно отпустил преследователя.

Молодой человек растворился среди лопухов и крапивы, а Евгений Николаевич выждал пять минут — на случай, если к нему применили обманный маневр, усыпляя внимание, — потом отправился дальше и спустился в гнилое болото, предварявшее берег.

Река открылась сразу, и Евгений Николаевич вышел на песок, обжатый по краю ивами — склоненными, плакучими, пустившими в воду узловатые корни. Снова взялся за телефон и обнаружил личное сообщение от Льва.

Жека, привет, — писал Лев. — Очень рад, пропащая душа. Я подъеду с удовольствием, если задонатишь старого друга. Ехать электричкой полдня, а такси я не потяну.

Не вопрос, — ответил Евгений Николаевич, вспомнивший рассказ Анд­рея. — Сколько?

Он перевел деньги, ни на что особо не надеясь, и Лев оборвал связь. Озадачиваясь событийным поворотам, рванувшим с места в карьер, Евгений Николаевич оглядел лиловую тинистую гладь Оки, на которой расплывались силуэты облаков и торчал кривой буек.

 

Отчего-то он вспомнил сперва Любочку, словно его память составляли слои, где самый доступный, внешний, был и самым неважным, как конфетный фантик. Десять школьных лет Любочка была лучшей Таиной подругой. Ее прозвище сложилось не из ласкательного имени, а из стихотворной строчки: «Кто не знает Любочку? Любу знают все». Любочку знали все как активистку и неуемное шило в заднице. Она была дочерью полоумного инженера, изобретавшего вечные двигатели. Евгений Николаевич видел его несколько раз и сомневался, что этот всколоченный чудак когда-либо интересовался собственными детьми. Он помнил Любочкин облик по младшим классам — крысиные косички, очки в уродливой оправе и броуновское движение до ряби в глазах. На фоне Таи, которую ее мать, художница по костюмам, одевала как картинку, Любочка выглядела гротескно. И казалось странным, что десятиклассницей, превратившейся в томную красавицу, Евгений Николаевич Любочку почти не помнил. Возможно потому, что она, войдя в возраст, не привечала сверстников, а предпочитала взрослую компанию. Она зубрила языки, мечтала уехать за границу, в перестройку приткнулась к совместной конторе, охмурила легкомысленного шатуна, соблазненного советской экзотикой, вышла за него замуж и уехала в Париж.

Отринув Любочкину тень без эмоций, Евгений Николаевич сбросил внешний слой и погрузился в воспоминания потаенные, проросшие в утробу и будоражащие боль при попытке вытянуть их обратно в сознание.

Тая.

У нее была примечательная семья. Ее отец директорствовал над мелкой трикотажной фабрикой. Он со скандалом бросил первую жену, оборвав все связи, когда пересекся с Таиной матерью то ли на выставке, то ли на мероприятии по обмену опытом. Еще избегая касаться самой Таи, Евгений Николаевич закружил мыслями на подходе. Таину мать он помнил хорошо — высокая, неестественно прямая женщина с огромными черными глазами, наводящими оторопь. Она держалась надменно. Соседки косились ей вслед, когда она ступала странной походкой, чуть выворачивая пятки. Говорили, что она плохо ведет хозяйство, однако Таю она облизывала в головы до ног. Таино черное каре, открывавшее нежную шею, всегда было идеально ровным, как на модели. Аккуратный костюм, отороченный кантом, всегда так удачно имитировал форменное платье, что не вызывал учительских нареканий. Лаковые туфельки, игравшие роль школьной «сменки», обычно незатейливой, всегда были натерты до зеркального блеска.

Сердечное беспокойство побудило Евгения Николаевича к мускульным действиям, дабы купировать внутреннюю тревогу. Он сбросил мокасины, засучил брюки и, ступая по холодному песку, вошел в обманно ласковую воду. Щиколотки обняло стремительное Окское течение. Что-то гладкое, упругое, мазнуло по его ноге, и Евгений Николаевич, удивляясь, как близко к берегу подходит рыба, отвлекся. Студеный поток вернул его в реальность. Ему помнилось, что недавняя встреча с Андреем, как и предстоящая, со Львом, сулят ему непредсказуемые конфузы, и он силком перевел мысли на позитив, восстанавливая картины девятнадцатого августа многолетней давности и проникаясь отголосками восторга. Его ноги замерзли, но он все стоял, провожая моторки, следя за облачными метаморфозами и впитывая бесчисленные оттенки зелени на другом берегу. Потом ему почудился звук, ломавший беспечный природный образ. Он поискал по сторонам, но ничего не обнаружил. Звук повторился. Евгений Николаевич обернулся и вздрогнул — в сумерках чащобы, на бревне, отполированном любителями пикников, сидел мрачный человек, хрустя яблоком, и беззастенчиво наблюдал за Евгением Николаевичем.

Заметив, что обнаружен, человек подал голос.

— Гражданин, давно за вами смотрю, — констатировал он мерзким тоном. — Вышли бы из воды, не надо.

— Что не надо? — вспыхнул Евгений Николаевич, возмущенный такой бесцеремонностью.

Человек еще хрустнул яблоком и нагло пояснил.

— То не надо, что много тонут. Несчастные случаи. А кто-то топится.

— Я не собираюсь топиться, — отрезал Евгений Николаевич.

— В Оке быстрое течение, — продолжал человек. — Как во всех реках бассейна. Недолго оступиться.

Пока Евгений Николаевич медлил, не зная, как на это реагировать, человек поднялся.

— Лучше возьмите яблоко, — сказал он. — Знаете, что Яблочный Спас?

Из его кармана появилось полосатое яблоко, которое Евгений Иванович, шагнув на песок, автоматически принял. Коричный аромат тронул его ноздри, а человек тем временем схватился за телефон и гаркнул в трубку.

— Сейчас буду! Вы пока его допросите. Ну и что? А вы допросите еще.

Подхватив мокасины и бормоча что-то про полицейское государство, Евгений Николаевич скрылся подальше от греха.

 

Он долго поднимался в гору, нюхая нечаянный подарок, держа в глазах розовое здание отеля и надетые на частокол штакетника бутылки, в которых играло разноцветное солнце. Отель казался пустым. Редкие машины с подмосковными номерами виднелись на стоянке, и в поле зрения маячил единственный человек — толстяк, куривший на лавочке у крыльца. Евгений Николаевич скользнул по нему взглядом, отметил что-то знакомое и лишь потом осознал, что перед ним Лев Мамонов — постаревший, оплывший, но в целом мало измененный. Детский, словно законсервированный взгляд светился из-за старомодных очков. Удивляясь скорости, с которой одноклассник преодолел добрую сотню километров, Евгений Николаевич изучил его, составив впечатление: дешевая рубашка, потрепанные ботинки, брюки в пятнах, румяные щечки пожилого идеалиста.

Завидев Евгения Николаевича, Лев вскочил, расцвел сияющей улыбкой и полез обниматься.

— Мы-то думали, где ты! — лопотал он восторженно. — Все же возраст, всякое бывает. Как хорошо вы придумали, такая дата! Годы летят… ты обедать?

По елейной интонации Евгений Николаевич понял, что от него ждут приглашения к столу. Впрочем, он к этому приготовился. Лев подхватил бесформенный портфель и бодро проследовал за Евгением Николаевичем в отельный ресторан.

— Разведен, живу с мамой, — объяснил он, когда они вычитывали лаконичное меню. — Так проще. Замкнут в своем мирке.

Присвистывая легкой одышкой, он изучал стены с ситцевым узором и шелковистые салфетки, сложенные гармошкой.

— Кто бы представлял, во что это выродится, — сказал он. — Двести лет назад у нас была великая культура, а сейчас провинция, бантустан. Певцы назначенные, писатели назначенные, кино продюсерское, то есть никакого, телевидение во прахе. Помнишь, какое было раньше телевидение? Мы на него молились. А почему? Жреческую касту уничтожили, вырубили под корень. Кто создаст культуру? Вайшьи не могут генерить смыслы, не-мо-гут… а местные кшатрии специфические, с двумя извилинами. В Госдуме клоуны со спортсменами. Они еще говорят: империя. Российской империей не управляли коверные. И хотят, чтобы к ним относились серьезно. Разве мы тогда думали?

Он вытер пот с блестящего лба.

— Не сразу дошло, что годовщина, — продолжил он. — Теперь не отмечают, позабыто. А я помню, как сейчас. Девятнадцатого я с утра заспался, накануне ребята подкинули кассет, и я до трех ночи смотрел видак. Утром звонок от Любочки, я проклял все на свете, а она надрывается: на улицах танки! У меня в голове стреляет и бухает, скачут зомби с трансглюкаторами, я думаю: какие танки? Говорю: ты чего, мать, накидалась? Иди проспись. Она визжит как резанная: трусы, подлецы, реакционеры! И шмяк трубку. Чтоб тебя, думаю, дура. Включаю телевизор — «Лебединое озеро». Я решил, Горбачев умер… помнишь, мы этого «Лебединого озера» насмотрелись как по абонементу. Думаю, убили президента-то нашего. Включаю радио и офигеваю. Страшно, не передать. И обидно: делают, суки, что хотят. Я первым делом подумал, что надо писать листовки. Взял у отца полпачки бумаги, сунул в куртку, ползу на выход. Тут бабушка, как первая комсомолка, заявляет: «Я с тобой!» Кое-как стянул ключи, запер ее и на улицу. Там никого, и тоже страшно. Поехал в центр, вылез на площади Свердлова, Манеж перекрыт. Тут у меня отлегло. Танки, бронетранспортеры, ходят люди, пристают к танкистам, те вообще в непонятках, а я брожу как пьяный и на душе легко. Думаю, убьют, так всех. Погибну как герой! Какой-то псих орал, его не оттаскивали. Тетки махали плакатами… Потом я с колонной прошел по Калининскому к Пресне… была какая-то эйфория. Душевный подъем, как наркотик. Я же танка в глаза не видел, а тут настоящий. Парк аттракционов. Знаешь, что забавно? Я вечером вернулся отпереть бабушку. Не было комендантского часа, но менты ходили. И, по-моему, на «Краснопресненской» не пускали в метро. Топаю по набережной, там патруль, и ко мне. Знаешь, что я сделал? В панике чистую бумагу вынул и засунул в урну! Думаю, заметут — а она чистая, до листовок дело не дошло. Менты сказали: иди домой, дурак. Дома надрывается телефон, Андрюхина мать в слезах: где сын? А я не знал. Там за три дня поперебывала уйма народу.

Он набросился на огурцово-помидорный салат, который смурной официант в черной бабочке поставил перед ним на стол.

— Странно, — ответил Евгений Николаевич, задумавшись. — Андрюха сказал, что не был у Белого дома. Чего он фуфел гонит.

Лев сокрушенно покивал.

— Многие стесняются, — проговорил он. — Стало немодно. А я за всю жизнь не помню такого восторга, такого абсолютного счастья. Наверное, самое светлое, самое сильное, что было вообще… и Регина. — Он вздохнул и подозрительно заблестел глазами. — Я точно знаю, он там был.

— Конечно, был, — согласился Евгений Николаевич. — Он говорит, что его отец получил инфаркт, потому что якобы испугался ГКЧП, а я знаю причину — он на эти три дня пропал с концами, его мать чуть не сошла с ума. Да я его видел своими глазами.

Перед ним ясно, будто недавняя, предстала картина: ночная площадь, махина Белого дома, мокрый асфальт, люди в дождевиках. Костер из досок, вокруг люди, парень с гитарой оседлал ящик и перебирает струны.

В одном из сидельцев он тогда узнал Андрея. Узнал безошибочно, не по чертам лица, а по фирменной фотогеничности, бросавшейся в глаза за километр. По особой пластике первого красавчика класса. Потом из темноты вынырнул человек в костюме, и юный Женя оторопел, заметив у него на плече короткий автомат. Человек наклонился к Андрею и что-то ему сказал. Андрей покорно встал, и оба направились к подъезду.

— Меня тогда удивило, — проговорил Евгений Николаевич, продолжая мысль. — Казалось, все произошло спонтанно. Почти не было провокаторов, по крайней мере в начале. В танки не кидали камни. С солдатиками обнимались, снайперов не завезли. А первое время просто гужевалась толпа. Которой, как тебе, стало страшно дома. Советские ж люди. Милое дело — согнуть в дугу начальство… борщ с сосисками? Что, с мясом нет?

— Может, водочки? — лукаво проговорил Лев, косясь на официанта.

Официант, косолапя, посеменил к бару.

— Энтузиазм как никогда, — продолжил Евгений Николаевич задумчиво. — Но ночью была специфическая... жертвенная атмосфера. Все время слухи, трансляция держала в тонусе, поднимали хай... я наслушался такого апокалипсиса, куда там Иоанну Богослову.

— Ночевали у Ромкиной тетки, — встрепенулся Лев. — В коммуналке, на Садовом, помнишь?

Евгений Николаевич покачал головой.

— Это вы, я был на площади, — проговорил он. — Ждали штурма. И мне казалось, я в триллере или сплю. Хорошо, догадался захватить приемник. Ходил с приемником у уха, ловил местную станцию, и ко мне приставали, чтобы послушать. Я боялся, что сядут батарейки. Там талдычили, что творится в Москве, как реагирует мировая общественность, а я-то выслушивал про периферию, в частности, про Абхазию, потому что там была Тая.

Лев осекся и помутнел лицом. Его мягкие щеки подернулись розовым.

— Понимаю, — проговорил он, пряча глаза. — Мы тебя потому не искали и не беспокоили. У вас же, помню, еще в десятом классе была замута… на даче.

Евгений Николаевич неопределенно кивнул. Он помнил тот вечер на даче и умолчал, что замуты не было, ибо Тая сообщила, что не хочет начинать взрослую жизнь среди пьяных рож и коматозных уродов.

— Почему она покончила с собой? — спросил он после мимолетной паузы.

Он задумывал спросить, правда ли это вообще, но стушевался. Лев с хлюпаньем вытянул с ложки борщ, потом громко вздохнул.

— Ей грозила статья, — проговорил он, морщась. — Ее бы посадили за двойное убийство. Она же застрелила бандитов, которые взорвали ее родителей. Цаплин специально подгадал, приготовил, типа сюрприз любимой женщине. Говорят, их привезли за город, связали, а Цаплин приехал с Таей на готовое, вручил ей пистолет. И по пуле в лобешник на брата. М-да... подарочек. Еще та бригада имела зуб. А знаешь, что Цаплин еще в школе к ней подкатывал? Заступал дверь в столовую. Тебе не говорили, а то мало ли. Она сама отбивалась, смотрела ему в глаза, а он шипел «сильная ты баба» и отползал. Он же был старше на два года — поздно пошел в школу и второгодник — так что девочек оценивал по-взрослому. Когда он после восьмого ушел в ПТУ, все перекрестились.

Пока официант ставил перед ними горшочки с жарким, Евгений Николаевич разводил руками.

— Я это знаю, — сказал он. — Но не повод. Можно было отмазаться, купить свидетелей. Какие доказательства с цаплиновским баблом? Та бригада! Кто бы мстил за рядовую пехоту? Умирать — их работа… ты был на похоронах?

Лев покачал головой.

— А кто из наших? — настаивал Евгений Николаевич. — Я бы пришел, но я не знал, не знал. Хоть бы сказали родителям, а они мне.

Лев заерзал на плюшевом стуле.

— Никто не был, — проговорил он, краснея. — Понимаешь… бандитская тема. Не хотелось рисоваться. Там была такая кодла, что мама дорогая. Всех пасли менты, открыто снимали процесс.

— Бандитская? — возмутился Евгений Николаевич, и по его спине пробежал холодок. — Хочешь сказать, менты ее считали уголовницей?

Лев посмотрел на него жалобно и опять зарделся.

— Были двойные похороны, с закрытыми гробами, — проговорил он тихо. — Цаплина убили, она покончила с собой. Сразу. Что бы она делала без его крыши? Изверилась… устала. — Он снова заерзал. — Знаешь, кто ходил? Миша Городецкий, помнишь Мишу? Их с матерью бросил отец… так нетипично для полковника Советской армии. Миша охранял гаражи на кругу. А при Цаплине подвизался автомехаником, чинил его тачки. Цаплин бил их раз в неделю… я с Мишей как-то ехал в электричке, и он твердил: темное дело, скверные похороны!

Евгений Николаевич содрогнулся. На него, словно горелым мясом, пахнуло страшным ароматом девяностых.

— Сейчас он где? — спросил он. — Гаражи снесли.

— Так умер, — ответил Лев извиняющимся тоном. — Спился.

Евгений Николаевич заметил, что он мнется, поглядывая на дверь, словно ждет оттуда помощи. Помощь скоро явилась — в дверь вплыл Андрей и с деловым сосредоточием, собрав глаза в кучку, зашагал к одноклассникам.

При его виде Лев оживился. За два шага до стола Андрей картинно проснулся и растянул губы в приветливой улыбке.

— Я договорился, — сказал он, указывая глазами на колонну. — Там кабинет, начнем в семь, нет возражений?

— Наверное, дорого, как чугунный мост, — подал голос Евгений Николаевич, но Андрей плавно махнул рукой.

— А я? — спросил Лев жалобно.

Андрей кивнул.

— Столик у кофейных автоматов в холле, — Мимолетное ехидство пробежало по его лицу. — Только учти, нет кворума. Тебе бы приехать пораньше.

— Ничего, — сказал Лев с воодушевлением. — И на том спасибо.

Он допил компот, поднялся, обнимая объемистый портфель, и потрусил к двери. Андрей уселся на его место.

— Куда он? — удивился Евгений Николаевич.

Андрей хитро подмигнул.

— Продавать брошюрки. Он никуда не ездит без охапки своих трудов... о чем? — Он пожал плечами и объяснил с иронией: — Бог его знает. Называется «Коммунальный комплекс постсоветского общества». Я не такой герой, чтобы читать его исследования.

Он порылся в кармане и достал сигаретную пачку.

— Нас попросят, — предостерег его Евгений Николаевич, оглядываясь по сторонам.

— Все время забываю, — согласился Андрей и положил пачку на стол.

Евгений Николаевич заметил, что у него дрожат руки.

— Власти пекутся о нашем здоровье. Показывали фильм с наркотами, садистами и алкашами, но сигареты заблюрены. Смешно… реинкарнация Советского Союза. Совок — это не собственность на средства производства, это борьба со здравым смыслом.

Он помедлил и убрал сигареты в карман.

— Как мы меняемся, — проговорил он, покачав головой. — Гребешь-гребешь... по реке жизни. Тащишь грязный кокон, и он пухнет, а ты думаешь: сейчас сброшу… а он прилип. Обратный процесс из бабочки в куколку, а хочется сказки. — Он вдруг рассмеялся и хлопнул Евгения Николаевича по плечу: — Жека, грязная скотина!

— Знаешь хозяина? — предположил растроганный Евгений Николаевич, отмечая Андрееву раскованность, чрезмерную для посторонней частной территории.

— Вроде того. — Андрей поднялся. — Так в семь. — Он скрылся в холле.

 

Евгений Николаевич вышел за ним из ресторана и, огибая десятой дорогой кофейные автоматы с импровизированной точкой продаж, поднялся в номер. Слова Льва засели в нем занозой. Он отодвинул тюлевую занавеску, уселся в шезлонг на балконе, залез в телефон и углубился в поиск, высматривая Михаила Городецкого. Предварительные данные не давали надежды, что Миша засветился в соцсетях, но Евгений Николаевич понимал, что виртуальный мир непредсказуем, и уповал на диво. Он знал по опыту: если повзрослевший троечник когда-либо влезал в интернет, то любой его след, петля по ссылкам, теоретически мог вести к парадоксальному результату, превосходящему ожидания.

Скоро он нашел страницу полного Мишиного двойника. Совпадало все — имя, фамилия и даже отчество, восстановленное в памяти с трудом, по смутно всплывшей странице классного журнала. Все было хорошо с одной поправкой: владелец аккаунта, судя по всему, был жив, здоров и вызывающе благополучен. Евгений Николаевич мельком просмотрел записи. Михаил Городецкий вел активный, легкий и затратный образ жизни. На его странице мелькали метки стран и континентов, и, уставившись на красоты плато Путорана, Евгений Николаевич понял, что образ рискового путешественника не монтируется ни с пьяным гаражным сторожем, ни с тем Мишей, которого он помнил по начальным классам — туповатым безответным мальчиком без малейшей инициативы. Думая, что перед ним дальний Мишин родственник, он зашел в профиль и остолбенел: владелец страницы был его сверстником и учился в той же школе. Раздвинув пальцами портрет на аватарке, Евгений Николаевич завис, прикидывая так и эдак. На фотографии бесформенный человек в темных очках тискал косматого ретривера, и совместить его черты с туманно витающими в памяти чертами десятилетнего ребенка не позволяло никакое воображение. Спасовав перед загадкой, Евгений Николаевич решил, что в любом случае ничего не теряет, и написал:

Михаил, здравствуй. Это Рыжов, твой одноклассник. Если я по адресу, пожалуйста, ответь мне срочно.

На всякий случай он проверил активность страницы. Владелец заходил на нее утром, и Евгений Николаевич подумал, что в любом случае, ребус разрешится оперативно.

Остановив изыскания, он устроился в шезлонге, любуясь видами прихотливых Окских изгибов и мокрыми губчатыми облаками, наползавшими от горизонта. Запахло лиственным осенним дымом, где-то завизжала пила. В ворота повернул блестящий японский «седан» и неуверенно вполз на стоянку. Евгений Николаевич, соскучившись однообразием, загадал, кто явился в полу­пустой отель вопреки тенденции, но водитель, выключив мотор, не покидал машины. Евгений Николаевич видел сквозь лобовое стекло светлый экран его телефона. Заминка длилась так долго, что Евгения Николаевича забрал азарт, и он сгустил внимание на седане, ожидая хозяина и прикидывая, зачем тот явился на отдых, столь поглощенный делами.

Наконец открылась дверца, появился грузный мужчина с седым ежиком. Открыл багажник, вытащил спортивную сумку и поволок ее к отелю, а Евгений Николаевич, фиксируя его видимые усилия и припадания на одну ногу, вдруг узнал в нем преображенного временем Романа Гаглоева.

Несколько минут он не двигался, не веря себе, считая внезапную концентрацию давних приятелей сомнительным видением на грани сна. Потом пулей слетел вниз, потыкался по холлу и отыскал дверь в ресторанный кабинет. По комнате в стиле брутальной старины провинциального извода — с кожаными креслами, древними картами в паспарту и огромным линялым глобусом — расхаживал бодрый Андрей, а Роман выгружал из сумки разномастные бутылки с коньяком и виски, одну за другой.

Пока Евгений Николаевич обнимался с Романом, обмениваясь жизненным итогом и текучкой («Мой-то паршивец в Англии», — сообщил Роман гордо), Андрей продолжил его занятие, и из сумки появился штабель конфетных коробок.

— Не думал, что ты вырвешься, — сказал Евгений Николаевич с чувством.

Он понимал, как мало свободы у востребованного врача. Роман вздохнул.

— Когда число неотвеченных смсок в моем телефоне перевалило за тысячу, — повторил он заученную формулу, — я понял, что нужен таймаут. Все удалить, потереть и начать сначала… а где наш жрец?

— Распространяет свет знаний, — изрек Андрей, изучая бутылку. — В холле за фикусом… тебя ценят, серьезное пойло.

— Хороший врач, — сказал Роман довольно, — это тот, кто не успевает раздавать презенты. Знаешь ведь: сколько ни бери, все равно два раза бегать.

— Бухло есть, — подытожил Андрей. — И шоколад. Закажем шашлык, а огурцы-помидоры привезут из супермаркета… может, рыбу?

Пока они обсуждали меню, официант принес поднос с посудой. Андрей отправился в кухню распоряжаться, а Роман расположился в кресле, разрывая полиэтилен на конфетной коробке.

— Вырубил телефон, — доложил он. — Конечно, жрец явился как здрасте. Андрюха его подкармливает, оплатил лечение мамы. Все надо делать импульсивно, ты-то как сподобился? Я только утром вспоминал, как мы тусовались у тетки.

— Тебя девятнадцатого подняла Любочка? — спросил Евгений Николаевич.

Роман раскусил конфету и покачал головой.

— Все было проще, — сказал он. — Отцу позвонили в семь утра и вызвали в больницу. Ожидался наплыв тяжелораненых. Хорошо, впустую… отец говорил, никогда в больнице не было такого затишья, люди перестали болеть. А поскольку радио работало от гимна до гимна, мы были в курсе. У нас неделю гостили родственники из Волгограда — уже потягивались в сторону вокзала и мне надоели до смерти. Но раз такое дело, они сказали: опасно, не поедем. Поэтому все сели за стол и стали скрупулезно обсуждать, кто виноват и что делать, параллельно звоня родне по Союзу — Майкоп, Благовещенск, Алма-Ата, Орджоникидзе. Когда не звонили мы, звонили нам, так что у Любочки прорваться через базар не было шансов. Вся седьмая вода на киселе доложилась, что у них. А у них было просто — вышел на главную площадь председатель горисполкома, зачитал бумажку: всецело поддерживаем — десять человек его выслушали и разошлись. Потом вышел местный активист, зачитал свою бумажку: мы против узурпации власти — другие десять человек его выслушали и разошлись. А премудрые пескари смекали, куда подует ветер. Помнишь, как при Черненко? Я выписывал энциклопедию, и очередной том никак не выходил, потому что все понимали, надо немного подождать, чтобы нужный портрет прилепить на форзаце. Они гужевались весь день, а я понял, что попали по-взрослому — теперь их не выдавишь. Как в анекдоте: не знаю, кто такие народы Чили, но пока их не освободят, не выйду на работу. Потом включили пресс-конференцию ГКПЧ, и тут я испугался. Потому что вижу: сидят люди, которые ничего не решают. Вылезли, как на лыжах — их попросили посидеть, они пришли. Ведущий не знает, как их зовут и кто они такие. В зале народ ходит, треплется, лыбится… собрались как в цирке. А кто решает? Кто дергает за веревочки? Тут я понял, что светит нам пушной зверек... и что я, как будущий медик, смогу получить офигенную практику. У нас, естественно, была полная аптечка. Я пошел, набил карманы бинтами… раскладываю и чувствую, что едет крыша. Бред. Сунул жгут. Зеленку с йодом не взял — подумал, что найдется водка, не в лесу. Мои всполошились: ты куда? Я говорю: проведать тетю Марину, у нее до Белого дома рукой подать. — Ну, тетю Марину можно. И опять за свое: бла-бла-бла.

— Тетю Марину было нелишнее, — подтвердил Евгений Николаевич. — Помнишь, к ней явилась соседка и давай прессовать: ваша власть кончилась, восстановят социалистическую законность, а вас, врагов, на лесоповал. Хабалка. Да, коммуналка там была, дай боже. Помню ее соседа пижона... ходил вальяжно, в халате, ноги голые торчат.

— Этот сосед, — проговорил Роман со смехом, — как объявили переворот, прыгнул в трамвай, доехал до наркологической больницы, в дверях винтом засосал поллитру и отполз в приемный. Пересидел. А как мы спали на полу вповалку? Кроме тебя, ты самый рисковый — стоял на посту как человек с ружьем. Бедная тетка! Мы слопали ее запасы, уделали сортир, который, кстати сказать, и так был не особо… еще Регина.

Он раскупорил бутылку коньяка, и Евгений Николаевич, устроившись у ретро-глобуса, с наслаждением вдохнул дубильно-дистиллятный аромат. Явился Лев — долго раскланивался с Романом, жалуясь на инертность читателей и умаление жреческой касты в их составе. Официант внес два блюда с нарезанной зеленью, и Роман сразу схватил ломтик помидора.

— Подожди шашлыка, — предостерег его Андрей, входя в комнату. Он по-хозяйски уселся в углу, взял с полки песочные часы и принялся их крутить, время от времени переворачивая.

Лев оглянулся на Романа и приоткрыл рот, словно что-то вспомнил.

— Ты не был на Таиных похоронах? — вставил он бесцеремонно. — Ведь она умерла, когда убили Цаплина?

Роман выдержал недолгую паузу.

— Во-первых, да, — сухо выговорил он, скрывая выражение лица наклоном головы. — Во-вторых, Цаплина никто не убивал. Он же был диабетик.

— Как это? — воскликнул пораженный Лев.

Его глаза округлились за очковыми стеклами, продублировав контуры ободков.

— Еще со школы, — продолжал Роман. — Поэтому он не служил в армии, сразу занялся бандостроением. Мать его как-то тянула. В классе никто особо не знал, он себя поставил крутым, как вареное яйцо. Дай бог унести ноги от такого больного. Учителя, наверное, были в курсе. А потом его мать сбрендила… то ли от бандитских дел, то ли естественным образом, в кого-то ж он был такой чокнутый. Он ее сразу отселил, купил квартиру, нанял сиделок. Это не помогло, в конце концов он сдал ее в дурдом. Но мать его держала на строгом режиме, по часам… а какой режим у бандита? Ненормированный рабочий день. Кто будет о нем заботиться, проститутки с Ленинградского шоссе? Потом его ранили, и тут пошло. Рана не заживала, гнила... от него пахло падалью... блевать тянуло. — Он наконец поднял голову и посмотрел на Евгения Николаевича, добавив неуверенно: — Тая винила себя в его смерти. Может, его ранили, когда он разруливал с ее родителями. Потому ушла за ним... через день.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил Лев. — Лечил его?

Роман взмахнул руками.

— Что ты! Кто бы меня, студента-недоучку, допустил до тела. Его лечили светила, да что толку.

— Ты, небось, его бойцов кромсал? — подал саркастический голос Анд­рей. — Пули выковыривал из них?

— Какие пули? — обернулся к нему Роман, хлопая глазами. — Я слов таких не знаю.

Его личико доброго гнома в этот момент показалось Евгению Николаевичу зловещим, а выражение, полное приязни, — актерской личиной.

— Не знаю подробностей. — Лев озадаченно потряс головой. — Что было с ее родителями?

Все взгляды, как по команде, обратились к Евгению Николаевичу, и тот, перешагивая через десятилетия молчания, ворочая слова, проговорил:

— Ее отец был странный человек. Он не заметил, как времена переменились. Все думал, что живет по-старому. Царь и бог на предприятии.

— Он и был царь и бог, — согласился Роман тихо. — Его могли поднять среди ночи, если что-то случалось с работником, и он мчался сломя голову. Всех подчиненных знал — их семьи, болезни.

— Когда на него наехали, он растерялся, — продолжал Евгений Николаевич, разглядывая стол. — Надо было поднимать связи, договариваться… всерьез. Там было что-то с арендой, с недвижимостью. А Тая меня подставила. Нашла козла отпущения. Прибежала и сказала, что надо спрятать родителей. А где спрятать? В моей квартире. У меня там, извините, тоже родители, и квартира не моя. Я не могу рисковать, эти ребята не разбирают. Я реально ушел в подполье... я бегал от нее. Ее одну привести и то было стремно — могли и там достать, случаи бывали разные.

Все сочувственно покивали на разные лады.

— Она тебя кинула, — согласился Лев.

Евгений Николаевич покачнулся. Бутылка, стоящая перед ним, поймала свет и засветилась жидкой зеленью, словно ведьмовским зельем.

— Она бросилась к Цаплину, — добавил Роман. — Он поднял своих ребят и вроде ее родителей отбил. Только это не помогло, их через месяц взорвали в машине. Ну, не чокаясь… светлая память.

 

Он выбрал из коробки конфету, очистил ее от фольги и положил на край пепельницы, когда раздался громогласный рык:

— Нет, ты посмотри! Эти уроды уже пьют!

В дверь вломились двое, нагруженные рюкзаками и ведрами, и, если в одном из них Евгений Николаевич легко узнал Илью Радкевича — толстого, отечного, какого-то обглоданного — то в другом — крепком, коряжистом, с выбритым черепом и синими тенями на лице — после некоторых раздумий определил Бориса Лысенко, хотя экстерьером Борис сохранился лучше Ильи. Евгения Николаевич потрясла его суровая мина, в которой таилось что-то надорванное.

— Неси-неси! — приказывал Илья. — Ставь ведро! В багажнике запреют!

Борис сгрузил у стены мешок и рюкзак, в котором звякнули банки. Рядом с рюкзаком встали два ведра, одно с яблоками, другое с синей сливой.

— Ты чего? — спросил Андрей. — Мародеришь? Обнес соседнюю деревню?

Илья распрямился, выдохнул и объявил во всеуслышанье:

— Как хотите, мужики, только я завтра к жене должен вернуться от родни с гостинцами, иначе мне секир-башка.

— Собирал у каждого столба, — прокомментировал Борис, растирая руки. — В каждом населенном пункте. Колхозникам сделал кассу на месяц.

— Твоя жена будет это есть? — спросил Роман с сомнением, разглядывая яблоки, покрытые паршой.

Илья схватил со стола салфетку, вытер ею грязные ладони, скомкал и отшвырнул на тумбу.

— Конечно, нет, — сказал он. — Выкинет. Ей главное, чтобы прислали. Покланялись… как пахнет, пробирает!

— Да, пора, — вымолвил Андрей, вскочил и удалился.

Илья размашисто походил по комнате, крутанул глобус, щелкнул крышкой пианино. Борис коротко перездоровался со всеми и замер в торце стола, скосив глаза на электрические свечи в стеклянных шандалах. Его лицо с продолинами морщин казалось каменным.

Через минуту тот же официант принес гору шашлыка, сочащегося жиром, засыпанного луковой стружкой, и одноклассники с веселым задором распределились вокруг блюда.

— Мы вспомнили, как играли с бритвой, — проговорил Лев, орудуя вилкой. — А как ты, бродяга, встретил девятнадцатое августа девяносто первого года?

— Нечего скрывать, — ответил Илья, загребая порцию в тарелку. — На даче. Позвал однокурсник, сказал: подкалымим, поставим соседу забор, утром сходим за грибами. Весь день накануне ломались, устали как черти и, конечно, ни за какими грибами не пошли. Просыпаюсь, холодно, и сосед колотит в окно ладонью — того и гляди высадит стекло. Я подумал, забор завалился, или мы чего-то накосячили. А он орет: «Вставайте, переворот, власть переменилась!» Пришлось вставать. А зачем, собственно? На даче все равно ни телевизора, ни радио. Мы себя спросонья накачали, мерещится черт знает что. Что вокруг третья мировая, а мы вязнем в захудалом углу. Решили выбраться на станцию. Думаем, там демонстрации и народные волнения — как же. Тотальное спокойствие. У сельпо сидит синяк и вещает: «Эти долго не продержатся, не поднесли народу, не уважили». Мы в Москву, на полупустой электричке. Гришка кричит: «на митинг!», а я подумал: мои считают, что я на даче, и пусть считают, меньше им волнений. И мотанулся тоже в центр. Приехали к Моссовету, потолкались, Гришка кричит: «там оружие дают!» и куда-то свалил. Я думаю: ну нафиг, с оружием завалят в первую очередь превентивно... придушат в толпе. Позже выяснилось, оружие не давали, Гришка прибился к каким-то панкам и квасил с ними недели две, отмечал победу демократии.

Он засмеялся, качая головой.

— Самая мякотка, — проговорил он, удивляясь самому себе. — Что я подумал не о судьбах государства, а об Иве. Ну, нашей учительнице обществоведения, Ирине Васильевне. Которая рвала тельняшку и с пеной у рта доказывала, что советское — лучшее. Ботинки из города Кимры, жвачка Таллинской фабрики…

— Не делай из Ирины Васильевны отбитого фанатика, — возразил Роман, пряча улыбку. — Одно исключение она делала — для фильмов студии Довженко. Тут она пасовала перед фактом: признавала, что их интеллектуальный продукт полное дерьмо.

— Я представил, как Ива торжествует, — сказал Илья, — и меня понесло к Белому дому. Назло. А если всерьез, говорите что хотите, но ведь вышли, потому что иначе было нельзя. Нельзя сносить, когда нагло плюют в рожу. Можно подверстывать что угодно: союзный договор, интересы страны… если печешься о стране, в первую очередь не плюй людям в рожу... я считаю, был прав. Все были правы.

— Союзное государство не при делах, — пророкотал Борис. — Я знал кучу людей, которые мечтали отстегнуть к чертовой матери этих братсконародных понторезов. Потому что там были другие страны в сравнении с Тулой или Костромой, где в магазинах конфеты «Кавказ» и консервы «Завтрак туриста». Килька в томате и некто в халате. Выходили и за это в том числе, вот да.

— Ты прямо за это и вышел? — спросил Илья, гримасничая.

Борис помотал головой.

— Нет, меня вытянула Юлька. Мать уехала, я приволок ее домой. Хата свободная — делай что хочешь... мы и делали всю ночь. Ни свет ни заря звонок. Снимаю трубку, думаю: кто бы ни был, убью. А это Любочка. Ревет, у меня чуть ухо не отвалилось. Я даже проснулся и испугался: мембрана сильная, Юлька решит, что бывшая скандалит. Но она ни мур-мур. Включаю телик, а там — я фигею, дорогая редакция. Юлька вскочила, говорит: пошли отстаивать свободу, погибнем смертью храбрых. Ну, неудобно после такой ночи давать заднюю. Погибнем так погибнем. В холодильнике была банка икры к Новому году, мы ее сожрали. Юлька говорит: вдруг это наш последний день, возьмем от жизни все. Хотела шампанского, но шампанского не было. И на этой торжественной ноте мы поперлись к Белому дому.

— Вы у тетки в туалете продолжали! — вспомнил Роман со смехом. — Тетка страшно ругалась… одно очко на десять комнат, и вы резвитесь. И водили еще народ. Как нас не убили жильцы, не знаю.

Безжизненное лицо Бориса выдавило несимметричное подобие ухмылки.

— Ее это возбуждало, — пояснил он. — Мы еще пытались в палатке, но не получилось… это как у касс футбольного стадиона перед решающим матчем. Она потом миловалась с каким-то танкистом, но мне уже было не до нее… Регина.

Евгений Николаевич помнил Юльку. Ее мальчишескую фигурку, пикантное личико, хитренькие глаза с неизбывной горечью… и постоянная возня, взвизги в темных углах, беготня по коридору коммуналки.

Борис добавил отрешенно, словно с некой высоты:

— Ее тянуло к экстриму, к крутым парням, я замучился соответствовать. Как-то рассказал: учился в одном классе со шпаной, он теперь гроза района, предводитель шайки. Она загорелась: познакомь!

— Ты о ком? — спросил Роман, и его голос зазвучал издевательски.

— О ком, о Цаплине, — буркнул Борис и снова окаменел, бросив на Евгения Николаевича короткий взгляд.

Повисло общее молчание, в котором добродушная мордашка Романа засветилась издевкой.

— Кстати, о Цаплине, — проговорил он, оборачиваясь к Илье. — Кто сказал, что его убили? Или все-таки застрелили, чтобы не маялся?

— Застрелили? — удивился Илья, выпячивая жирную от шашлыка губу. — Он умер от сепсиса. Долго и мучительно умирал от сепсиса. Может, накрыла карма… хотя прочие здоровы и счастливы. Или живодерствовал из ряда вон. Он лежал в больнице, напоследок свалил. Хотел все контролировать, особенно последние дни, из палаты проблематично. Заботы, обременение в виде Таи. — Он осекся, непроизвольно разворачиваясь к Евгению Николаевичу боком. — Я строил его дом, у него было отдельное крыло, потому что от него воняло.

— Странное дело! — воскликнул Роман, жуя. — Много раз наблюдал, как люди перед смертью теряли достоинство. Становились мелочными, истеричными, скандальными. А в Цаплине проснулось нечто человеческое, он начал стесняться Таи. Раньше изгалялся над ней, как хотел… мы-то знаем его как облупленного. А к концу он от нее прятался, они последние полгода не жили вместе.

Илья, помрачнев, кивнул.

— Помню, — сказал он. — Где-то за месяц до его смерти. Я был у него… приносил проекты. И он позвал ее по имени. Обычно он звал ее Семеновной. Ему нравилось: гости, дым коромыслом, он кричит: Семеновна! — и гости ждут, что явится румяная баба в цветастом сарафане, а входит такая черная пантера… Багира. Вот он позвал: Тая! Я удивился. Она пришла худая… пришибленная. Глаза потухшие. Цаплин потом усмехнулся и говорит: измучилась со мной. А потом со злобой: так ей и надо, дряни. Он ее сильно изводил… после той истории. — Он снова скособочился на Евгения Николаевича. — О ней, когда она к нему вернулась, месяца два не было ни слуху ни духу. Я думал, он ее убил. Потом появилась как привидение. Как будто одной ногой была здесь, а другой уже там.

Евгений Николаевич перекатывал в пузатом бокале коньяк, вдыхая его пары и прикидываясь, что рассказ его не касается.

— Поэтому она покончила с собой, — вздохнул Лев и объяснил пафосно: — Цаплин был ее последней привязкой к жизни.

По комнате разлилась мрачная тишина. Потом Роман похлопал себя по карманам.

— Пошли покурим, — сказал он.

— Кури здесь, — отозвался Андрей лениво. — Никто не прикопается.

— Нет, я подышу, — возразил Роман. — Кто со мной?

Поднялись все, кроме Андрея, блаженствующего в кресле, и Евгения Николаевича, избегающего разговора, который принимал неприятный оборот.

 

Они остались вдвоем в просторном кабинете. Андрей посматривал на Евгения Николаевича, улыбаясь воспаленными глазами, и тот, чтобы погасить неловкость, принялся разглядывать потолок с фальшбалками.

Его мысли зацепились за цветочные горшки на двухметровой высоте, и он вообразил, как утомителен для персонала их полив, с лестницами и прочими высотными процедурами, и только потом понял, что цветы не настоящие.

— Ты знаком с хозяевами? — спросил он у Андрея, нарушая молчание.

— Так, — отозвался Андрей вяло. — А что?

— Ничего, — сказал Евгений Николаевич, изобретая отвлеченную тему. — Мне нахамил местный администратор. Правда, извинился. Хоть что-то в нашем государстве сдвинулось с мертвой точки. Еще хамят, но уже извиняются.

— Ишь ты, — уронил Андрей. — Это который? Хотя…

У него зазвонил телефон, и он снял трубку.

— Что? — повторил он несколько раз, модулируя интонацию. — Ладно, ждите, приеду.

Он рывком поднялся и доложил:

— Нашего законнника приняли менты. С алкоголем в крови за рулем, я его выдернул с какой-то пьянки. Надо выручать.

Он вышел. Евгений Николаевич с минуту подождал у полуразобранного стола, но потом заскучал и решил присоединиться к обществу.

Он выглянул в полутемный холл. Отель казался вымершим. Из ресторана доносилась негромкая музыка, но конторка регистрации пустовала. В углу белел столик, выделенный Льву. Скрипя подошвами по гладкому полу, Евгений Николаевич добрался до двери и вылез под лампы крыльца.

Никого не было.

Евгений Николаевич, отмахиваясь от мошкары, спустился с лестницы, обошел стоянку, завернул за угол и даже высунул нос из ворот, гадая, где его одноклассники устроили курилку. Обернулся к отелю, нашаривая глазами удобную локацию. По фасаду светились четыре окна. Жизнь покинула эти стены вместе с конференцией.

Ничего не понимая, Евгений Николаевич еще проверил стоянку, допуская, что хмельные приятели стаей снялись на выручку столь же хмельного товарища. Но машина Романа стояла на месте. Тогда Евгений Николаевич отбросил досужие догадки, поднялся обратно, вернулся в кабинет и обнаружил одноклассников на исходном месте в полном сборе.

— Немудрено, — говорил Илья, выбирая постный кусок. — Конечно, Стас сорвался, он Андрюхе должен по гроб жизни. Андрюха его отмазывал, когда менты разнесли остатки цаплиновской бригады. Он засветился каким-то боком… то ли на него была доверенность… не знаю. У Цаплина были свои юристы, а Стас начинающий, на подхвате… и осторожный был всегда, но где-то наследил. Кстати, как называются детеныши цапли? Цаплята?

— Детеныши цапли, — ответил Лев ему в тон.

— Так вот, когда цаплят помножили на ноль, Стасу пришлось туго.

— Да, — подтвердил Борис веско. — Мне менты говорили.

Оглядывая одноклассников, Евгений Николаевич предположил, что у всех, вероятно, были долги перед Андреем. Только так объяснялась резвая явка в Богом забытый угол занятых людей, побросавших дела ради чудной прихоти.

— Только не пойму, — проговорил он, садясь обратно в кресло. — Почему Андрюха говорит, что не был у Белого дома? Я помню, что был.

— Времена изменились, — сказал Илья, шумно вздыхая всем массивным телом. — Может, это компромат.

— Был, я помню, — вспомнил Лев. — Приходил к тетке с каким-то мужиком.

— Да-да, — оживился Борис. — У тетки была буйная соседка, и по легкомыслию налетела на того мужика. Он ей сказал что-то такое, что она заткнулась намертво. Стала тише воды, ниже травы, навсегда.

— Ты откуда знаешь? — недовольно спросил Роман.

Борис с серым, как бетон, лицом разглядывал бутылочную этикетку.

— Оттуда, — произнес он медленно. — Я иногда приходил к твоей тетке, навещал. Ты вот знаешь, что она в девяностых голодала? Как-то привез ей авоську мослов на суп, было такое счастье.

Роман нахмурился.

— Я, знаешь ли, сам не шиковал, — пробормотал он. — Все выживали как могли.

— Что мужик, — вмешался Илья. — Прибегала Ленка, искала его. Как-то нас нашла, не знаю.

— Этого не помню, — удивился Евгений Николаевич, считавший, что боевые будни той квартиры знает досконально.

— Двадцатого я был на митинге. — Илья положил вилку и посмотрел на одноклассников с робостью, комичной для такого бегемота. — Потом забежал в квартиру и наткнулся на Ленку. Она рыдала в голос на кухне. Я не взял в толк... думал, какой-то конфликт... или Регина.

Он затих, и одноклассники молчали ему в унисон.

— Не знал, — повторил Евгений Николаевич, разряжая непонятную обстановку.

Перед ним замерцала диковатая сцена, которую он записывал в предутренние сны, спровоцированные тяжелой усталостью трех дней переворота, и он с облегчением понял, что память все же не подводила. Сейчас он поверил, что та сцена ему не пригрезилась.

Он восстановил в памяти Лену, и оказалось, что он ее ясно помнит. Андрей словно искал пару под стать имиджу, и выбрал ее — акварельно красивую, породистую, ухоженную. Ее шелковистые пшеничные волосы всегда пребывали в идеальной чистоте, словно Лена только вышла из ванной. Она держалась неброского стиля, на первый взгляд простого, но Евгений Николаевич замечал, как девчонки бледнели от зависти, разглядев ярлыки на Лениных джинсах, с виду вполне заурядных.

Евгений Николаевич по легкомыслию не любопытствовал тогда, кто были ее родители. Только теперь он понимал, что она была из какой-то весомой семьи.

— Может, у Андрюхи основания, — рассудил Лев. — Что человеку лезть в душу. Кто-то скрывает, кто-то выпячивает. Тот же Цаплин, например, кичился, что поддержал законную власть. Тогда это было нормой, никто не скрывал.

— Сколько было крику, — подхватил Роман. — Привез ящик тушенки и чуть ли не медаль за это требовал.

— Может, это та тушенка, что Стас уволок домой, — предположил Илья, отдуваясь. — Он все карманы набил жратвой. Вернулся как добытчик. Не просто отстоял свободную Россию, еще и затарился. — Он запыхтел, выбирая еще кусок и тыкая вилкой в блюдо.

Наблюдая, как он трудится над шашлыком, Роман вдруг помрачнел и горестно махнул рукой.

— Я только потом понял, что Бог отвел, — вздохнул он.

Никто не подхватил тему. В образовавшейся тишине булькнул коньяк, разливаемый Борисовой рукой. Роман немного помедлил и пояснил:

— Перебили бы как щенков. Не глядя, что толпа. Как в девяносто третьем.

— Да, — согласился Евгений Николаевич. — На деле не поймешь, как бы повернулось. Солдатики сами были в столбняке... усталые и голодные, но я помню офицера... глаза мертвые, глаза убийцы. — Он содрогнулся. — Такой на все способен, знаю это выражение. Похожие глаза потом встречались часто... как у Цаплина и, — он запнулся, но превозмог себя, озвучивая, что отторгал даже в мыслях: — у Таи тоже. После, когда она застрелила тех бандитов.

В кабинете снова повисла неприятная тишина.

— Поэтому ты с ней расстался? — спросил Лев участливо. — Ты ж отбил ее у Цаплина обратно.

— Ее не пришлось уговаривать, — согласился Евгений Николаевич. Он, чувствуя на себе сверлящие взгляды, понимал, что настало время объясниться. — Что ей был Цаплин? Животное, млекопитающее. Дурной эпизод... все оступались. Был у нее Цаплин — ладно, пусть. Красивые девушки имеют право на ошибки. Мы бы уехали, и никто бы нас не достал.

— Она уже привыкла к роскоши, — проговорил Роман философски. — Это существенно… для женщин.

— К какой роскоши? — возмутился Евгений Николаевич. — Я приехал на ржавой «восьмерке» с хрустящей коробкой передач, она ко мне выбежала в чем была.

При этих словах Роман изобразил утрированное внимание, отчего Евгений Николаевич почувствовал себя проблемным пациентом. Борис не шевелился, но его лысый череп подернулся сосудистым флером. Илья снова шумно вздохнул, и на его полной физиономии появилось нечто от грустного бассет-хаунда. Лев, смаковавший полоску огурца, судорожно сглотнул и посмотрел на Евгения Николаевича испуганно.

Это странная реакция раздражила Евгения Николаевича. Он уже раскаивался в своей откровенности, но остановиться не мог.

— Надо было ее вырвать, вытащить, — продолжал он отрывисто, уставясь на занавес, который отсекал служебный закуток. — Не ждать же, пока пристрелят эту мразь. Я наскреб денег, чтобы свалить за границу, обзавелся связями. Мне дали конспиративную хату — пересидеть пару дней, и все было на мази, только я понял, что не смогу с ней жить. Не в том дело, что Цаплин чума и надо было переболеть... она переродилась. Смотрела глазами убийцы... как Цаплин, как тот офицер. Глазами палача. С ней было реально страшно... она явилась из другого мира, дышала кладбищем. Я от нее уехал, я не мог.

Посуда тускло светилась в стойке, отражаясь в полировке стола, по которому Борис провез бокал, проговорив негромко:

— Да, менты говорили, она вернулась к Цаплину. Они его пасли и знали сюжет в подробностях. Цаплин ее простил… в конечном итоге. Как ни странно, он к тому времени к ней привязался. По-своему.

Никто не продолжил беседу. Евгений Николаевич перевел глаза на бело-голубую тарелку с розовыми помидорами, и слащавая цветовая гармония так резанула его зрение, что он вздрогнул и потянулся к бутылке.

— Выпьем, — проговорил он. — За упокой.

Лев выразил готовность, но Борис замялся, а Илья и Роман не пошевелились, и их реакция привела Евгения Николаевич в ступор. Он привык, что в подобных ситуациях обряд совершается без раздумий.

— Вы что? — изумился он. — Не пьете?

Илья как-то странно вздохнул, а Роман проговорил:

— Женя, это суеверие.

— Сбесились? — Евгений Николаевич даже подскочил. — При любом раскладе, что бы она ни сделала... за упокой души святое. Сами-то ангелы? Без греха?

Одноклассники неловко, через силу стронулись, потянулись к бутылкам и покорно, косясь друг на друга, проглотили ритуальный коньяк.

Пока Евгений Николаевич, пораженный бестактной манифестацией, тряс головой, одноклассники потянулись на выход курить. Евгений Николаевич некоторое время сидел в одиночестве. Потом встал и тоже отправился на улицу — разряжать обстановку и требовать объяснений.

 

Темный холл по-прежнему пустовал. За конторкой горела тусклая лампочка. Казалось, что на регистрации никого нет, но, когда Евгений Иванович проходил мимо, там мелькнула стриженая макушка, и из-за прилавка вынырнул вздорный администратор. Завидев Евгения Николаевича, он мученически уставился на него и выдавил дрожащим голосом:

— Я же просил… зачем вы так.

Евгений Николаевич открыл было рот, но администратор замахал руками и закричал в голос на грани истерики:

— Нет, нет! Уйдите, уйдите!

Евгений Николаевич шарахнулся от буйного шизофреника и выбрался на крыльцо, встретив там, как в прошлый раз, полнейшее безлюдие. Его одноклассники обладали странной способностью улетучиваться. Или выбирали для курения такие потайные углы, которые не сыскали бы опера с собаками.

Встретив всем телом вечернюю прохладу, Евгений Иванович потянулся, пытаясь насладиться легким опьянением, но обнаружил, что опьянения нет. Он ощущал себя трезвым. То ли Роман издевался над ними хитрым безалкогольным коньяком, то ли пациенты благодарили его рафинированными редкостями, не действующими на простой организм.

Тем временем на стоянке вспыхнули фары, заблестели машинные стекла, и в поле зрения Евгения Николаевича попали двое. Андрей направлялся к крыльцу в компании с бодрым лысоватым очкариком, в котором Евгений Николаевич с трудом определил Станислава Резника.

Станислав узнал Евгения Николаевича и расплылся в улыбке. Евгений Николаевич хотел сказать, что народ куда-то подевался, но, присоединившись к приятелям, увидел, что одноклассники пребывают в кабинете и продолжают пир.

Как они с ним разминулись и где были, Евгений Николаевич при всей мобилизации ума не понимал, сделав вывод, что все же основательно набрался.

Завидев накрытый стол, Станислав потер руки и придвинул ногой кресло.

— Как тебя угораздило? — спросил Роман. — Хорош, пьяный за руль. А потом мои коллеги собирают, что осталось.

Станислав сощурил глаза.

— Видишь ли, — проговорил он. — Я получил предложение, от которого невозможно отказаться. Водителя? Где я его возьму, я торопился.

Пока он порхал над столом, сканируя шашлычную груду, Илья протянул с усмешкой:

— А ты где был до семнадцатого года? Мы вспомнили, кто какой дорогой пришел к Белому дому, а ты?

Станислав поднял вверх палец.

— У меня было интересно, — проговорил он. — О, ребята! Я, наверное, из вас единственный, кого провожали легально. Снаряжали, можно сказать, всей семьей, самого малоценного. В общем, «как родная меня мать провожала». Я двинул не по зову сердца, а в спасательную экспедицию, искал младшего брата. Без него, говорят, не возвращайся. Этот малолетний долбодятел вписывался в любую движуху, лишь бы поорать. В общем, как у Остапа Бендера: «я дам вам парабеллум». А помните, что творилось? Мне же надо орден, проще было найти иголку в стоге сена, там отметилось пол-Москвы.

— И такие светлые лица! — ностальгически вспомнил Лев. — Я никогда не видел такой потрясающей толпы. Какие-то вдохновенные… чистые… осмысленные. Как на иконах.

— Тебе звонила Любочка? — спросил Роман.

— А как же! — ответил Станислав. — Такой акустический удар. Визжала как потерпевшая. Я говорю: женщина, не приставай к мужчине. И повесил трубку… думал, отделался. Через два часа меня за шкирман и вперед. План я выполнил и перевыполнил — в первый день нашел придурка, дал поджопника, пригрозил анальными карами и отправил домой. И он, самое интересное, доехал, отхватил еще от родителей и два дня просидел на заду ровно. А я наткнулся на него. — Станислав указал пальцем на Льва. — И завис. Сперва прикопался какой-то дядька и втирал, что отечество в опасности. Потом пришла его жена, круглолицая тихая тетка. Сунула мне бутерброд. Там возводили баррикады, стояли рядами, а я отошел к гостинице «Украина», смотрю, этот тянет какую-то кочерыжку… что ты тянул, Мамонов? Люк от канализации? Не ври, ты бы люк не уволок. Короче, какую-то хрень. Я говорю: Мамонов, пупок развяжется. Так он мне чуть ее на ногу не уронил. Говорю: понесли вместе. Мы и понесли, как Ленин бревно на субботнике.

— Как я не сорвал спину, — вмешался Лев со счастливой улыбкой. — Чудо, столько в тот день перетаскал. В обычное время я бы умер от нагрузки.

— Надо было в школе заниматься физкультурой, Мамонов, — заметил Станислав. — А не трясти липовыми справками. Потом нашли Гаглоева, свалились к тетке на квартиру… господи, как вчера. Спали на полу вповалку… и Регина. — Он глубокомысленно надкусил шашлык. — В чем мариновали?

— Кто спал на полу, — ядовито вставил Илья. — А кто-то рисковал собой, стоял грудью.

Он указал глазами на Евгения Николаевича, и Станислав закивал, как китайский болванчик.

— Да он либерал, отбитый на всю башку, — сказал он. — Рыжов, откуда ты вылез, сто лет тебя не было?

— Не заостряй, Стас, — сказал Илья вполголоса. — Он не пропал, это связано с Таей… он не знал, что она покончила с собой.

Станислав осекся и сглотнул.

— Дело прошлое, — изрек он глубокомысленно. — Я тебе советую, Жека: не вороши, что бередить. Такое было время.

— Послушай, ты юрист? — спросил Евгений Николаевич, и Станислав кивнул. — Сколько ей грозило в патовом случае? Ведь не расстрел, смертную казнь уже отменили, и она женщина… неужели все было так скверно, что проще убить себя?

— Что грозило, кому? — осведомился Станислав. — Тае? Не понял, за что?

— За двойное убийство в составе банды, — пояснил Евгений Николаевич авторитетно. — Та история, когда Цаплин поймал убийц ее родителей, предъявил ей и дал в руки пистолет? Сколько бы ей присудили за убийство?

Станислав посерьезнел, взял салфетку, вытер пальцы и пожал плечами.

— Она никого не убивала, — сказал он.

— То есть? — не понял Евгений Николаевич.

— Она не убивала, — повторил Станислав. — Вы чего, сбрендили? Я помню эту басню. Цаплин очень гордился, что все приготовил, привез ее на точку. Там двое связанных братков — избитые, окровавленные, измученные. Она посмотрела им в глаза, положила пистолет, сказала: не могу. И вышла. Цаплин крепко разочаровался, он-то ждал представления. Братков, конечно, завалили, и Цаплин всем рассказывал, что это Тая. Дескать, вот какая у меня женщина. Но это свист, он сам жаловался, что она не оценила его старания. Никто бы ее не осудил, что за дичь. Свидетелей не было, ствол левый, доказательств ноль, а что болтают, на всякий роток не накинешь платок.

Евгений Николаевич отвернулся, попутно заметив, что Борис с Романом многозначительно переглядываются.

— Может, дело нечисто? — проговорил он обескураженно, вспомнив Мишу в пересказе Льва. — Может, ее убили? Или она сама была опасным свидетелем?

— Каким свидетелем, — протянул Станислав. — Жена против мужа не свидетель вообще.

Евгений Николаевич даже встал, не совладав с аффектом.

— Почему жена? — выговорил он так беспомощно, что Станислав замолчал, озираясь.

— Да, — подтвердил Борис виновато. — Цаплин на ней женился за месяц до смерти. Скрутил ее в бараний рог. Она отказывалась — говорила, что представляла семейную жизнь по-другому и не хочет лишаться последних иллюзий. Он настоял, все оформил, и было завещание. Мне говорили менты, они послеживали за цаплинским кублом.

— Было, — сказал Станислав. — Цаплин ей завещал прилично. Он, при всей гнусности, был не дурак, и тяги к советской воровской романтике не испытывал. Вполне себе нувориш и хапуга. Кое-что он узаконил, кое-что вывел, кое-что переписал, на кого надо.

— И где это? — воскликнул Евгений Николаевич, словно его озарило. — Стас, ты знал наверняка! Где ее квартира? Она одна наследница после родителей? Кто владелец, кто живет?

— Жека, успокойся, — проговорил Илья. — Квартира продана, там давно другие люди.

— Кто? — настаивал Евгений Николаевич, расхаживая по кабинету. — Это след, здесь все нечисто, наверняка ее убили!

Одноклассники молчали, изображая душевные страдания, и в конце концов Станислав сказал веско:

— Жека, не разоряйся, послушай умных людей. И не надо делать из меня цаплиновского консильери! На него работали серьезные юристы, а я был студент… за малую денежку готовил ему бумаги. Что-то слышал краем уха.

Евгений Николаевич рухнул обратно в кресло, обратившись в слух. Вечер из приятного становился непереносимым. Победные воспоминания оборачивались страшной изнанкой, трясиной, засасывающей в больные кошмары. Он уже проклинал себя за легкомыслие, с которым затеял эту встречу, но не мог остановиться.

Станислав принял очередную бутылку, которую услужливо передал ему Роман, вынув из необъятной сумки — наполнил рюмку и выдержал паузу, словно продолжение рассказа требовало усилий.

— Она тоже написала завещание, — сообщил он. — Все ушло конкретным лицам официально.

— Ее вынудили и убили, — догадался Евгений Николаевич. — Кто эти лица? У таких вещей нет срока давности,

Еще вчера ему казалось, что он забыл Таю, что их эпопея погрузилась в пучину лет, но сейчас, так и не вспомнив Таин облик, он обнаружил, что в душе что-то переворачивается, словно она приняла удар и кровоточит свежей раной.

— Нет, — вставил Борис, воспользовавшись паузой. — Не так.

— Менты сказали? — огрызнулся Евгений Николаевич.

— В том числе, — подтвердил Борис. Его напрягшиеся уши на обритом черепе давали ему сходство с летучей мышью. — На цаплинскую шайку давно точили зубы, ждали повода. Их бы разогнали на раз. Ее никто не убивал.

— Пойми, Жека, — добавил Роман. — Цаплин так искривлял пространство, что все вокруг него казалось мерзким. Еще его нукеры, соответствующее бытие. Ей просто не хотелось жить. Цаплин, даже полумертвый и разложившийся, ее как-то держал на земле. Думаю, она боялась, что он ее вытащит с того света и на этом по злобе устроит такое, что не дай бог.

— Я говорю, не вороши, — добавил Станислав. — Давайте выпьем.

На этот раз все выпили, не чокаясь, словно по команде.

— Андрюх, расскажи ты, — воскликнул Станислав, уводя разговор в сторону. — Какие твои подвиги.

Все обернулись в дальний угол, откуда Андрей с вялым интересом наблюдал за собранием.

— Никаких, — отозвался он. — Я там не был… уже рассказывал.

— Здрасте, — протянул Илья. — Хочешь сказать, у меня галлюцинации?

— Привиделось, — констатировал Андрей. — Может, ты был бухой в дрезину.

— Пару раз тяпнул, — согласился Илья. — Но не надирался, я не видел пьяных.

— Не было, — подтвердил Лев. — Общий порыв был сильнее алкоголя. Нес, как на крыльях. Я до сих пор помню чувство единения… и не нужна была ханка, разве согреться.

— Чьи сливы? — вдруг перебил Станислав, разглядывая ведерко в углу. — Илюша, угости, не жмись.

— Ради бога, — отозвался удивленный Илья. — Ты будешь закусывать коньяк сливами?

Одноклассники отвлеклись и вступили в спор, чем допустимо закусывать коньяк и чем запивать сливу. Ведерко взмыло на стол, и руки со всех сторон ощупали мясистые плоды. Скоро зеленоватое керамическое блюдо затеплилось между бутылок фиолетовой массой, а Станислав начал сплевывать на тарелку косточки. Разговор сбился, потом одноклассники гурьбой потянулись к выходу — курить.

 

Евгений Николаевич не двигался, обдумывая услышанное. В кабинете помимо него остался лишь Андрей, кромсавший мясо тупым ресторанным ножом, и Евгений Николаевич машинально приметил клочья срезанных жил на выступе его тарелки. Крошечные кубики обезжиренной до стерильности говядины Андрей накалывал на вилку и отправлял в рот так методично, что Евгений Николаевич подивился его прилежной тщете. Сердце ныло все сильнее, и Евгений Николаевич, затосковав, разволновался. Он боялся подумать, чем все закончится и куда уйдет побочная тема, постоянно сменявшая основную.

— Пойду подышу, — сказал он.

Андрей кивнул, не отрываясь от тарелки.

Из ресторана доносилась слабая музыка. Прислушавшись к дисгармоничным звукам дискотеки девяностых, преодолев гулкую пустоту, Евгений Николаевич встал на крыльце, где опять не обнаружил никого. Черная тишина вокруг казалась абсолютной, лишь раз с дороги донесся слабый гул, и опять все стихло. Оставленный в одиночестве, раздосадованный Евгений Иванович понял, что не хочет разыскивать неуловимых одноклассников, упорно пропадавших не пойми куда.

Его неспокойная душа ныла все сильнее. Уголовный мир с периферии прошлого навалился на него зловеще, вея бездной вместо сладких воспоминаний. Как Таю угораздило вляпаться в этот бандитский комплот? Как его самого угораздило связаться со злосчастной Таей?

Он немного остудился после душноватой комнаты и намеревался уже возвращаться, когда в его кармане звякнул телефон.

Евгений Николаевич посмотрел на вспыхнувший экран и оторопело обнаружил сообщение от Миши Городецкого, который, по словам Льва, давно спился и умер. Подняв бровь, Евгений Иванович прочитал:

Привет, Женя. Рад, что ты проявился.

Недоверчиво хмыкнув, Евгений Николаевич решил продолжить игру. Кто бы ни водил его за нос, он стремился к результату, пригодному для дальнейшего анализа.

Он написал:

Извини, я сегодня узнал, что Тая покончила с собой и что ты был на похоронах.

Мессенджер уснул надолго, и Евгений Иванович не сводил глаз с пляшущих точек. Наконец вывалились слова.

Рассказать особо нечего. Я пошел, чтобы от нее хоть кто-то был. А то ни родни, ни знакомых, Цаплиновская братва. Ребята не пошли, чтобы не светиться, я их понимаю, а мне без разницы. С ней не прощались, даже гроб не открывали.

Евгений Иванович насторожился.

Хоронили не в закрытых гробах?

Ее в закрытом. Я не настаивал, там был такой распорядитель, могли и рядом положить за лишние вопросы. Цаплина открывали.

Шокированный Евгений Иванович занес палец над экраном, но несколько минут не мог сформулировать мысль. Потом написал.

Что-то стремное?

Дело прошлое, но похоже. Я выносил ее гроб, он тянул центнера на полтора. Может, еще кого-то подкинули, чтобы концы в воду заодно. Я ее видел за неделю, она была как тень, не больше пятидесяти кг.

Евгений Иванович оторвался от экрана и посмотрел в сторону черной, под цинковой луной, Окской котловины, дышащей болотными парами. Огни в домах на склоне не светились. Влажный холод пробрался за воротник, и Евгений Иванович, вздрогнув, написал:

Кто может знать точнее?

После долгой холодной паузы Миша ответил:

Я не общался с Цаплиным. Тебе бы поговорить с нашими ребятами, кто с ним пересекался, но увы.

Евгений Иванович не понял.

Что увы?

Некого спрашивать. Ты не знал? Возраст, уходим понемногу.

Евгений Иванович, не веря ни одному слову, все же почувствовал, как сердце опять закололо, на этот раз настойчивей.

Кто?

Мамонов сгорел от онкологии, мы собирали на лечение. Гаглоев разбился на машине. Лысенко погиб на второй чеченской. Радкевич умер от тромба, от пустяковой операции. А с Резником печальная история, у него был банк, его подставили и посадили по финансовой статье на два года. Через год, как выходить, убили на зоне, чтобы не болтал лишнего.

Евгений Николаевич выждал пару минут и спросил:

А Беспалов?

Беспалов жив-здоров, но у него своя тусовка. Он ничего не скажет.

Евгений Николаевич поразмыслил и, не найдя нужных фраз, тупо написал:

Спасибо.

Не за что, пиши. Я в отъезде, но, если что, пересечемся.

Евгений Николаевич отбил связь и зарычал от возмущения, гадая, что за безобразный шутник скрывается под Мишиным псевдонимом, но странный вечер не располагал к розыску.

 

Собирая разбитые надругательством мысли, он вернулся в темный холл. Горячечный шепот обжег его, Евгений Николаевич напрягся. Звук исходил из полуоткрытой двери в глубине, полускрытой кофейным аппаратом и хилой драценой в керамическом горшке. Необычность обстоятельств возбудила в Евгении Николаевиче любопытство, и он обострил слух. Приглушенный женский голос в отчаянии, с надрывом твердил, как заведенный: «Юра, не надо, Юра, я прошу, успокойся пожалуйста, не надо».

Потом кто-то выскочил и пролетел по холлу, никого не замечая, а Евгений Николаевич, отпрянув в тень, только по затылку, принявшему свет на крыльце, через дверное стекло узнал администратора, с которым сегодня повздорил.

За ним выскочила девушка из команды, обслуживающей конференцию. На ней не было лица, и Евгений Николаевич, который видел ее с дежурной напомаженной улыбкой, с трудом узнал ее сейчас.

— Юра! — крикнула она вслед администратору. — Если ты что-нибудь с собой сделаешь, я не буду жить, слышишь?

Юра ничего не слышал. Девушка со стоном метнулась обратно в комнатушку, а Евгений Николаевич, обожженный этим неуместным для сонного отеля горем, растерялся. Потом вернулся на крыльцо и спустился по лестнице, следуя за пропавшим в темноте Юрой. Недоумевая, с чего тот ударился в подобный психоз, он мнил себя отчасти виноватым без вины. Ноги вынесли его из ворот к фонарям асфальтового подъезда, от которого ныряла по склону гиблая дорожка. На ее колдобистой глине Евгений Николаевич остановился, как перед прыжком с вышки, но разглядел внизу, в темноте, мелькающий змеистой траекторией фонарик. Евгений Николаевич тоже засветил телефон и, борясь с опаской, словно высаженный на необитаемый остров, стал спускаться к реке.

В его мозгу возник человек, подаривший ему яблоко, с тягучими сентенциями: «Не надо… у нас топятся». Холод, темнота, дикость места, риск поскользнуться на крутой дорожке взвинтили нервы Евгения Николаевича до предела, и он, преследуя мечущийся огонек, уже уверился, что спасает несимпатичного ему Юру от суицида, чем бы тот ни вызывался.

Разговор о Тае еще вертелся на языке, и Евгений Николаевич затвердил выспренно: хотя бы этого спасу… хотя бы этого.

Фонарик замер. Преследуя его, Евгений Николаевич вылетел на песок и даже в темноте узнал площадку, на которой был сегодня: берег, ивы, поваленное дерево, трепетная черная дыра Оки.

Юра обернулся и, увидев его искаженное лицо, Евгений Николаевич осознал, что ввязался в безрассудную проделку, которая неизвестно чем обернется.

— Послушай, — проговорил он примирительно. — Что ты задумал, дурак?

Юра отвернулся.

— Отстаньте, — проговорил он безжизненным голосом. — Сделали свое, отстаньте.

— Господи, что за поколение, — выдохнул Евгений Николаевич. — Теп­личные цветочки. Напортачил, и с больной головы на здоровую, чертова снежинка. Что ж вы такие хрупкие, что тронь и рассыплется. Нет, мы были закаленные. Брось дурить, идем отсюда.

Юра стоял, не поворачиваясь. Евгений Николаевич видел только абрис его вялой фигуры с расслабленными плечами.

— Что вы знаете, — прошептал Юра жалобно.

— Конечно, у вас бездны смыслов, — усмехнулся Евгений Николаевич глумливо. — Мы в свое время выходили под танки, сегодня юбилей. Свергали правительства, а вы не справляетесь с легким стрессом. — Он рассердился. — Отойди от воды, что я за тобой бегаю? Да задерись ты конем, сейчас уйду.

Юра опустил голову, и Евгений Николаевич ощутил в его молчании что-то упрямое, ожесточенное.

— Знаешь, — проговорил он внезапно, словно самому себе. — Не надо совершать того, что не исправить. У меня была девушка. Она покончила с собой. И ничего, ничего не сделаешь с этим фактом. Нет вариантов. Будь она жива... а так ни одного.

Юра, почти утонувший во мраке, еле заметно дрогнул и обернулся. Евгений Николаевич ощутил на себе взгляд его остановленных глаз, подразумеваемых в темноте, хотя на деле он никаких глаз не видел.

— Вы ее не спасли, — прошелестел Юра. — А говорите, танки.

Евгений Николаевич опешил. Этот еле обозначенный взгляд магнетизировал его волшебным туманом, и на минуту необычная обстановка, скрытость реальности, на которую словно набросили попону, привели его к выводу, что он разговаривает с собой, с ипостасью своего другого «я».

— Ты меня знаешь? — спросил он пораженно.

Юра помолчал.

— Не знаю, — выдавил он. — Все очевидно.

Он подобрал телефон, и тусклый светлячок проследовал мимо Евгения Николаевича в заросли бурьяна, облекающие склон. Оставшись в одиночестве, Евгений Николаевич содрогнулся и проводил глазами дробный блик, ползущий вверх по откосу.

Он стоял, недоумевая. Почему этот Юра из-за ничтожной малости полез головой в омут? Почему человек с яблоком следил за ним, предостерегая от беды? Что за зловещее место? Чей это отель, и кто наводит ужас на округу?

До его пробужденного слуха донеслись крики сверху.

— Рыжов! — разорялись его одноклассники. — Ау! Куда ты делся, твою мать!

Евгений Николаевич сопоставил эти азартные вопли и их истошную материальность с вестью от якобы покойного Миши, кто бы ни скрывался за этим псевдонимом, и усмехнулся. Получалось, что он угодил в потайной закоулок мироздания, где собрались сущности сомнительного статуса: то ли покойники, то ли нет.

Он решил воспользоваться моментом и попытать счастья.

— Тая, — позвал он. — Ты здесь?

Он внимал безмолвию сырого берега, гасившего звуки, силясь вычленить в лиственном ропоте даже не шорохи, а тени шорохов, но ничего не улавливал, кроме громогласных кликов своих приятелей.

То ли она была безнадежно, бесспорно мертва. То ли — эта фантастическая мысль, придя на мгновение, развеселила его — напротив, жива.

— Ау! — крикнул он, отчаявшись. — Здесь я.

Взбираться обратно было проще, светлый ориентир отеля висел у него над головой.

— Ищу вас! — ответил он, когда во дворе на него набросились возмущенные следопыты. — Сами провалились как сквозь землю.

— Ты, Рыжов, осторожнее, — посоветовал Станислав иронично. — Не отбивайся от стаи. Это тебе не Москва, насуют в рыло только так.

Когда они топтались на крыльце, у Евгения Николаевича вырвалось:

— Здесь будто воронка… портал в неизвестность.

— Точно сказал, — отозвался Лев с охотой. — Я говорил Радкевичу, что почувствовал ночью, когда мы сидели на каком-то металлоломе… по-моему, двадцатого. Единство со вселенной… и тебя втягивает… в вечность.

Евгению Николаевичу показалось, что он всхлипнул.

— Никогда больше, никогда!

— В жизни пара-тройка счастливых мгновений, — резюмировал Роман мрачно. — Одно пережил, уже неплохо.

 

Одноклассники вернулись в кабинет, расселись по местам и продолжили разговор, прерванный, как понял Евгений Николаевич, его поисками.

— Не помню, как мы встретились, — сказал Станислав. — Как попали к тетке.

— Просто, — ответил Роман. — Я двадцатого наткнулся на этих кентов, Мамонова с Радкевичем, и привел их на квартиру. Остальным я позвонил — Жеке, Борьке и Стасу. В смысле, позвонил им домой и оставил теткин адрес: мол, если ваши придурки шляются у Дома Правительства, передайте, чтобы шли на хазу.

— Это я нашел Рыжова! — похвастался Станислав. — Смотрю, стоит кодла доходяг — сбор блатных и шайка нищих — а какой-то хмырь читает курс молодого бойца, как вести себя в условиях городского боя. А эти кивают как умные.

— Этот деятель спросил: все служили в армии? — вспомнил Евгений Николаевич со смехом. — Все сказали: да, и я тоже. А даже военной кафедры еще не было, первый курс. Думаю: разоблачат самозванца… Кстати, был потрясающий дядька. Жаль, я потерял его из виду.

— Ты был самый фанатичный, — сказал Илья. — Не ночевал у тетки, зависал до талого.

— Зато вернулся домой двадцать второго утром, — сказал Евгений Николаевич, нащупывая блаженную патоку прошлого, словно начинку раскушенной конфеты. — И свалился замертво. Проспал, по-моему, сутки.

— А я двадцать второго прошел с колонной по Калининскому, от Белого дома до Манежа, — мечтательно вспомнил Лев. — Было людское море.

— С трехцветным флагом? — поинтересовался Станислав.

— Нет, флага не помню, — сказал Лев. — Помню, что когда шли мимо генштаба на Арбатской, толпа скандировала «По-зор! По-зор!»... Как зачем? За танки.

Борис немигающими глазами уставился на этикетку, высматривая в ее прихотливой типографской вязи что-то, чего быть не могло.

— Сейчас смешно, — проговорил он. — Всё эти горе-диктаторы делали правой ногой через левое ухо. А как правильно, нам показали в девяносто третьем, в тех же декорациях: выкатить танки на Калининский мост и врезать по дому прямой наводкой.

— Не забывай, там были люди, — возразил Роман. — Кодла зайцев может все. Пришлось бы утюжить толпу, как на Тяньаньмэне. Еще останавливали троллейбусы, перегораживали проезжую часть.

— Не надо утюжить толпу! — возразил Борис. — Девяносто девять процентов исчезло бы после первого выстрела. Главное, чтобы не подавили друг друга, но Калининский проспект широкий. А чтобы не подходили близко, время от времени давать пару очередей в воздух. Куда бы полезли эти бабки с пирожками? И толпа собралась позже, а танки вошли в Москву ранним утром. Ставь, где хочешь, бери любое здание голыми руками, Останкино же взяли. И на Калининском они стояли в начале, перегораживали проход. Улица Горького вообще была открыта, по ней шлялись стадами, техника стояла внизу, у Манежа. Все это тайны мадридского двора, многоходовки, а ты потом разбирайся, отчего у тебя малиновая косточка во рту. Очередной горбачевский взбрык.

— А что мог Горбачев? — обиженно возразил Лев. — Он был один среди свиных рыл. Просто не справился.

— Не справился, — хмыкнул Роман. — В восемьдесят пятом в его руках была половина мира. А в девяносто первом — контракт на рекламу пиццы и приварок на молочишко, о котором мы никогда не узнаем. Вопрос, как он служил в очистке, остается на совести бывшей сверхдержавы.

— Легко говорить, — проговорил Лев срывающимся голосом. — Ты не понимаешь, какое великое мужество — взять на себя непосильную задачу, разгрести авгиевы конюшни. Он переоценил наш народ.

— Не понимаю, — возразил Борис ядовито. — Я его слушал пять лет кряду. Ты тоже, его слушали все. Хоть раз слышал от него что-то человеческое, умное — если вынести спичрайтеров за скобки? Трепло и интриган, фамильярный до омерзения. Он даже не удосужился выучить русский язык. Актеры учат, а глава страны не снизошел.

— Это была публичная сторона, — запротестовал Лев. — Маска.

— Маска есть суть человека, — отрезал Борис. — Его нутро. Тогда, как сказал классик, любой поросенок тебе скажет, что только поросячьими духами прыскается.

— Братия из Белого дома была на контакте, — пробасил Илья примирительно, — На любой свист кто-то выходил, митинговал… работал с людьми. А коммунисты, как всегда, показали народу пятую точку. Сидят с кривыми рожами: «Мы знаем, как надо, а вы быдло». И можно прикрываться любыми благими целями, так не получится. Она с самого начала так сказала.

— Кто? — спросил Роман, постукивая по подлокотнику длинными пальцами.

— Регина, — ответил Илья, и его смущенный тон прозвучал так курьезно, что до Евгения Николаевича наконец доехало именное несоответствие.

Возникла пауза, исполненная неведомого смысла, и на мгновение Евгений Николаевич выпал из беседы. Он уже понял, что не угомонится, пока не выяснит до конца, что случилось с Таей. Мысленная лихорадка рисовала ему чудовищные догадки, одна хуже другой.

Он с горечью вспомнил, что у Белого дома его сверлила упорная мысль: станет ли Тая скорбеть, если его убьют? Оплачет ли его смерть? Как скоро выйдет замуж? Он даже перебрал ее знакомых, пытая судьбу, кто станет тем счастливцем. Друг семьи? Однокурсник? Влияния Таиного отца не хватило на институт первого ряда, и Тая постигала дизайнерское искусство в крепком середнячке, где мужской пол представляли целевые кадры из провинции, определенные родным заводом к карьерному росту. Представляя рядом с Таей такого простецкого крепыша, Евгений Николаевич отчаянно страдал, жалея себя.

Действительность оказалась неожиданней и печальнее.

Вздохнув, он нехотя вернулся к разговору. Ромину тетку он помнил смутно и спросил больше для проформы.

— Почему вы зовете ее Региной? Мне казалось, что она Марина.

 

Несколько пар глаз с разных концов комнаты обратились к нему с таким страстным накалом, что он поежился.

— Ты не видел Регину? — спросил Лев, и Борис презрительно присвистнул. — Ну, друг… промухал самое интересное.

— Нечего, Рыжов, слоняться со смутьянами, — хмыкнул Станислав. — Вся жизнь пройдет мимо. Это бренди? Не люблю испанское.

В другое время Евгений Николаевич пропустил бы таинственную Регину мимо ушей, но сегодня из бесед всплывал концентрат открытий, задевавших его за живое.

— Расскажите, — потребовал он нетерпеливо.

Приятели завращали глазами, переглядываясь с подозрительной истовостью, словно незнакомое имя связывалось с миром, доступным лишь для них. Потом Лев спросил с глуповатым видом:

— А мы не рассказывали? Кто ее увидел первый — Рома, ты?

— Я, — проговорил Борис глухо. — Позвонили в дверь, я пошел открывать. Подумал, кто-то явился в сортир. Открыл дверь, и меня пробило, я не ожидал. Как электрический разряд. Она сбросила капюшон, и все сложилось в одно — экзотический плащ, серые глаза, светлые волосы пучком, квадратная челюсть, брюки клеш, туфли с пряжками… потом я туфли с пряжками держал за фетиш, честное слово. У нее были резкие духи, или вонючие сигареты, или все вместе, я не понял. Она поперла в квартиру, и я шуганулся в сторону.

— Где Марина? — спросила она, не глядя на меня.

Ромина тетка была на работе, я попытался что-то объяснить, но она шла вперед как ледокол. Шагами командора... стуча копытами. Я не говорил, куда идти, она сама нашла дорогу.

— Может, бывала, — вставил Роман. — Тетка получила комнату от райкома партии — работала по выходным то ли дежурным, то ли общественным помощником. Знала начальство и их жен, они могли знать ее.

— Она запалила сигарету, — продолжал Борис. — На ходу. И влетела в комнату, пуская дым.

— Как пушечное ядро, — подтвердил Роман. — Прожгла нас взглядом и спросила:

— Где хозяйка?

Я сказал:

— Я за нее… племянник.

Она задержалась на мне глазами. Прошла, села на стул, закинула ногу на ногу, завернулась в плащ, посмотрела уже с удивлением, и я допетрил, что не предложил ей сесть. Это ее удивило. Я что-то проблеял, мол, садитесь.

— Уже, пентюх, — сказала она, затянулась, откинула голову, и струя дыма выстрелила в люстру, как из пасти дракона. Потом сказала:

— Какой бардак. Я замерзла и голодная. Согрей чаю и дай мне что-нибудь.

Я снова заблеял:

— Понимаете… я не знаю…

Я не знал, где теткин холодильник и теткин стол. На их коммунальной кухне было штук десять столов. Я подумал, если ошибусь, будет скандал.

Она снова подняла голову и изумилась до глубины души.

— Кто тебя воспитывал, недомерок? — воскликнула она. — Позвони тетке и скажи, что пришла Регина.

Она снова всех прожгла, перебрала и остановилась на Юльке. Юльку вы помните? У нее опыт выживания с рабочей окраины был на лице крупными буквами.

— Как тебя зовут? — спросила она.

В разговор снова вклинился Борис.

— Юлька была баба ершистая, — сказал он. — Я ждал, что она начнет фордыбачить, но она только пискнула.

Регина велела:

— Будь добра, завари мне чаю.

Роман продолжил:

— Ее голос помягчел, но все равно звучал приказом. Юлька как кролик, загипнотизированный удавом, отправилась выполнять. Потом я узнал, что она поступила логично: поймала дядю Васю-таксиста, и он все ей показал.

Кто-то из нас догадался подставить ей пепельницу. Я знал, что в теткиной комнате не курили, но не возражал. Она раздавила сигарету и сбросила плащ — эффектно, однако не на пол. Подразумевалось, что кто-то его галантно подхватит, но она уже поняла, что мы дремучие лапти и далеки от этикета. Накинула его на стул и продефилировала в кухню. Там села и, пока Юлька орудовала чайником, закурила снова. Вылез дядя Вася и прогавкал:

— Мадам, здесь не курят.

Она только выпустила дым.

— Лучше курить, — сказала она, — чем нюхать ваше амбре. Стыдно жить в таком дерьме, уважаемый.

Дядя Вася работал с людьми, за словом в карман не лез, но тут сник и провалился, как сквозь землю. А Регина сморщила нос и пожаловалась:

— Такое столпотворение чревато гриппом, оспой, холерой... вшами наконец. Надеюсь, в этой берлоге нет тараканов?

С тараканами там был порядок, ядреные, но я не стал заострять. Она достала из сумки приемник, поставила на стол, включила. Там была хриплая трансляция — она свистела и сипела на все лады, сигнал глушили. Юлька налила ей чай, она обняла чашку и стала греть пальцы. Пыталась слушать радио, но тут вылез отставной полковник Даниил Аркадьевич. Этакая древняя мумия, сталинский сокол, почетный сотрудник МВД. У меня при нем сердце ушло в пятки. Посмотрел желтыми немигающими глазами и сказал:

— Это вражеское радио.

Она отрезала:

— Это радио вменяемое, в отличие от вас. Лучше уйдите, — повернулась к нам и закричала: — Почему все такое идиоты?

Я думал, он ее разделает, как бог черепаху. Он там строил всю квартиру: «Равняйсь! Смирно! Кругом!» Но он пожевал губами и сказал:

— Надо задернуть занавески. Огонек сигареты хорошая цель. Могут стрелять с крыши напротив.

Она подошла к окну и сказала Борьке:

— Дед прав. Задерни.

Она напоминала змею. Не внешне, а повадкой, чем-то неуловимым — упругая… сильная… инородная. Свет на этой кухне был как в морге. Она допила чай и сказала мне:

— Где телефон, проводи.

Телефон стоял на видном месте в коридоре, но ей требовался эскорт. Я довел ее до аппарата, она набрала номер и заголосила:

— Надя? Кто это? Где Виктор Сергеевич? Найдите, у него дома беременная жена себе места не находит. Что значит не знаю? Представьтесь!

Видимо, ее послали к чертовой матери, и ее голос зазвенел железом:

— Молодой человек, — отчеканила она. — Вы всего лишь на службе. Пока нет опасности, я нахожусь рядом с вашим Белым домом и вижу только массовый психоз. Найдите Виктора Сергеевича, он мне нужен срочно!

Там швырнули трубку. Она выхватила из кармана книжечку с золотым обрезом, открыла разворот.

— Диктуй, — сказала она. — Тут темно.

Я начал диктовать ей телефоны. Некоторые были помечены именами и отчествами, известными на всю страну, но она беседовала с их владельцами запросто. В лучшем случае, с оттенком пиетета. С кем-то делилась пространно:

— Наталья извелась, она на пятом месяце. Я хотела отправить ее в санаторий, пока это безумие закончится, но она ни в какую. Вы же знаете, какая она декабристка, для нее Витюша — свет в окне. Надо, чтобы ему передали телефон, пусть перезвонит… обязательно перезвонит.

На крик приперлась Мария Ивановна, тоже не дура поскандалить. Мол, захватчики присвоили средство связи.

— Живем как на вулкане, — проквакала она. — Власть меняется, родные волнуются, а какая-то шалава прилипла к трубке.

Регина отрезала:

— Вам не нужен телефон, вы не рискуете. Что вам за разница, кто правит страной.

В общем, Мария Ивановна отправилась в то же пешее путешествие, что и дядя Вася, а Регина продолжала названивать. Она продиктовала теткин телефон доброй дюжине абонентов. Насколько я понял, ее зять находился в Белом доме. Кем он там числился, бог весть. Какой-нибудь младший клерк при депутате. Я чинно предложил:

— Хотите, отведу туда… вас, наверное, пустят внутрь.

Лучше б я помолчал. Она облила меня презрением:

— Что я, идиотка лезть под пули? Хватит в семье одного камикадзе.

Она исчерпала список, выхватила у меня книжку. И как-то гибко обернулась… как медицинская змея на чаше.

— Что стоишь? — бросила она. — Иди защищай демократию. На другое ты не годен.

Звучало обидно, честно говоря. Самое поганое, что я сказал: «Ну и ладно». Зачем, не знаю. Она повернулась, застучала каблуками и словно вильнула хвостом... а я отбыл по назначению.

— Она тебя шпыняла, — подхватил Лев, радуясь, что в кои-то веки шпыняли не его. — Сразу невзлюбила. Чем ты ей не приглянулся?

Роман кивнул, помолчал со странным значением и отрывисто проговорил:

— Да. Не знаю.

— Я был на кухне, когда Юлька убирала посуду, — продолжал Лев. — Регина ворвалась, распахнула холодильник и изрекла:

— Боже… людям, которые едят такое, должно быть все равно, кто у власти.

Там в холодильнике повесилась мышь. Регина брезгливо пощупала одинокую сосиску и заявила:

— Отстаивать демократию вы можете, а накормить себя не в состоянии? Это мужчины? Надежда и опора новой России?

Пока я мялся, она выдала директиву:

— Купи продуктов. Не вздумай в сельпо за углом, иди в нормальный магазин. И побольше, чтобы не толкаться над кастрюлей.

Она вдруг посмотрела на меня особо, как на равного. Подняла самооценку. Мне накануне тоже подняли, когда с помпой вручили какую-то палку и я защищал митинг. Ходил, гордился собой. И она добавила, будто оценила… выделила.

Я пошел. Как по команде. И в коридоре понял, что денег нет ни копейки. Откуда у меня деньги? Я еще накануне купил кроссовки. Позор страшный. Просить у нее было как-то не в масть, она бы и не дала. Я топал, чтобы уйти прочь и не срамиться, но тут меня озарила идея. Я дернул какую-то дверь, она открылась. Кажется, дверь соседа, который отбыл в наркологическую. Он так спешил, что ее не захлопнул. Я грезил как во сне. Зашел в комнату, защелкнул замок и стал обшаривать его гарнитуры. Сказать правду, фронт работ был невелик. Я никогда не ввязывался в такую авантюру. «Три мушкетера» наяву… но мне казалось море по колено. Я был всемогущ. Если я не испугался танков, что мне какой-то сосед. Деньги у него были в предсказуемом месте, в серванте, в коробке из-под конфет. Там был ворох купюр, но я, конечно, взял не все. Кажется, две сотни — подумал, хватит. Я взял их, словно играл чужую роль. Вышел, захлопнул дверь и поскакал на Калининский.

— Вот кто обнес соседа, — оживился Борис. — Знаешь, что он паровым катком наезжал на Ромину тетку: ты пустила саранчу, тебе платить, иначе напишу заяву. Я ему сказал: менты пробьют, что ты две недели был в алкашке, а мы подтвердим, что накануне ты две недели квасил, как не в себя, и не контролировал действия.

Лев ухмыльнулся, как добродушный упырь.

— Я боялся оскандалиться, — продолжал он. — Не знал, как покупают продукты для хозяйства… и какие.

— Когда ты отбыл, — вспомнил Борис, — она подошла к Юльке, обняла ее и проговорила: — Давай пошепчемся.

Юлька ей понравилась, что ли. Они пошушукались в коридоре, и Юлька исчезла. Уцепилась за чуваков, которые явились в туалет. Я обозлился, спросил:

— Что вы ей сказали?

Она закурила, смяла пустую пачку, прошлась по комнате. Курила как фабричная труба. И бросила через губу:

— Чтобы она не тратила на тебя время. Молодые игрища — хорошо, но надо включать ум.

Я разозлился сильнее, но не драться же с ней. И сказал… развязно, на «ты»:

— Может, расчищаешь поляну? Устраняешь конкуренток? Озвучь, чего ломаться.

Это было чудовищно грубо, я не узнавал себя. Но мне так нравилось хамить этой возрастной холеной стерве. Балдеж... я мнил себя мачо.

Думал, она меня отхлещет. Но она расхохоталась. С ней многие так говорили, не я один. Это была провокаторша высокой марки.

— Не обольщайся, — сказала она жестко. — И посмотрись в зеркало. Ты годишься таскать тяжести как мускульная сила. Сопливый амбал.

Она не оскорбляла, она так думала. Я наблюдал ее несколько часов и понял, что она не врет. Не снисходит до вранья. Обалденная баба, вечный бой.

Мы схлеснулись, и она стала равной, почти доступной. Показала, что есть шанс. Дразнить умела как никто. Я бы ей наговорил черт-те чего, но кто-то позвал ее к телефону. Кажется, Даниил Аркадьевич… он к ней проникся. Или почуял начальство. Свое начальство. Мы-то его начальства, слава богу, не знали и не нюхали.

Позвонил ее зять из Белого дома, и она заставила его записать теткин адрес.

— Витя, я тебя жду! — кричала она. — Никуда не ухожу! Если начнется, бегом сюда, понял? По квартирам не пойдут!

Она повторила адрес раз двадцать, а я, вместо того, чтобы идти на площадь, метался по комнате, как шальной. Потом Мамонов припер фураж, и процесс пошел без меня.

— Он приволок гору, — вступил Илья, скорчив гримасу. — С соседом я не догадался, подумал, он ограбил магазин. Регина посмотрела, потыкала пальцем в упаковки. На ней был перстень с синим камнем, он закрывал фалангу и блестел как елочная игрушка. Я выставился на него, а она рассердилась:

— Что с этим делать? — закричала она. — Вы издеваетесь?

Я сказал:

— Хотите, испеку оладьи?

Она выкатила глаза и посмотрела на меня, как на морское чудо.

— Ну дерзай, — проговорила она.

И уселась смотреть, как я колдую. Не поверила, что буду печь, боялась обмана. А я умею готовить, натаскивали с детства, бабушек не было. Я умел и сварить суп, и пожарить курицу. А самое простое оладьи. Берешь что попало, добавляешь муку, мешаешь и печешь — все. Мука у Роминой тетки была. Сколько я склеил девок на этих оладьях! Говоришь: зайдем ко мне, выпьем чаю, я испеку оладьи — она летит, как мотылек на свечу. Я тупо натер на терке колбасу, высыпал в тесто, сварил яйца, сделал сырный салат. Колбасные оладьи с сырным салатом неплохи по любым меркам, особенно свежие, а она была голодная. Я церемонно поднес ей порцию на блюдце. Как она ела! Я такое видел в фильмах, и не в наших. Когда героиня ведет застольную беседу и попутно ест, а ты этого не замечаешь. Я ее зауважал, ей-богу.

За оладьями она подобрела и заговорила человеческим голосом.

— Учишься в заборостроительном? — спросила она благосклонно.

То ли она угадала, то ли сказала в нарицательном смысле. То ли профиль ВУЗа значился у меня на морде.

— Уверен, что это твое? — продолжала она озабоченно. — Там чего-то добьешься только через партию, но с партией сейчас раздрай. Всегда будешь таким… — она обвела глазами их преисподнюю, называемую кухней, — удобрением. Защищать свободу для других. Может, лучше в повара? Подумай, это Москва. Если смышленый, приткнешься к нужному человеку.

Я оскорбился до печенок, но достойные слова застряли у меня в глотке. Что бы я ей объяснил? Она не понимала порядочного языка.

— Ваш Витя тоже защищает свободу, — сказал я язвительно.

Она пожала плечами.

— Не сравнивай, — протянула она. — Витя пашет на семью. Работа опасная, да. Скажу больше, она еще опаснее, когда в стране спокойно. Но Витя проходит по другой категории, по другой цене. Если хочешь чего-то добиться в жизни, держись за правильных людей. За выгодополучателей катавасии.

Я посмотрел на нее, и мне стало противно. Как в душу плюнула… опустила между делом. Я бывал бесчувственным, советские люди были циничными тварями, ни во что не верящими, но не сейчас, не в такую минуту, не до такой степени.

— Вы знаете выгодополучателей? — сказал я ядовито.

Она рассмеялась.

— Страна непуганых идиотов, — проговорила она. — Кто же задает такие вопросы.

Я ее стремался — видел, что отвратная баба. Ждал, когда она налопается и уберется, но она решила взять меня под крыло. Развалилась, отставила ручку с ноготками и принялась разглагольствовать... впилась как пиявка. Снизошла. Долго, старательно разжевывала мне катехизис карьериста и мое место в пищевой цепочке. И было видно, как любуется собой. Считает себя самой умной, самой неотразимой... лезла из кожи вон. Я не знал, как от нее отделаться, послать к свиньям... одно дело, когда выносит мозги убогая Ива в костюме фабрики имени Дзержинского, и другое, когда роскошная баба, воплощение успеха... и без нее было тревожно... я еле закончил готовку и выкатился в пень. Хоть под танки, хоть к черту на рога. Я не рвался в пекло, не Рыжов с его либерализмом головного мозга… на фиг, на фиг, закричали пьяные гости… но после ее поганой философии оставалось пойти и удавиться. У меня ушел весь энтузиазм... жестоко совать чистого ребенка башкой в унитаз. Интересно, где она теперь, наверняка миллионерша.

Он прервался и потом продолжил:

— Я долго вспоминал ее урок. Жизнь длинная... когда швах, невольно думал: как бы эта выкрутилась. Помогало... иногда. Всплывало: приткнуться к нужному человеку.

— И ты приткнулся к Цаплину, — прокомментировал Станислав. — Правильно, он был под руками. За кого еще держаться.

Илья подскочил.

— За Цаплина нельзя было держаться, — возразил он. — Цаплин был опасный псих и маньяк, без прогноза. Человек-эстрада, только по уши в крови… просто так получилось. — Он погрустнел и добавил: — Хорошо, я не полез в тоннель. Что у вас происходило, я не знал.

— А у нас таки да, — пропел Станислав с издевкой. — Пришла Ромина тетка, мы сожрали оладьи, стали устраиваться на ночь. Тетка на кровати, мы вповалку на полу. Но встал вопрос, куда девать Регину. Ромина тетка уступила бы ей кровать, но Регина скорчила морду ящиком: я посижу, не беспокойтесь. Гнушалась ночевать с малолетними придурками. Уселась в кухне как великомученица. Вид страдальческий, жалко смотреть. Курила без остановки, дым коромыслом. И все слушала, слушала, слушала свой дурацкий приемник, забугорные голоса. А там скорбные контральто: Лелик, все пропало, гипс снимают, клиент уезжает. Нагнали шороху, я уже подумывал, как отмазываться от участия, и что говорить товарищу майору. Но Ромина тетка это увидела, пометалась и достала ключ от другой комнаты. Она там поливала цветы, пока соседи были в отпуске. Нас не пускала, как козлов в огород, а Регина была другой коленкор. Лысенко пошел двигать диван.

Он выразительно посмотрел на Бориса. Тот после паузы поднял голову и проговорил:

— Юлька раздергала мне нервы. И Регина задела за живое… и эта обстановка, путч, танки, все через край... выпадение из нормы. Я передвинул чертов диван и замешкался. Без задней мысли… наверное. Марина принесла ей белье, она расстелила простыню. Аккуратненько, брезгуя несвежей обивкой, а одеяло в пододеяльник не заправила. Может, не умела? Я не думал, что в советской стране остались белоручки. Пока она возилась, я стоял. Она подняла на меня голову и процедила:

— Что пускаешь слюни? Пошел вон.

Сказала, как ударила, она реально била током. А между нами уже была ниточка, я сказал:

— Не надо так со мной разговаривать.

Она издевательски протянула:

— Чтооо? Какой апломб.

Я отбросил ее на диван, мы стали бороться, и я твердил:

— Слышишь, сука, дрянь? Не надо так со мной разговаривать.

Заори она, я бы, конечно, дал деру. Я и не сомневался, что заорет. Голос как паровозная сирена, могла оглушить. Но она не издала ни звука. Она билась, вырывалась, брыкалась, но не пикнула. Рома подметил в ней змею, и точно — она извивалась как гигантская змея, анаконда. Пластичная, сильная. Она бы придушила меня влегкую, если б захотела. Я бы сам мог ее убить, мне было в кайф. Я.… но ладно. Когда потом читал про рептилий, учитывал собственный навык… ей-богу, что-то в этом есть. И даже такой дурак, как я, сообразил, что это для нее стандарт. Она к нему привыкла, как к женским будням. Строгий алгоритм, я вообще не понял, кто из нас кого. Возбуждала дико. У нее были заточенные когти, один она сломала в драке, у меня царапина потом не заживала… я и мазал, и прижигал. И очень берегла прикид, не пострадала ни одна тряпка. Ее запах стоял у меня в ноздрях, я вздрагивал в транспорте, когда натыкался на похожий. Разбили вазу… я соседям возместил.

— Как инфернально, — хмыкнул Лев. — Да вы миловались до утра.

Борис покачал головой.

— Я сразу ушел, — сказал он. — Просидел всю ночь на кухне. Промыл царапину под краном — ей-богу, был порез, как ножом. Зверски устал, но спать не мог. В голову лезла всякая хрень. Марина, когда я приходил, не говорила мне ни слова. Она вообще молчала про Регину. И я молчал… боялся.

— Для прожженой бестии это так, эпизод. — Лев масляно улыбнулся. — Если там ведро летит со свистом... проза жизни.

— Конечно. — Борис посмотрел на Станислава. — Только она заказала меня Резнику. Что глядишь, я знаю. Сказала ему: будь рядом и, когда начнется, пристрой его под гусеницы или под обстрел. Хорошо, не началось. А этот деятель взял задаток… сколько ты за меня срубил? Рублей пятьсот, добытчик?

— Чего не развести на бабки, — заартачился Станислав. — Я же не всерьез.

— Только ты от меня не отходил все утро! — возмутился Борис. — Пристал как банный лист. Я по наивности не понял — чего он хлопочет, как будто на него соли насыпали? Он меня тянул в самую гущу: пойдем туда, пойдем сюда.

Станислав сделал обиженную мину, но ничего не сказал. Борис продолжал:

— Я задремал. Меня разбудила соседка — загремела посудой ни свет ни заря. Ей надо было на завод. Спросонья вылезла в комбинации. Увидела меня, сказала:

— Слышал? Ребят убили.

Я слышал, радио бубнило в мозг. Голоса, голоса, голоса. Даже подумал: не вас ли — но было, если честно, все равно. Потом звонок в дверь, я открыл. Там стоял молодой ферт… теперь понимаю, что молодой, но тогда он показался взрослым. Небритый, расхристанный, в мятом костюме, с красными глазами. Спросил:

— Здесь Регина Александровна?

Застучали копыта. Она крикнула «Витя!», бросилась ему на шею, и они начали целоваться. Это, я скажу, была картина, дас ист фантастиш. Я выпал в осадок, потом убрался. Хорош родимый зять. Он почти сразу ушел, что-то ей сказал — наверное, что все закончилось, — а она собралась и пропала, ни с кем не попрощалась.

— Столкнулась со мной в подъезде, — вставил Роман.

— Повезло, не угодил под каток! — оживился Лев. — Скажи спасибо, Гаглоев, что ты ей не приглянулся.

Роман прожевал ломтик лимона и сморщился.

— Не приглянулся, — согласился он с усмешкой. — Она остановила меня на лестнице и сказала: племянник, запомни — послезавтра приедешь в такое-то время по такому-то адресу. Научу тебя уму-разуму.

— Ты приехал? — пораженный Лев снова округлил глаза.

— Приехал, — кивнул Роман. — Это была чья-то дача. Побыл альфонсом на минималках… в смысле, за мелкий прайс. Между прочим, кстати — вспомни, какое наступило время. Почти полгода… такой стаж берется за три. Прожевала и выплюнула. Хотя она ко мне неплохо относилась, по-своему.

— Так кто бы говорил про роскошь! — воскликнул Илья. — Привык сам, а катишь на баб. Ты и прибежал к Цаплину, когда тебя сняли с довольствия.

— Вы все прибежали! — крикнул Роман. — Даже Мамонов, я знаю, лазил для него по архивам, выискивал родословную блудного папаши.

Все встрепенулись. Лев, подскочив в кресле, попытался что-то вставить, но Евгений Николаевич, утомленный этими нечистыми россказнями, перебил перепалку с чувством гадливости.

— Как умерла Тая? — спросил он. В мгновенном оцепенении, повисшем между одноклассниками, он пояснил: — Повесилась? Застрелилась? Я должен знать.

Его взгляд уперся в Андрея, но тот, играя отечными глазками, напоминающими свиные, наблюдал за сценой, как в театре.

Пауза стала тягостной. Наконец, Илья крутанул глобус и проговорил:

— Это спроси у Гаглоева.

— При чем тут я? — запротестовал Роман.

— Как при чем? — выдавил Илья. — Ты же ей принес таблетки.

Роман покачал головой.

— Извини, — возразил он. — Если каждого, кто жалуется на бессонницу, подозревать в сведении счетов с жизнью, надо отменять снотворные, психиатров и неврологов. Мало чем можно отравиться. Простым димедролом, он в больницах россыпью — сонный эффект, стоит копейки. Что димедрол, обычной солью. Съешь триста грамм и склеишь ласты. Она сказала: не могу спать, к Цаплину по ночам привозят девок, они орут, дай что-нибудь.

— Давал бы по одной, — вставил Борис. — Все равно не вылезал от Цап­лина.

— Потому что он отдавал концы, — объяснил Роман. — Хватался за любую соломинку, и за меня. Я дал ей банку феназепама, тут надо постараться.

Пока Евгений Николаевич обдумывал, что во фразе не так, его опередил Лев, невинно поинтересовавшись:

— Феназепам бывает в банках?

— В больнице все бывает, — отмахнулся Роман и, набычившись, рявкнул на Илью: — Ты там дневал и ночевал. Чуть в десны не целовался с любимым Цаплиным, потом прикинулся шлангом!..

— Да я!..

Пока они пререкались, Евгений Николаевич недоумевал, как много лет назад не разглядел в них перемен. Вернее, разглядел, но приписал другим причинам, не подозревая, что преображение бывает и в обратную сторону.

 

Был соблазн слушать про их похождения дальше, но Евгений Николаевич напрягся, возвращаясь к своим моральным тискам.

— Тихо, мужики, — цыкнул он, прерывая склоку. — Я про Таю, почему ее хоронили в закрытом гробу? Если все гладко — завещание, снотворное, по своей воле, то зачем? Гримеры в морге пришивают оторванную голову, как родную, и не осилили? С Цаплиным справились, а тут нет?

— С Цаплиным была жесть, — усмехнулся Станислав. — Он при жизни стал синий, как морской змей. Чистый Вий-поднимите-мне веки… хорошо, целоваться не было охотников. — Он осекся и добавил: — Рассказывают.

Что-то липкое, неискреннее зазвучало в его голосе. Евгений Николаевич обвел взглядом обращенные к нему лица. Эти некрасивые пожилые люди, давняя связь с которыми казалась мнимой, выглядели подделкой, даже не учитывая слова неизвестного абонента, прикинувшегося Мишей Городецким. Евгению Николаевичу стало противно, и сердечная боль навалилась на него с новой силой.

В какой-то временной точке они разошлись. У них было разное прошлое.

— Не компостируйте мозги, — выдавил он. — Что вы мне арапа заправляете? По-хорошему, надо возбуждать дело, опротестовывать завещание, проводить эксгумацию. Гроб был в два раза тяжелее, а вы молчите. Кто там с ней?

— Не вороши, Женя, — проговорил Борис веско. — Срок давности.

Евгений Николаевич помотал головой.

— Срок давности? По убийству?

— По завещанию точно. Вон юрист сидит, тебе скажет.

— Что ты возбудился? — квакнул Станислав. — Сто лет прошло, моча в голову ударила.

Роман фыркнул.

— Что даст эксгумация?

— Установить правду, — выговорил Евгений Николаевич. — И избавить от кадавра. С ней какой-то боец из бригады, тьфу. Или из другой бригады.

Он не знал, что на него нашло, если несколько лет он не вспоминал о Тае вообще, похоронив ее в недрах памяти и привязав груз, дабы не всплывала. И сейчас видел, что этот груз обернулся отягченным гробом и другими жуткими подробностями.

Боль стала нестерпимой. От откинулся на спинку кресла и прижал руку к груди. Испуганный Роман подскочил, и прочие тревожно зашевелились.

— Аптечка, — галдели они в беспорядке. — Далеко больница? Может, «скорую»… сюда ездят?

— Не надо, у меня с собой, — проговорил Роман. Он залез в сумку, достал пузырек и методично натряс капли в стакан с водой.

Евгений Николаевич, поморщившись, вдохнул резкий запах ментола и проглотил раствор. Одноклассники, подавшись к нему, бдительно сверлили его глазами.

— Все… — выдавил он через несколько минут. — Отпустило.

Роман отошел, сел на место, наклонился к сумке, и Евгению Николаевичу показалось, что он переглянулся со Станиславом.

— Скажи ему, — предложил Станислав неуверенно.

Это прозвучало так зловеще, что Евгений Николаевич скрючился в кресле. Роман осмотрел свои пальцы и тихо проговорил:

— Не надо вскрывать ее могилу, Рыжов. Найдешь бетонный столб.

Евгений Николаевич так удивился, что спросил только:

— Почему столб?

— Потому что у цаплинских корешей не было фантазии, — объяснил Роман. — Что нашли на ближней стройке, то запихали. И то сказать, у них хватало забот. Она не умерла, Женя. По крайней мере, тогда.

Он потянулся к очередной бутылке.

— Цаплин как-то позвал, — вымолвил он, застывая, как сомнамбула, и проговаривая слова в пространство. — Недели за три. Его тогда уже кололи всем подряд — антибиотики, гормоны, антидоты. Мне показалось, он был крепко не в себе. Токсикоз. Сказал мне: она вбила в голову, что уйдет со мной. Даже не назвал ее по имени — не Семеновна, не Тая… только «она». Вообще ее имя, кажется, застревало у него в глотке. Сказал: она не моя и не нужна мне там. Освобождаю, пусть радуется. Если дура, вернется к своему чудаку на другую букву… извини, он говорил про тебя. Если нет, поживет.

Коробясь под настойчивыми взглядами, то ли сочувственными, то ли осуждающими, Евгений Николаевич с горечью пробормотал.

— Она всегда была умная… отличница.

Параллельно с досадой от Таиного забвения он невольно порадовался, что она не явилась к нему — после трансформации горем, бандитами, смертным опытом.

— Сказал: она упрямая, не отступится, — продолжал Роман. — Попросит у тебя снотворное. Принеси ей что-нибудь, чем глушат психов, вроде галоперидола, чтобы задурило в овощ, но не до смерти. Озадачил, у меня свежий диплом, в психиатрии ни в зуб ногой. И смотри, говорит, накосячишь с дозировкой, Игорек тебя до леса не довезет, по дороге прикопает, у него больной вопрос. Был у него такой Игорь, правая рука — застенчивый двухметровый шкаф. Влюблен в нее был до поноса. Как-то подкатил к Цаплину: отпусти ее со мной. Цаплин чуть его не убил — вскочил, выдернул капельницу, упал, запутался в ней, только это и спасло.

Он быстро опрокинул рюмку.

— Я знаю, этот Игорь к ней приезжал, — сказал он. — Потом… месяца через два. Упал на колени, сказал: прости, Христа ради, хозяин велел. А за что прости? Странный.

— Где он? — спросил Евгений Николаевич.

Роман пожал плечами.

— Бог знает. Когда колесо истории в очередной раз со скрипом повернулось, цаплинскую бригаду по-тихому истребили, как клопов.

Евгений Николаевич вздохнул, переваривая услышанное.

— А завещание? — спросил он. — Кому все отошло?

Станислав, на которого посмотрели все, неохотно дернулся.

— Ей, — сказал он. — Под другой фамилией, она об этом не знала. Когда умер Цаплин, я приехал на следующий день. Привез нотариуса. Это был приказ Цаплина, он был хладнокровный, сволочь. Я бы перед смертью не заморачивался… или он ее вправду любил без дураков. Он заранее сказал: убеди как хочешь. Моих она спустит с лестницы, а ты из мирной жизни, она тебе доверяет. Нотариус ждал внизу. Я поднялся к ней, она разбирала бумаги, рвала… жгла фотографии. Я сказал, что Цаплин кого-то обидел, осталась родственница-инвалид, бедствует. Знаю, говорю, что ты задумала, разубеждать не буду — не имею права, и без толку. Она даже на меня не посмотрела. Я сказал: на тебе куча недвиги, и тебе все равно, отстегни сиротке, хоть компенсация. Звучало правдоподобно, Цаплин обижал многих, еще как. Она на минуту задумалась, потом кивнула, спросила: где подписать? Тогда я спустился вниз и отправил к ней нотариуса. У него был полный пакет документов. Потом я отвез его обратно.

— Ее новая фамилия? — встрепенулся Евгений Николаевич. — Имя?

Станислав усмехнулся и погрозил пальцем.

— Э, нет, Жека, — сказал он. — Не втягивай меня в бандитские разборки, я не знаю фамилии. Смысл был в том, что не знаю, потому отпущен на четыре стороны. Нотариус готовил документы, нотариус покупал ей паспорт, он по уши завязан, он за это бабки получал, а я не при делах. Мое было дело убедить, я и убедил.

— Что за нотариус? — спросил Евгений Николаевич. — Где он?

— В Израиле, — ответил Станислав. — По нему, Женя, я тоже не в курсе, да он, небось пять раз фамилию сменил, если живой: за такой бэкграунд не держатся и такое портфолио, как работа на Цаплина, не предъявляют. От лишних вопросов, знаешь ли, прямой убыток здоровью.

— И я не знаю ее имени, — добавил Роман. — Упреждая, Женя, твой следующий вопрос.

Он снова уставился невидящими глазами куда-то внутрь себя.

— Игорь позвонил мне ночью, — проговорил он медленно. — Сказал: приезжай. Я примчался на полупьяном леваке, он чуть не впечатался в столб. Внизу жуткие рыла. Я перепугался, что кончают свидетелей. Пришел Игорь, повел меня наверх. Очко играло: думаю, вдруг правда напутал с дозировкой? Не дай бог… Она устроилась на боку, словно приготовилась спать. Свернулась комочком. На ней было серое платье в клетку… помнишь, она любила клетку, носила на дискотеки. Юбку натянула на коленки. Записки не оставила… или Игорь взял ее на память. Я проверил пульс, дыхание. Ее даже до конца не отрубило, она шевелилась, но не соображала. С ментами они уже все оформили, и цаплинский прикормленный врач написал, что надо. Собственно, он, может, ее и не видел.

— Я говорил с тем ментом, — подтвердил Борис негромко.

— Мы ее вынесли, погрузили в тачку, — продолжал Роман. — Все делал Игорь, я следил за состоянием. Привезли в больницу, то есть в супер-пупер-коммерческую лавку, где изымут органы и не почешутся. Рыжов, не смотри на меня с укоризной, мы ее не оформляли, не называли фамилии, все было устроено раньше. Насколько я знаю, ее месяца два держали на нейролептиках, постепенно снижали дозу. — Он взял с тарелки сливу и с отсутствующим видом продолжил: — Я ж говорю, Цаплин стал отчасти человеком.

— Никем он не стал, — пробурчал Борис. — Глумился над ней по-черному. Просто он ее сломал и потерял интерес. Нашел другую забаву и провернул этот финт из издевательства, чтобы унизить. Мол, я подлец и дрянь, а ты возвышенная и правильная, но ты меня недостойна, живи с этим. А что это случайно оказалось к лучшему… а к лучшему ли, не знаем. Она ему тоже портить кровь умела, этого не отнять.

— Что потом? — негромко перебил его Евгений Николаевич. — Она уехала, куда?

— Стас же сказал, — проговорил Роман, смакуя коньяк. — Дальнейшее знание в мою опцию не входило. Возможно, есть где-нибудь городок у теплого моря, в городке есть улочка, на ней дом, где на окне треплется занавеска, а за занавеской влачит свои дни пожилая женщина, о которой информации ноль. Сразу говорю, Рыжов, это моя выдумка. Не хочется верить, что она стала жертвой мошенника или ломается уборщицей в забегаловке. Не придавай моим словам смысла.

Он хлопнул себя по карману.

— Что-то я много курю, — сказал он и встал.

Одноклассники, как по команде, потянулись на выход. Пока они толпились в дверях, Евгений Николаевич догнал Романа и спросил негромко:

— Ничего не хочешь мне сказать?

— В смысле? — округлил глаза Роман.

— Ты пластический хирург, — напомнил Евгений Николаевич. — Перекраиваешь лица. Как насчет Таи?

Роман удивленно покрутил головой.

— Моя специализация — перегородки, — сказал он. — У тебя, Жека, разыгралось воображение. Кто бы мне доверил живого человека? И для женщин это, знаешь ли, необязательно, у них мощный арсенал без хирургии. Ее нос был почти идеальный, вспомни, что бы я с ним сделал?

Евгений Николаевич напряг память и понял, что не помнит Таиного носа. Он вообще не помнил живую Таю. В его памяти упорно вставал фотографический отпечаток с какого-то школьного торжества, и ничего больше.

Роман оставил его и вышел в холл. Евгений Николаевич плелся за ним, как привязанный. У выхода Роман негромко засмеялся, уводя разговор в сторону.

— Как Андрюха держится, — проговорил он с издевательскими нотками в голосе. — Сильно сдал, но красавчик. Старается.

— Зачем он врет, — пробормотал Евгений Николаевич рассеянно. — Я знаю, он был у Дома Правительства. Видел его. Знаю, что он потерял Ленку на этом путче. Для него было непросто… я его потом долго с девушкой не видел.

Роман загадочно усмехнулся, и в полутьме холла эта усмешка показалась Евгению Николаевичу желчной.

— Проблема в том, — проговорил он, — что Андрюху с тех пор вообще никто с девушкой не видел.

— Не понял, — сказал Евгений Николаевич. — У него ведь жена.

Роман оскалил зубы.

— Что такое жена, — изрек он. — В далеких краях.

 

Перед Евгением Николаевичем возникла сцена, о которой он не рассказывал никому, считая ее видением, вызванным трехсуточной усталостью. Громада Белого дома, косой свет, фонари, доски и балки, ощерившиеся в небо, под ногами проволока и фанерные щепки. Медленный печальный флаг, вращая полотнище, упирается в зенит. К забору прицеплен бумажный триколор. В воздухе что-то страшное, напряженное. Всеобщая свалка дико злит. Уже понятно, что что при серьезной заварушке их передавят, как котят. И отчетливая мысль: неужели я это вижу в последний раз? Не может быть. Неужели я умру, умрут эти люди вокруг — парень в джинсовке, тетка с зонтиком и плакатом на шее, очкарик в кепке, пара, обнимающаяся у костра. Неужели этот день для всех последний? Кто-нибудь спасется… интересно, кто? — и Женя ловит себя на изучении соседей с этим тупым вопросом. Кому повезет? Толпу периодически заводят, по радио говорят, что в центре перестрелки, кто-то рядом кричит: «колонна на набережной!»

Ему невмоготу это накаленное ожидание, и он облегченно выдыхает: «началось». Кажется, где-то стреляют. Рассеянная толпа приходит в еле заметное движение, которое гаснет в тяжелой инерции.

Он был уверен, что всех убьют. Он устал, он твердит: хоть бы что-то случилось, хоть бы уже штурм. И тут его раскаленные мысли выдали образ, который Женя счел сперва фантомом. Он увидел Лену.

Он еле ее узнал, потому отчасти поверил в ее реальность. На ее усталом личике застыла тревога, походка стала угловатой, волосы обвисли сальными, мокрыми от дождя прядями. Она озиралась по сторонам, как загнанная. Пока нерасторопный Женя медлил, угрюмый бородач в клетчатой рубахе что-то ей сказал, показывая вверх, и через минуту, когда Женя отвлекся, Лена исчезла. Женя отправился ее искать, долго блуждал в фантастических декорациях и, наконец, увидел у подъезда. Он хотел подойти, но откуда-то вынырнул Андрей, и Женя замедлил шаг.

Они о чем-то говорили — взволнованно и резко. Потом, перед изумленным Женей, не поверившим своим глазам, Андрей с размаху ударил Лену по лицу. Девушка отскочила, закрылась руками и побрела прочь, пошатываясь, и, пока Женя следил за ее спиной, дрожащей от рыданий, Андрей снова исчез.

Евгений Николаевич насупился, восстанавливая давние тени и толкуя их задним числом, так что упустил Романа, который исчез за дверью. Евгений Николаевич хотел последовать за ним, но вдруг проникся стопроцентной уверенностью, что не найдет на улице ни Романа, ни прочих одноклассников. Не найдет, как не находил уже несколько раз. Он постоял перед стеклянной дверью, повернул обратно и побрел в ресторанный кабинет.

Андрей сидел за столом и протирал салфеткой яблоко, запятнанное паршой.

— Скажи, — обратился к нему Евгений Николаевич, которому надо было разрешить подозрения хотя бы в малости. — Это твое?

Он обвел глазами стены, мебель и потолок с подвешенными пластмассовыми цветами.

— Мое, — согласился Андрей невнятно. — Хотел продать, но все никак. — Он брезгливо дунул на сомнительный плод и надкусил, точно опаса­ясь сломать зубы. — Странные у Илюхи яблоки. Безвкусные. Где он их набрал?

Евгению Николаевичу было не до яблок. Он сел в кресло, почувствовав, как отложенное опьянение наваливается на него пудовым грузом, а руки, ноги и голова наливаются свинцом.

— Я не знал, — неверным языком проговорил он то ли Андрею, то ли абстрактному собеседнику. — Что она не убийца, роли не играло. Уже была трещина. Мы всегда разговаривали, все время разговаривали. Прошляешься полдня, вспоминаешь, о чем шла речь — да ни о чем. Цеплялись языками. А когда я отбил ее у Цаплина, было не то… ушло, надломилось, и говорить не о чем. Отношения изживают себя. Я не мог, но хоть бы ты ее подобрал.

Жующее лицо Андрея виделось ему через хмельной туман, то растекаясь, то искривляясь, словно в дефектном зеркале. Ему показалось, что одноклассник подмигнул, зловеще надломив бровь.

— Меня самого подобрали, — сказал он.

Евгений Николаевич откинул голову и опустил чугунные веки, проникаясь блаженством покоя. Его сознание тронул начальный сон, сначала робко, заслоняя явь пока полупрозрачной тенью. Сперва ему привиделось печальное кладбище с трущобными могилами, наползшими друг на друга. Угрюмый покосившийся крест из черного гранита, как олицетворенная безнадежность. Жуткое язычество бандитских мемориалов с увековеченными в камне персонажами, которые недостаток зодческого искусства превращает в адский бестиарий. Убогие детали прижизненного бытия, своеобразное идолопоклонство — цепи на бычьих шеях, «гайки» на кривых пальцах, «мерседесы» на заднем плане могильных памятников. Ухоженные участки перемежаются брошенными, затянутыми ржавой травой. Отвратительный сон пронзил Евгения Николаевича ужасом, но картинка поплыла, сменила краски, и в мыслях взмыл яркий летний день, обласканный морским бризом. Он увидел белую стену дома — лепной балкончик, пожарную лестницу, нахрапистые южные вывески. Игрушечные клумбы у двери, из которой ступает на улицу женщина в хлопчатобумажном платье. Ветер треплет седое каре ее тонких волос. Евгений Николаевич наблюдал, будто на экране, как женщина, чуть выворачивая пятки, спускается к набережной, садится на скамейку у фонтана и подставляет солнцу загорелое лицо. Передвигается в тень, которую сгущают над дорожкой вечнозеленые деревья, достает из плетеной корзины книгу и пакет любимых «коровок», нацепляет на идеальный нос очки. Евгений Николаевич смотрел, как она читает, как перелистывает страницы, как облизывает пальцы, и ликование, такое же, как на ступенях Белого дома, когда он услышал, что танки уходят, охватило его, и он впивался внутренним зрением в это воображаемое кино, отчаянно убеждая себя, что чудо есть.