Гобелен в две нити

Баллада о незнакомце

 

Он тоже пришёл, а хозяин дома

Даже его не знал.

Решили: наверно, чей-то знакомый

И кто-то его позвал.

 

Там были чужие мужья и жёны

И мужья этих самых жён,

А он — как среди вооружённых

Тот, кто совсем обнажён,

 

Он словно в себе пытался укрыться,

Уйти в себя наконец,

А перед ним остывала пицца,

Подтаивал холодец,

 

И кто-то сказал, не зажечь ли нам свечи,

И кто-то гитару взял,

Читали стихи, говорили речи,

Подливали вина в бокал.

 

И кто-то быстро смотался за водкой,

Он скинулся, но не пил,

И улыбался улыбкой кроткой,

А иногда грустил

 

И в какой-то момент незаметно вышел

И никому не сказал,

Зачем он слушал и что услышал,

И что про кого узнал.

 

 

Два этюда о пустоте

 

1

 

Пустеют газоны:

Уходят столы, зонты.

К исходу сезона

Мы стали почти на «ты».

 

Пустует аллея

И лестницы скучный спуск,

И втуне алеет

Шиповни колючий куст.

 

Ни криков — ни чаек,

Ни рыбы — ни рыбака,

Никто не встречает —

Никто и не ждал. Река,

 

Как серая саржа,

Разглажена утюгом:

Тяжёлая баржа,

Нагруженная песком,

 

Стоит неподвижно.

Вот так и сказать «прости»

И выйти неслышно,

Не пряча ключа в горсти.

 

2

 

…почти что пуст —

И только в глубинах парка

Последний куст

Светился легко и ярко:

 

Костёр, коралл,

Янтарная шкура лисья —

Горел, сгорал,

Терял друг за другом листья,

 

И всё — погас.

И стал, свой пожар утратив,

Одним из нас —

Смиренных осенних братьев.

 

Вот мы — стоим

Недвижно, сурово, немо.

Над нами — дым.

Но хочешь — скажи, что небо.

 

Внутренняя рифма

 

Женщины и птицы могут это делать

Женщины и птицы могут это делать

Цепкие лапки

Острые глазки

Жёсткие клювы

Женщины и птицы могут это делать

Женщины и птицы могут это делать

Быстрое сердце

Хрупкие кости

Тонкое горло

 

Кулинария

 

Бесхитростно блестят кастрюль бока,

Дрожит хрусталь в смеющихся иголках,

И глина крутолобая легка

На светлых деревянных полках.

 

Так чтó, не сочинить ли нам пирог,

Не выдумать ли сочное печенье?

Лимон, ко мне! Иди сюда, творог!

Для нас уже готово приключенье.

 

Какие б нас ни настигали сны,

От скуки, одиночества и гнева

На этот раз мы будем спасены,

Мука моя, невеста, королева!

 

Гобелен в две нити

 

Купальня заросла кувшинками, маркиза,

Не выплыть ли на середину пруда?

Положим вёсла и вглядимся в небо,

Поддерживающее нашу лодку, —

Не странно ли, что облака не тонут?

 

Я безутешна, утешать не надо,

Мой рыцарь не вернулся из похода,

Четыре года я жила надеждой —

И нет её; кто мог, тот возвратился,

И с ними муж мой.

 

Должно быть, госпожа устроит праздник

Для господина. А что рыцарь бедный

Не возвратился, очень это жалко,

И даже нет вдовы его оплакать, 

А что поделать!

 

Не нужно лодки. Средь кувшинок сладких

Я поплыву, руками раздвигая

Тугие стебли. Пир устроен будет,

Но после. А пока давай помедлим

Ещё немножко.

 

Маркиза, вы бледны. Зачем о прошлом

Напрасно думать? Грусть не будет вечной.

Послушайте — трубят: король к нам едет,

И свита с ним, и множество придворных

И менестрелей.

 

На склоне лет я в келье монастырской

Припомнить этот миг могла бы ясно:

Я в пруд вхожу. Прохладу и тепло

Вода колеблет, предвечерним солнцем

Прогретая неравномерно.

 

Возвращение

 

Вот мы и вернулись на родину,

Под сень олив,

К морю, на волнах которого

Дробится чёрное солнце.

В этой придуманной Греции

Родились наши дети,

Выросли и умерли,

А мы всё живём,

Потому что мы там бессмертны

И ты мой любовник навечно.

 

Без названия

 

Поговори со мной о молчании,

но не о глубоком беззвучии океанов

и низкочастотных щелчках горбатых китов,

не о пустых пещерах, наполненных только шорохом

и ультразвуковым писком летучих мышей,

не о тишине ночей в зацикленном звоне цикад,

не об этом, нет, —

поговори со мной об участи слов,

что были готовы сорваться с губ, но канули, так и не став звуком,

о немоте мысли, которая не воплотилась в слова,

убоявшись признаться в собственном существовании;

прикушенный язык — проглоченный голос —

изнанка глухоты — изгнанье речи…

Ты слышишь меня?