Птица под снегопадом

Развивая Набокова

 

           За здоровье того,

           Кто «Что делать?» писал

           И кто жизнью своей

           Воплотил идеал.

                 Студенческая песня времён народников

 

…Теперь о старом арестанте,

чей опус не порос быльём.

Сидит в разорванном халате

на койке с продранным бельём.

Журнал дозволенный листая,

читает всякую муру.

А за окошком по двору

Трезорка гонит горностая.

Дух либерально-чистоплюйский

сквозит из приторных статей.

Он верит, что умрёт в Вилюйске,

откуда нет назад путей.

Уж закатать, так закатают!

Куда поближе бы… в Торжок!

Трезорка гонит горностая —

сейчас возьмёт в один прыжок.

Спасибо, хоть не ставят рамок,

не строг бревенчатый острог —

алыгвазил тюремный замок

не запирает на замок.

Гуляй себе — не бойся гнуса, —

в селенье около реки

дымят чувалами тунгусы

и войсковые казаки.

Жаль, что в окне стена сарая

и не видать, как у ворот

Трезорка треплет горностая,

ещё чуток — и задерёт.

 

*  *  *

 

Пса прогуливая сонно,

я встречаю старика —

кислородного баллона

шланг торчит из рюкзака.

 

Дышит хрипло, учащённо,

и, не поднимая глаз,

медленно и обречённо

он идёт как водолаз.

 

Притворяюсь я улыбой

каждый раз при встрече с ним.

Он меня считает рыбой

или дядькой водяным.

 

 

Старые актёры

 

Их спать кладут и вкусно кормят.

Они себя всё меньше помнят.

Но слов своих им не забыть

от «Кушать подано» до «Быть

или не быть…» За чаем — пайка

халвы (как любят здесь халву!)

Старушка вскинется: — Я чайка!

и со слезой: — В Москву! В Москву!

Там на эстрадах — шоумены,

продвинутые имена…

А в Доме ветеранов сцены —

непроницаемые стены,

диваны, статуи, Камены.

Некрасовская тишина.

Каков удел: сойти с подмостков

в покой, где чистое бельё

постелют мягко, — и не жёстко

уснуть, уткнувшись в забытьё!..

Но слышат, в спячке замирая,

как будто бы издалека,

покинутые дети рая

овации детей райка.

 

*  *  *

 

Как я жалею эту птицу,

летящую под снегопадом!

Ей так же холодно, как фрицу

тогда под Джугашвилиградом.

 

Зачем она летит куда-то!

Я посажу её в теплицу —

она ни в чём не виновата,

в отличье от того же фрица.

 

Я накрошу ей кукурузу

и наберу в поилку воду…

Тепло ей будет, как французу

в Москве двенадцатого года.

  

Маленькая ода к Луне

 

Не искромётно-истеричной,

себя сжигающей дотла —

Земного Шара безразличной

подругой ты всегда была.

 

Ты нас манила, как Монако —

вся золотая! — с вышины,

но знали мы тебя, однако,

Луна, не с лучшей стороны.

 

И потому сомненья нету,

что ты, опомнившись едва,

оплачешь синюю планету

как безутешная вдова.

 

 

*  *  *

 

В лесу поломанном и голом,

дождём и ветром закалён,

молчал в раздумье невесёлом

о чём-то важном старый клён.

 

Всю пору волей непреклонной

как мог берёг он облик свой

и пошевеливал червлёной,

хоть поредевшею, листвой.

 

Он был потрёпанным фрегатом,

не потерявшим такелаж,

и полз по сучьям узловатым

облезлых белок экипаж.

 

Тот клён без скрипа и без дрожи

стоял среди других дерев,

как будто он до смерти дожил,

до жизни не доумерев.

 

 

Ленин в восемнадцатом году

 

До промежности красные вшивы,

белых на спину валит «сыпняк».

Старый мир не имел перспективы,

ну а новый — тифозный барак?!

Дух махры в совещаниях стоек,

на Москве дело, в сущности, дрянь:

ни белья по больницам, ни коек,

ни гробов для рабочих, ни бань.

На продскладах лишь мышки-норушки —

голодуха глумится в лицо;

на восток и на запад теплушки

по России везут мертвецов.

И взаправду пути нет иного

ни для этих уже, ни для тех…

И заразнее тифа сыпного

заразительный ленинский смех.

  

Сказка о Колобке

 

Не то чтоб тесто замесилось жёстким,

не то чтоб я с годами зачерствел!..

От бабушки отбился я подростком,

а дедушки с рожденья не имел.

 

Я откатился от отца и мамы,

ушёл (чтоб только первым!) от жены,

собрался и свалил из самой-самой,

другой такой незнаемой страны.

 

Какие дали чудились и выси,

а оказались, в общем, — не ахти!

Судьба в сторонке лыбилась по-лисьи…

И слопала ведь, как ни тарахти!