Марсель Пруст говорил о «поисках утраченного времени», китайский философ Мэн-Цзы (IV в. до н. э.) — о «поисках утраченного сердца». Все это — дорога длиною в жизнь, или, по слову другого китайского мудреца Чжуан-цзы (369 — 286 гг. до н. э.), — «Странствие в беспредельном». Впрочем, поблизости всегда есть «человек без свойств» (Роберт Музиль), «одномерный человек» (Герберт Маркузе), «средний европеец» (Константин Леонтьев) — но какое тогда место на шкале истории занимает цивилизация, где голос подобных субъектов звучит раз от разу громче и признан решающим? Или, как и во времена Чжуан-цзы, разумней последовать его совету: «С лягушкой, сидящей в колодце, бесполезно говорить об Океане»?
В современной жизни утеряно чувство стиля. В этом легко убедиться, посмотрев какую-нибудь голливудскую ленту о гангстерах 1930-х. Впрочем, не обязательно о гангстерах, пусть будет экранизация Фицджеральда (кстати, вы помните его фотографию, бриолин, пробор?). Стиль предполагает цельность: от силуэтов авто до женских силуэтов. Где-то мне попадалась картинка с «родословной» автомобилей: первенцы железного века повторяли обводы карет золотого века. Дамские чулки с подвязками «века джаза» (оборот, кстати, числится за Фицджеральдом) — чулки «галантного века» Людовика. Не кто-нибудь, а признанный мэтр Павел Муратов (1881 — 1950) выхватил зорким глазом женскую красоту на улицах Нью-Йорка: «Американка чувствует себя в Нью-Йорке царствующей особой. Для нее и вокруг нее создались эти богатейшие, нарядные улицы — 5-я авеню, Медисон-авеню, Парк-авеню. На Пасху здесь можно видеть курьезный „уличный парад” — чрезвычайно нарядных людей, шествующих пешком в церковь или из церкви по 5-й авеню. Думается, трудно указать другое на земле место и другой в ежегодном круговороте момент, когда можно было бы видеть столько проходящих по улице красавиц». («Нью-Йоркская жизнь», 1934).
Князь Павел Петрович Вяземский (1820 — 1888), сын прославленного поэта, вполне мог бы остаться в истории благодаря строчкам Пушкина:
Душа моя Павел,
Держись моих правил:
Люби то-то, то-то,
Не делай того-то.
Кажись, это ясно.
Прощай, мой прекрасный.
Однако жизнь П. В. — не тот случай, о котором принято говорить «природа отдыхает на детях». Дипломат, государственный служащий в Министерстве народного просвещения, знаток литературы (в 1877 году выйдет его работа «Слово о Полку Игореве. Исследование о вариантах»), историк (занимался эпохой Фридриха Великого), инициатор создания Общества любителей древней письменности, коллекционер европейской живописи и древнерусских рукописей, мемуарист (два обширных «пушкинских» тома). Среди прочих свидетельств нельзя пройти мимо разговора, который состоялся у юного П. В. с Пушкиным: «Однажды я сказал Пушкину, что поступаю в университет исключительно для изучения людей. Пушкин расхохотался: „В университете людей не изучишь, да едва ли их можно изучить в течение всей жизни. Все, что вы можете приобрести в университете, — это то, что вы свыкнитесь жить с людьми, и это много”». Здесь просятся «параллельные места» из «Онегина» («Ума холодных наблюдений / И сердца горестных замет», «Кто жил и мыслил, тот не может / В душе не презирать людей»), но я припоминаю строчки другого поэта, к пушкинскому времени лишившегося лавров, тогда как в восемнадцатом столетии увенчанного лаврами «русского Гомера», — Михаила Хераскова (1733 — 1807): «Труднее всех наук, некончимая в век, / Для человека есть наука: человек» (поэма «Владимир», 1785). Дело не в филологическом пасьянсе — конечно, Пушкин внимательно читал предшественников, в том числе Хераскова, но в разговоре с юным Вяземским не стоит искать скрытые аллюзии; дело в различиях оптики: для юности все по плечу — человек, мир, вселенная, собственная судьба, но для тех, кто жил и мыслил, перечень вопросов, причем неразрешимых, только увеличивается. Не забудем, однако, что если «вера» юности — при всем разбросе талантов, темпераментов, амбиций, социального статуса — свойственна каждому, то способность мыслить не приходит с возрастом, ведь она, эта способность ох как избирательна.
В Большом Козихинском переулке (близ Патриарших прудов) стоит «доходный дом» 1905 года (он до сих пор жилой) под номером семнадцать. Сначала четырехэтажный, в 1930-е надстроен еще двумя, тогда же к фасаду привесили пролет лифта (всегда нравились такие стеклянные башни в деревянной оплетке), а внутри двора — особняк XIX века. До революции и доходный дом, и особняк принадлежали доктору медицины Анатолию Исаевичу Макиевскому (1864 — после 1917). Дом частично сдавался под квартиры, частично был занят гинекологической клиникой Макиевского, сам доктор с семейством жил в особняке. Много вам известно врачей в современной Москве, у которых есть собственные доходные дома и особняки? Макиевский-то был далеко не единственный с подобным достатком. И, конечно, примечательно, что мы не знаем ни даты, ни обстоятельств его смерти.
Олег Васильевич Волков (1900 — 1996), писатель (главный труд — автобиографическое повествование «Погружение во тьму»), переводчик (те, кто постарше, зачитывались в его переводе биографией художника Ренуара, написанной Ренуаром-младшим), многолетний лагерный сиделец (пять арестов, четверть века за колючей проволокой), славился тонким — лучше сказать, барским — остроумием. Незадолго до официального открытия в 1965 году Всероссийского общества охраны памятников на собрании единомышленников в Историческом музее О. В. вдруг спросил: «А не окажемся ли мы все, господа, на Соловках?» Ну а с началом «новой эпохи», в 1990-е, услышав о появлении «Союза потомков российского дворянства», тоже не отказал себе в иронии: «Хм... а крепостных будут раздавать?»
Мало кто знает, что в относительно недавнем прошлом астрономам приходилось платить за научные открытия... собственным здоровьем. Ведь обсерватории не отапливались, дабы избежать погрешностей при наблюдении в телескоп, — теплый воздух, как известно, поднимается вверх, проходит перед объективом, отрицательно влияет на изображение. Летом — куда ни шло. Но долгими зимними ночами, да еще в горах, где как правило строили обсерватории. Данными об алкоголизме среди астрономов историки не располагают (но уж, наверное, отогревались в какой-нибудь хибаре коньяком?). Для сценаристов добавим милую астрономочку.
Мой приятель (болезненно подверженный «духовным исканиям») как-то признался: «И все детство я читал дурацкие „Приключения Швейка”». Ну не могу же сказать тому, кого знаю больше тридцати лет: «Поистине странно, что эта книга не поспособствовала протеканию юмористических процессов в твоем организме».
Давно подмечено, писатели-фантасты оказываются пророками. Герберт Уэллс, к примеру, очень гордился, что изобразил авиационные бои за несколько лет до того, как они произошли в реальности. Речь о романе «Когда спящий проснется» (1899), впоследствии автор существенно его переработал и выпустил в свет под новым названием «Спящий просыпается» (1911). Но время действия (два времени!) и сюжетная линия остались прежними. Есть даже понятная современникам точная привязка к эпохе: события разворачиваются на «бриллиантовый юбилей» королевы Виктории (20 июня 1897 года праздновалась шестидесятая годовщина ее восшествия на престол — «еще флаги развевались на Вестминстере и на улицах была страшная давка», пишет Уэллс). Грехэм, главный герой, страдающий нервным расстройством и многодневной бессонницей, близкий к тому, чтобы свести счеты с жизнью, неожиданно «засыпает», вернее, оказывается в состоянии каталепсии, которой суждено длиться не день и не месяц, а двести (!) лет («двести три года, уж если вы хотите знать», — сообщают Грехэму после «сна»). Путешествия во времени — излюбленный прием фантастов (и «Машина времени» Уэллса давно стала понятием нарицательным), возможность «угадать» будущее (в «Спящем» это, среди прочего, «болтающие машины» — вроде радио, с характерным упрощением и порчей литературного языка; «ветряные двигатели» — «в Даунсе весь гребень холма был усеян гигантскими ветряными двигателями», наконец, «институт эвтаназии»). Но нерв романа вовсе не в калейдоскопе новых технических чудес, а в старых истинах социальной несправедливости, которая, разумеется, выдает себя за справедливость — «Мы в наше время созидали будущее, — думал он, — и ни одному из нас не приходило в голову задаться вопросом, какое будущее мы создаем... Так вот оно, это будущее! К чему идут эти слепцы? Чего они достигли?» И хотя «Спящий» появился на полвека раньше «1984» Джорджа Оруэлла и колорит «тюрьмы будущего» в «Спящем» не настолько зловещ, череду антиутопий XX века открывает именно Уэллс. Между тем 2100 год (время «пробуждения» героя) все ближе. Но уже сейчас у нас есть возможность проверить «пророчество» романа, оставшееся, похоже, незамеченным, посмотреть, с кем и как оно соотносится: «— Вот вы сказали: не больше одного ребенка в семье. Так, значит, население земного шара... — Убывает? Да».
Лучшая биография Камиля Коро (1796 — 1875) принадлежит самому Коро: «До восемнадцати лет я был в Руанском коллеже, по выходе из которого восемь лет провел в одном торговом предприятии. Не выдержав дальше, я стал пейзажистом. Мишаллон был моим первым учителем. Утратив его, я перешел в мастерскую Виктора Бертена. А затем я остался совсем один, наедине с природой. Вот и все».
А ведь какая-нибудь Musca domestica (комнатная муха) значит больше на весах природы, чем любая человеческая претензия. Мухи резвятся десятки миллионов лет, человеческие претензии разрушаются за поколение (и марксизм, конечно, далеко не единственный пример). В 2021 году палеоэнтомолог Елена Лукашевич описала по отпечатку крыла в триасовых отложениях Германии ископаемый вид мушки Bashkonia franconica, примерный возраст которой 245 миллионов лет. Блаженный Августин полагал, что Творец создал мух, дабы проучить человека за высокомерие. Но не у всех двукрылых подобная, с позволения сказать, назидательная роль на театре жизни. Bashkonia, по-видимому, довольствовалась древесным соком. А привычная в дачном саду или парке муха-журчалка обследует цветы не хуже пчел, на которых похожа как близнец своими черно-желтыми полосками. Я изумлял детей, прихватывая в ладонь зазевавшуюся журчалку. Если поднести кулак с пленницей к уху, услышишь тонкое, слегка обиженное жужжанье. В голове не укладывается! — возмущается муха. — Что за нахальство — хватать «опасное» существо! Вероятно, сирфидологи (специалисты по журчалкам) со мной не согласятся, но «выражение лица» у журчалок, в отличие от пчел и тем более ос, доброжелательное. Их «одежда» — простительное притворство. Не сомневаюсь, разнообразию гардероба журчалок позавидовал бы сам Карл Лагерфельд. Чего только нет: Золотобрюшки, Скулатки, Широколапы, Муравьиные журчалки, Черноротки, Журчалки-осы, Пчеловидки и Шмелевидки, Ильницы и, наконец, Журчалки шелковистые... Александр Александрович Штакельберг (1897 — 1975) в 1926 году издал труд «Наши мухи. Краткий экскурсионный определитель наиболее обычных видов мух северной и средней полосы», в те же 1920-е много сделал для борьбы с малярией, в 1938 был арестован — другими мухами, более опасными. Но в 1940-м вдруг выпустили, вернулся к работе, с того же года профессор, позднее почетный президент Всесоюзного энтомологического общества, двадцать лет, вплоть до кончины, главный редактор «Энтомологического обозрения» (издание продолжающееся, выходит с 1901 года). Но как бы ни разнились судьбы людей и мух, их объединяет одно неоптимистическое свойство. Мухи не видят стекла (все наблюдали, как они бьются в окно без конца). Так и люди. Мы не видим преграды, отделяющей нас от реализации претензий. Разбиваем лоб не хуже мух. Если бы только себе.
За 106 долларов. Именно такой гонорар получил Лев Троцкий в 1926 году, когда написал для энциклопедии «Британника» статью о Ленине.
Роль психопатов в мировой истории. Вряд ли мы найдем подобный раздел в трудах историков. Нам, вероятно, возразят, что «психопаты» — частный случай. А историю двигают «силы» — экономика, география, социальная борьба... Но, согласитесь, большинству людей не свойственны призывы отрывать головы во имя чего бы то ни было. А психопатам свойственны. К тому же, изучая, например, историю революционных движений, видишь, что в них концентрация психопатов много больше, чем во всем остальном обществе. А это — «сила», и какая...
Под Москвой есть деревня Большое Свинорье. Вот где жену надо брать. Голодным точно не останешься.
Лет двадцать назад в церковной лавчонке продавалась аудиокассета с греческими песнопениями, которые исполнял «Византийский хор». Название, не скрою, меня изумило. Рассказал отцу. После недолгого молчания он заметил: «Греки хитрые. Они вполне могли спрятать Византию».
Вильгельм Вундт (1832 — 1920) — немецкий ученый с необыкновенно широким кругом исследований (психолог и основатель экспериментальной психологии, философ, лингвист и пр.) — пришел к выводу: добившись цели, мы неожиданно обнаруживаем, как вместе с достигнутой целью изменяются обстоятельства «вокруг», что, конечно, не входило в наши планы, — следовательно, теперь необходимо изменять «обстоятельства», — они стали «целью», к которой стремимся, и далее — по новому кругу. Выходит, не мы «диктуем жизни», а она — нам? Но если таков частный случай, то в масштабах людского сообщества — к примеру, нации или государства — количество неучтенных «обстоятельств» растет, словно в старинной задачке о зернышках на шахматной доске. В «тихие эпохи» это, пожалуй, не бросается в глаза, но в «громкие» — в пору войн и революций — участники событий (о чем во множестве мемуаров) признаются, что все происходило будто «само собой», помимо их воли, уж точно не так, как рассчитывали. Быть может, античное представление о «роке» — не дань мифологическому мышлению, а интуиция реального (во всяком случае, согласно Вундту) положения дел? Исторические катаклизмы не случайно сопровождает религиозный подъем. Причина не только в трагедиях, утрате «социальных связей» и привычных точек опоры, но в наглядной необъяснимости жизни. Кто из торжествующих совершителей «Февраля» 1917 года в России мог догадаться, что за месяцы, не превышающие срок созревания человеческого плода, на театр истории выйдет дитя большевизма, которое, минуя период молочного вскармливания, сразу же станет питаться человечиной? И, в свою очередь, кто из совершителей «Октября» мог догадаться, что впереди их ждут застенки, пытки, расстрел, ледоруб в череп — и все это не по воле опереточных реакционеров, а по воле прежних товарищей по революционному братству? Разумеется, не все столь близоруки. Достоевский, напомню, закончил «Бесов» в 1872 году (изданы тогда же). Роман пытались объяснять (и объясняли) «тенденциозностью»; Мережковский, например, писал, что это «карикатура, внушенная такой злобою, что хочется спросить: где же всем бесам бес — уж не в самом ли Достоевском?» («Конь бледный»). Но как быть с «бабушкой» Новейшего времени — Французской революцией 1789 года — завещавшей и «внукам» — «пожирать своих детей»? А ведь «биографию бабушки» отечественные революционеры знали превосходно, больше — молились на нее. Лет пятнадцать назад я разыграл с коллегой-историком С. небольшую пьеску. Я: «Ведь Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев были образованными людьми?» С. (не без левых симпатий, столь частых у интеллигенции, потому как-то сразу умаслился): «Конечно!» Я: «И они хорошо знали историю Французской революции?» С.: «Еще бы!» Я: «Тогда отчего они запамятовали, что революциям свойственно лакомиться собственными детьми?» Признаюсь, затевая этот диалог, я не рассчитывал на квалифицированный ответ, поскольку ответа... не существует («открытая математическая проблема»? К слову, С. состоял и в Московском математическом обществе). С. бормотал какую-то невнятицу, а главное (что стало для меня сюрпризом) — сильно обиделся. Вероятно, он мог бы заметить, что никакая начитанность (в данном случае знакомство с историей Французской революции) не заменит личного опыта. И что человеку присущ «инстинкт выживания», когда, например, в разгар эпидемии веришь, что именно тебя чаша сия минует. А можно зайти с другой стороны, правда, снова обратившись к психологическому механизму «верования», — но на этот раз — в идею, рядом с которой меркнет любая осторожность и любой здравый смысл. Между тем госпожа-история способна начертать вовсе не таинственной рукой «мене, текел, фарес»: в 1925 году Лев Каменев (1883 — 1936) ознакомился с машинописью булгаковского «Собачьего сердца», вердикт был предсказуем — «памфлет на современность, печатать нельзя» — но обратил ли Л. К. внимание на показавшиеся сквозь завесу ближайших десяти лет «обстоятельства»? «Швондер и есть самый главный дурак. Он не понимает, что Шариков для него еще более грозная опасность, чем для меня. Ну, сейчас он всячески старается натравить его на меня, не соображая, что если кто-нибудь, в свою очередь, натравит Шарикова на самого Швондера, то от него останутся рожки да ножки».
Карл Линней (1707 — 1778), великий систематизатор всего живого, в 1758 году определил человека как «homo sapiens», что стало своего рода зеркальцем «века Разума», в которое не без удовольствия загляделся развившийся примат. В то же столетие первые умы человечества выдвигали теории «вечного мира» (аббат Сен-Пьер, Лейбниц, Лессинг, Адам Смит, Гердер, Кант etc.) Стоит ли «обижаться» за всех перечисленных? Дело не только в нравственном чувстве или соображениях филантропии. Дети века, они смотрели на войну как на проявление неразумности. И если людям хватило ума отказаться от «охоты на ведьм»[1], то отчего же не достанет способности отказаться от охоты друг на друга? Мыслящий конь из «Путешествия Гулливера» (1726) с отвращением слушает рассказ о войнах, которое ведет человечество: «Узнав, что существа, притязающие на обладание разумом, способны совершать подобные ужасы, он опасается, что развращенный разум, пожалуй, хуже какой угодно звериной тупости. Поэтому он склонен думать, что мы одарены не разумом, а какой-то особенной способностью, содействующей росту наших природных пороков, подобно тому как волнующийся поток, отражая уродливое тело, не только увеличивает его, но еще более обезображивает».
Я не знаю, насколько внимательно вчитывались в этот пассаж читатели XVIII века (книга пользовалась оглушительным успехом), но «на заре эпохи Просвещения» Свифт показал (может быть, того не желая) его грядущее фиаско. Я также не берусь утверждать, думал ли Свифт, разворачивая сатирические панорамы, что современное ему состояние «развращенного разума» преодолимо (в чем были убеждены, а точнее, во что веровали все выше перечисленные авторитеты), либо, вложив в уста непарнокопытного оборот «особенная способность», предугадал мрачную поступь «прогресса» от гильотины времен «свободы, равенства, братства» до Гулага «светлого будущего». И Холокост, и Хиросима требовали основательной «научно-технической» подготовки. Но причина (вопреки мнению многих) не в том, что «достижения прогресса» сплошь и рядом попадают не в те руки. Хуго Балл (1886 — 1927), поэт, музыкант, драматург, художник, наконец, «отец» дадаизма, остроумно заметил, что европейцы XIX века, разуверившиеся в чертях, снова уверовали в них благодаря Фрейду. Собственно, мы возвращаемся не к старику Фрейду, а к старику Аристотелю с его разделением души на умственную, животную и растительную, где задача человека — подчинить уму низшие начала. Хорошенькое дельце, если сам Аристотель, встав на четвереньки, возил на спине голую гетеру. Конечно, конфуз (столь любимый Средневековьем и тогда же соблазнительно увековеченный пластическими искусствами), можно счесть выдумкой монахов с как будто очевидной моралью (заодно к радости школяров, перекормленных Аристотелем). Но не мораль здесь выгодоприобретательница. Главный предмет насмешки — ум, чья претензия на господство завышена, противоречит природе. Человек — задолго до Аристотеля учил Гераклит — существо не разумное. Мыслящее, но не разумное, — предлагает вариацию современный философ Федор Гиренок. Проблема не только в том, что «цели» приводят к непредвиденным «обстоятельствам», как полагал Вундт. Проблема зачастую в источнике «целей» — внешне светлом, внутренне темном. И разве мы всегда осознаем глубинные мотивы своих стремлений?
Революционеры. В ненужном месте в ненужное время.
Читая в «Застольных беседах» Плутарха (45 — после 120) о правилах устроения пира, не мог не процитировать жене: «Если кто приведет с собой возлюбленную или флейтистку...» — «Как — красиво!» — сказала в ответ. Далее мы пустились в рассуждения, была ли флейтистка тоже возлюбленной, и, кстати, какой примерно возраст у флейтисток (возраст возлюбленных, само собой, зависит только от возлюбленных), и должна ли уметь что-нибудь еще, кроме как играть на флейте, а что если ты в ссоре с возлюбленной и скуп на флейтистку? — выхватил флейту — и ну дудеть — но хочется не только мусикии, а — любви...
Третий, пусть полинявший, Рим.
В детстве всегда удивлялся, когда бабушка говорила, что видела во сне кого-нибудь из умершей родни. Явно, судя по интонации, придавала значение. Теперь пришло и мое время видеть такие сны. Всем известно, есть сны, о которых мы знаем, что это сны, и о которых не знаем, они как жизнь — но странное дело, именно в «снах как жизнь» приходит чувство счастья — причем какого не испытывал, когда родные на самом деле были с тобой — значит, где-то внутри тебя все равно не исчезает память о долгой разлуке. У меня уцелел любительский фильм 1978 года: мама, отец, бабушка, дед, подмосковная осень, приятели родителей, их сын — друг юности, желтые клены, сентябрьское холодное небо — но сколько бы ни пересматривал, никогда нет того, что в снах. Потому что в снах часть души — ведь так называют нечто все народы во все времена, и ломали головы над этим философы и богословы, а после 1917 года звучал призыв запретить слово «душа». Интересно, как бы поступили со словами «душенька» и «душегрейка»? Бедная, согласитесь, у рационализаторов была душонка. Из «Детской энциклопедии» 1960-х осталась в памяти гравюра: ученые мужи ренессанса копаются в распотрошенном теле в поисках души — и не находят, разумеется. Интересно, большой вышел бы кипиш, если, иллюстрируя «любовь к прекрасной даме», они вынесли бы на блюдце — нет, не сердце — семенники? Существует предание, что Фома Аквинский (1225 — 1274) перед смертью сказал о труде всей жизни «Сумма теологии» — «Солома!» Но сможет ли поступить так же представитель «позитивной науки»? Не только «тайна Бога» (для кого-то нелепая), но сама жизнь не вмещается в «факты действительности». И где окажутся эти «факты» через сто, пятьсот, тысячу лет? Через миллион? Как соотносятся «достижения знаний» с галактикой, от которой свет идет до нас миллиард лет? Что будет, когда нас не будет? И кого-нибудь в этой Вселенной колышет, есть мы или нас нет? В XIX веке и марксисты, и Ницше (нет больших противоположней) мечтали о «новой эре». Воздвигнется «твердыня разума», «твердыня сверхчеловека» — но мир снова свернул на старую, вернее, вечную колею. Где, например, сны об умерших дороже многого. Как и профиль незнакомки — хоть в дилижансе, хоть в метро. Тайна жизни как воздух. С той разницей, сколько ни исследуй, химическую формулу не открыть. Жизнь ускользает.
Встречать с восторгом, после вопить: «Распни!» Сюжет повторяется от века к веку. Может быть, наше непостоянство — единственное, что постоянно?
В малороссийском фольклоре, собранном Георгием Булашевым («Украинский народ в своих легендах, религиозных воззрениях и верованиях», 1909) встречаем рассказ, как в земном раю Бог вместе с Адамом пахал землю. И там же говорится, что сначала Бог слепил Адама из пшеничного теста, но «пшеничного Адама» съел пес, тогда Бог слепил Адама из глины. Но снова помешал пес: вытащил из Адама ребро. Бог не смог вставить ребро обратно, рассердился и с досады (не пропадать же ребру?) создал Еву.
Милое выражение «мой человек». И, конечно, от такой милоты лучше держаться подальше.
Сильней ли вирус организма? Да, ведь он убивает. Может ли вирус плодить новые организмы? Никоим образом.
Что больше всего поражает в Крыму — море? горы? дворцы? сады? Разумеется. Но для меня всегда — старые троллейбусы, которые ползут от Симферополя до Ялты. Теннесси Уильямс придумал в 1947 году «Трамвай „Желание”». Не знаю, называл ли кто-нибудь крымских тихоходов «Троллейбус „Время”». И странное дело: они все время едут, а время стоит, значит — вы продолжите? — смерти нет. А в Москве по моей родной «синей ветке» дольше всех грохотали вагоны с провалившимися пружинными диванами. Надо было быть дураками, чтобы, реконструируя эскалаторы, выбросить дубовые поручни 1950-х. Это не зуд новизны — это зудни. Лондонцы до недавних пор разъезжали на такси (коротконосых крепышах) времен своих прабабок (ну хорошо — родителей). Теперь в таблоидах пишут, пуская крокодиловую слезу, — «эпоха прошла». Но мы, волей-неволей существуя в другую эпоху — эпоху маниакальных скачков или, вернее, маниакального приплясывания за чем-нибудь сверхсовременным, — если отправляемся в Лондон, Париж, Москву (особенно впервые), мечтаем о встрече с прошлым. Которое знаем из книг, фильмов, мифов, баек, милых предубеждений, и так горько, когда не находим.
«Коллектив» — честно говоря, какое-то потное слово.
Вдова Великой армии. Ида Сент-Эльм (1778 — 1845, настоящее имя — Мария Иоганна Эльзелина Версфельт), мемуаристка, актриса, но главное, по замечанию одного из зоилов эпохи, «женщина совершенных форм, далекая от морального совершенства». Родилась в семье пастора, в шестнадцать выдана замуж за торговца фруктами, но, поскольку ее привлекали иные фрукты, через три года сбежала вместе с французскими войсками, перед тем завоевавшими ее скучные Нидерланды. Здесь, пожалуй, начинается соревнование: герои Наполеона покоряют страну за страной, Ида Сент-Эльм — героя за героем. Вряд ли она тогда предполагала, что ее амурных приключений хватит на восемь томов будущих воспоминаний. Среди павших к ее ножкам — генерал Жан Виктор Моро, маршал Мишель Ней... Неудивительно, что ее поименовали «вдовой Великой армии».
Сбросить «цепи своего времени» невозможно, в отличие от «социальных цепей». Даже отшельнику. Ведь уходя от «времени», он уносит его в себе.
Если свести многостраничные рекомендации Дейла Карнеги к одной формуле, то это «приручение людей». Кому-то дать лакомство. Кого-то почесать за ушком.
«Пусть лучше в низких домах живут высокие сердца, нежели в высоких домах гнездятся низкие души» (Эпиктет, 50 — 138 гг.). Звучит назидательно, звучит старомодно (и эта необходимая оговорка сама по себе свидетельствует о нас сегодняшних). Тем более что так называемое «развитие» двух последних веков — в забеге за «высокими домами» (речь, конечно, не только о «небоскребах») — в соревновании «промышленности», «экономического роста», «инноваций», «качества жизни», «per capita income» («дохода на душу населения»)... Когда простаки (впрочем, Пушкин в стихотворении «Из Пиндемонти» поименовал их «олухами») стремятся отыскать в медиа «правдивые факты», они упускают из виду вещи куда более существенные, то, что объединяет новостные программы всего мира (включая яростно противоборствующие стороны): тематическую структуру. Сначала политика-экономика, после спорт, и наконец (если повезет) — культура. Похоже, наука еще большая пария, о ней вспоминают, когда потребители явно сметут продукт («открытие частицы Бога») или когда гениальный чудак (вроде Григория Перельмана) совершит поступок, равный сдвиганию горы, — пожмет плечами при виде горы денег. Медиа смогут эксплуатировать эту коллизию бесконечно (а Снежный человек, напомню, по-прежнему прячется в Бермудском треугольнике, куда он приплыл в 1912 году на пароходе «Титаник», дабы порыбачить Лохнесское чудовище, но загляделся на Шэрон Стоун в шезлонге, упал за борт, скорее всего, не один). «Но! — говорят трезвомыслящие. — Перельман все-таки есть» — и справедливо чуют подвох — здоровые так себя не ведут, соответственно, Перельман либо болен, либо?.. Схожим образом рассуждали не самые умные (но чистые сердцем) миссионеры прежних времен при виде каких-нибудь папуасов. Убеждение, не требующее доказательств, — фундамент всякой цивилизации. Карл Ясперс (1883 — 1969), как известно, ввел понятие «Achsenzeit» («Осевого времени»), при котором среди разных (и не соприкасавшихся друг с другом!) народов выдвигаются схожие идеи; стоит ли удивляться, что в нашем мире, переплетенном множеством кровеносных систем, властвует одно — мания «высоких домов». Спорадические «искания духа», инерция ветхих церквей, демарши одиночек, словом (давайте выразимся возвышенно), тоска по иному — все это не составляет главного сюжета современной пьесы на театре истории. К чему сетовать об упадке культуры, если в ней нет необходимости для большинства? Игорь Дудинский (1947 — 2022), художник и один из участников «Южинского кружка» 1960-70-х, справедливо заметил: «Раз сегодняшним людям не нужны Достоевский и Платонов, они и не появляются». Вас просто не поймут, когда вспомните — «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16, 26). Запишут в чокнутые или того хуже — в опасные субъекты, которые де мечтают всех прочих лишить монет и достижений робототехники. «Homo oeconomicus» («экономический человек») победил. Нельзя, однако, утверждать, что он ведет себя как триумфатор. Всевозможные хобби, причуды увлечений, коллекционирование чепухи и не обязательно чепухи, путешествия по нетривиальным маршрутам призваны засвидетельствовать, что перед нами — не только вантуз для откачивания доходов. Чем больше кричат об индивидуальности, тем меньше она различима (собственно, об этом писал Карл Густав Юнг в начале XX века). Выходит, старомодные слова Христа и Эпиктета не так уж старомодны. Но религиозный учитель и философ-стоик говорят отнюдь не только о морали. Разве «низкой душе» есть дело до гипотезы Пуанкаре, доказанной Перельманом? Писатель Артур Кларк (1917 — 2008) вспоминал, что когда в 1969 году он был приглашен вести телерепортаж во время высадки астронавтов на Луну, его больше всего поразил студийный техник, который в этот момент читал отчеты... о скачках. Вирус ординарности не излечить ни «высокими домами», ни «покорением космоса». Когда «прогрессивные мыслители» XIX века мечтали о счастье для «большинства», они, по-видимому, не догадывались, чтó «большинство» подразумевает под «счастьем». И, похоже, умный и остроумный Кларк был столь же наивен, коль скоро изумлялся студийному технику.
«Дух мирен» (вспомним Серафима Саровского) встречается гораздо реже, чем «миротворческие инициативы», а евангельские «миротворцы» реже «миротворцев в касках».
В 1975 году Ирвинг Стоун опубликовал роман «Греческое сокровище», повествующий о Генрихе и Софье Шлиманах — не только первооткрывателях Трои, но и прочих чудес древнего мира в Микенах, Орхомене, Тиринфе, спрятанных временем и землей. У романа красивое посвящение: «Джин Стоун, моему собственному „греческому сокровищу”». Кстати, на русский роман перевели в 1979-м.
Чего больше в «Грамматике жизни» — «правил» или «исключений из правил»?
Реституция собственности. Мой покойный отец был переводчиком-франкофоном и в 1970-е привозил из Африки много диковин. Маме — золотой браслет (подсунули медь), резные скульптуры местных умельцев (из красного, черного и даже железного дерева — все раздарили), чучело крокодильчика (мое сокровище), портмоне из змеиной кожи (мое вожделение), а однажды — слоновые бивни. Теперь не спросишь: позарился после обильных возлияний или из-за некоторого анархизма, который ему был свойствен как в молодости (в Институте иностранных языков, где учился, сочинял роман... по-латыни — и весьма скабрезный; рукопись, увы, утрачена), так и в зрелых годах (на пенсионе отправлялся на собрания дачного кооператива в пиджаке и галстуке-бабочке, которые удачно оттеняли подростковые бриджи, а также холодное оружие — «палица Геракла»). Когда появились бивни, в Москве стояла зима (может, это знаменитая зима 79 года?) И отец сделал ставку на зиму. Дело в том, что бивни — вопреки распространенному представлению — не были белыми. Напротив, как будто грязноватого цвета и — в волосках, по которым — не самое приятное открытие — медленно перемещались муравьишки африканского континента. Всех не переловишь. Вот и решили обеззаразить бивни морозцем. Но мама не была уверена в эффективности процедуры. Бивни преподнесли в дар Музею Востока. Я не завсегдатай этого музея, но мои знакомые уверяют, что бивни на месте. Вот бы нагрянуть, вот бы потребовать...
Зоологов занимают причины самоубийства китов. Но странно, что историков гораздо меньше занимают причины самоубийства народов. Вернее, так: историки далеко не всегда способны распознать подобные самоубийства.
«Я победил наслаждения, победил деньги, победил честолюбие, поборол трусость, поборол лесть, не прекословит мне страх, не прекословит мне хмель, боится меня страдание, боится меня гнев. Вот с кем борьба». В античности эти слова (из обширного эпистолярия) приписывались философу Гераклиту (VI — V вв. до н. э.). Современная наука считает письма Гераклита мистификацией (потому авторство принято обозначать «Псевдо-Гераклит») или, скорее, имитацией, ведь стиль, манеру, дух, идеи оригинала пúсьма передают великолепно. «Победил деньги»! И уж, конечно, людям бедным — не суммами, а душой — это покажется нелепостью.
Лет двадцать назад московский профессор, специалист по античности Алексей Солопов, разговаривая с оксфордским светилой Мартином Уэстом[2] (1937 — 2015) о печальном состоянии классической филологии, спросил: «Я понимаю, Мартин, у нас была революция, а у вас-то что?» Быстрого ответа не последовало, но потом все же Уэст сказал: «М-м-м... Постепенная... м-м-м... деградация».
Писать о цензуре всегда увлекательней, чем о самоцензуре.
Пленники урбанизма (т. е. большинство из нас) нечасто оказываются с природой лицом к лицу. Где в самом деле в городе ее увидеть? Ну не в парке же, где толпится народ. Может, когда грозища? Помню, была июньская, буйная. Я выскочил на балкон и кричал (безнаказанно для общественного спокойствия): «Буря! Пусть сильнее грянет буря!» Из этого вовсе не следует, что я поклонник того, кто начинал как Буревестник, а закончил Комнатной птичкой. А мой покойный дедушка в грозу неизменно декламировал стихотворение: «Гром гремит, земля трясется, / Поп на курице несется!» Есть вариант, где «черт на курице», но «поп», согласитесь, благочестивей. С того же московского балкона мы наблюдали затмение (какой год? надо ворошить дневник, лень). Знакомые астрономы предупредили: смотреть следует через «фильтр», например, через рентгеновский снимок. Солнце библейское, первобытное. И это не метафора (к тому же банальная на чей-нибудь вкус), а хронология. Во всяком случае, с той поры, когда вылепилась Луна, а Земля уж точно была «безвидна и пуста» (Быт 1, 2). Не существовало астрономов, чтобы наблюдать затмения, и рентгеновских снимков не существовало, да и балконов тоже, само собой. А «фокус» с Солнцем, Луной, Землей, который можно смотреть с балкона или в кабинете физики, крутя модель, или в анимационном кино, — «фокус» существовал. Но кто его видел? Только Мировой Дух, хотя Гегель еще не родился, чтобы написать о нем. Впрочем, глядя на первобытные камни и первобытную воду (к слову, происхождение воды на нашей планете — мутный, как глубокая вода, вопрос), невозможно было вообразить не то что Гегеля, но даже малюсенькую блошку, хоть какую-нибудь «душу живую» (Быт 1, 20). Между прочим, этот оборот в Библии сначала употребляется применительно к пресмыкающимся, затем к «скотам, гадам, зверям земным» (Быт 1, 24) и наконец — к человеку — «и стал человек душею живою» (Быт 2, 7).
Как вы объясняете, отчего дети ликуют, видя животных? Мой хороший знакомый (к слову, доктор теологии) рассказывал: на даче завелись мыши — осень погнала полевок ближе к жилью. Купили «безопасную» мышеловку — мышь попадется, но голову ей не снесет. Хлоп — и счастье для внуков! Мышь плясала внутри, а внуки кормили ее печеньем (та не отказывалась). После доктор теологии понес клетку в дальнее поле, чтобы выпустить пленницу. Надо было слышать, как он, скрупулезный исследователь, сдержанный человек, специалист по тринитарным дискуссиям, полиглот (автор единственного в России учебника языка геэз — языка богослужения Эфиопской церкви; переводчик трактатов арабского богослова-христианина Феодора Абу Курры), счастливо вскричал: «Мышь выскочила и давай прыгать! Не мышь, а тушканчик!»
Желание «осчастливить человечество» часто охватывает в юности. В глазах юности такое желание гораздо возвышенней, чем просто принести счастье близким. Их-то юность и терпит с трудом.
Идти в ногу с Джонсами. Несколько лет назад помог приятелю заработать. Не бог весть какая сумма, но все же. На следующий день его дочь-подросток все ухлопала на масштабный день рожденья с подружками (волею обстоятельств семейство живет в окружении тех, для кого подобные деньги — семечки). Вспоминается английская идиома (американского, отметим, извода): Keeping up with the Joneses (Идти в ногу с Джонсами). Проще говоря, «соответствовать стандартам». Уже больше ста лет американские социологи, экономисты, психологи исследуют это явление. «Philosophy of futility» — «философия тщетности» (термин введен Полом Нистромом в 1928 году), «шопинг-терапия» (впервые в 1986-м), консюмеризм, демонстративное или статусное потребление («status consumption» Торстейна Веблена /1857 — 1929/, кстати, ему же принадлежит понятие «праздного класса»). Многие — например, создатели товарного спроса, моды, рекламы — видят в этом не повод для моральных сетований (которые можно обнаружить уже у «отца» политэкономии Адама Смита /1723 — 1790/), а, наоборот, безотказный механизм, оседлав который, помчишься по золотой магистрали успеха. Но где, спрашивается, гнездится синдром «не отстать от Джонсов»? Свалился ли он на голову рода человеческого лишь с пришествием благосостояния, когда исчезла дилемма «либо еда, либо бренд»? Раньше я полагал это «пережитком общинного сознания», причем можно поспорить, где он сильней — в якобы «коллективистской» России или якобы «индивидуалистической» Америке.
В 1976 году, когда Солженицыны поселились в глухом Кавендише штата Вермонт, местный протестантский приход выразил неудовольствие из-за отсутствия писателя на воскресных службах (о некоторых различиях с православным исповеданием прихожане не подозревали). Жене писателя пришлось выступить со специальным обращением, поблагодарить жителей за любезный прием и возможность работы, которая, однако, нуждается в ненарушимом уединении. Отдадим должное тамошнему «общинному сознанию» — обитатели городка допустили за мировой знаменитостью право не посещать их собрания. Уф. Так уж устроены люди. Во все времена, всех исповеданий (или без оных), всех достатков и всех расцветок. По-настоящему шагающий не в ногу всегда подозрителен. Эллочка-людоедка вовсе не дура, вернее, не только дура. Если человек надрывает пуп (даже пуп супруга) — это не просто так. Для кого-то цель — в обладании мехом шанхайского барса, для кого-то — в круизе на собственной яхте. Но есть и более возвышенные стремления — «с Пушкиным на дружеской ноге». Приятель моего отца нет-нет, а небрежно упоминал в разговоре значительное лицо, с которым водил дружбу (точнее, оказался соседом). И внимательно наблюдал за реакцией — отец переносил стоически. Знакомо, не правда ли? Женские чары зачастую происходят не из желания телесных сластей, а желания доказать — «я лучше, чем она». Но и сообщества, где, казалось бы, должен царить «чистый разум» — научная конференция, коллоквиум, «круглый стол», да и сами академические будни — тоже не без шлейфа прародительского соревнования, которое, правда, нашим прародителям было вести легче — достаточно продемонстрировать сочно-окрашенный зад. (Надеюсь, не нужно объяснять, что я основываюсь на эмпирических данных?) Перед нами сила более древняя, чем ум, образование, культура, которые лишь тонкая пленка поверх неодолимой власти инстинкта. Человек соскальзывает в звериность быстрей, чем удерживается среди созерцаний платоновской академии (одна из недавних иллюстраций процесса — кинолента Романа Полански «Резня» 2011 года). Согласно воззрению стоиков, «в человеке таится возможность стать из животного существа, каким он рождается на свет, существом разумным» (Валентин Асмус, «Античная философия»), но как это сделать, если человек довольствуется судьбой Джонсов? И было бы наивным видеть звериность только в политических монстрах, маньяках из темного леса или поножовщине подвыпивших работяг. Когда слышим, что «такого-то съели коллеги», речь не о костре каннибалов. Равно как «идти по трупам» не следует понимать буквально. «Демократизм» (т. е. равное отношение к нижестоящим) встречается реже «демократии». Хочется быть хоть где-нибудь главным: «Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих есть уже значительное» (Гоголь, «Шинель»). И необязательно произносить вслух вслед за значительным лицом — «Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» — ведь это и так написано на лице. Припоминаю более изысканные стратегии: заслуженный авторитет российской филологии был отечески-покровительствен с начинающими и зорко-ревнив по отношению к тем, кто мог сместить его с пьедестала. «Борьба за место под солнцем» слишком часто «борьба за место в стаде». Соответственно, где «стадо», там и «стадное мышление». Я бы удержался от банальности, что человек в толпе непоправимо глупеет, но, например, Карл Густав Юнг (1875 — 1961) уделил этому свойству немало страниц. В печатных сводах правил для светского общения XIX века давались рекомендации всегда иметь при себе «разменную монету» — то есть общепонятные темы. «Сколько раз, — поучали безвестные доброхоты, — мы наблюдали картину, как знаток учености не способен поддержать непринужденный разговор». Еще бы! Пусть салонная культура допускала амплуа enfant terrible, но вовсе не для каждого. А уж кто заслужил подобное право, держался за него словно за генеральский чин (об этом в мемуарах о Чаадаеве). «Статусное потребление» не ограничено вещичками. «Шагать в ногу с Джонсами» требуется не только на распродажах. Мир модных идей, убеждений, бестселлеров, вернисажей, премьер, элитарных сообществ демонстрирует вес индивидуума гораздо больше, чем дамская сумочка за миллион (над которой высоколобые потребители идей посмеиваются). Все, что господствует, всегда вожделенно для Джонсов. От прически до мыслей, от вокальных до политических партий. Я помянул «политические партии» больше ради рифмы, но тогда уточним: в случае Джонсов, несущих благородную думу на челе, господство не равняется официозу, и с некоторых пор в дореволюционной России быть монархистом из числа «интеллигенции» было много трудней, чем противоборцем с «чудищем власти» (об этом много у Василия Розанова). Нечто подобное десятилетиями можно наблюдать на современном Западе. Английский философ Роджер Скрутон (1944 — 2020) заметил: «Однажды определив себя в качестве правого, вы оказываетесь за пределами любых дискуссий. Ваши взгляды неуместны, вы дискредитированы, ваше присутствие в мире — ошибка. Вы больше не оппонент, с которым можно спорить, а сумасшедший, которого нужно избегать. Это я ощутил на собственном опыте, как и все инакомыслящие, которые мне известны» («Мыслители новых левых»). Но может ли быть по-другому, если вы стали противником воззрений, «которых повсеместно придерживаются все приличные люди» (там же)? Здесь уместна была бы редактура — «все приличные Джонсы». И хотя, согласно Скрутону, консерватизм, по крайней мере в британской традиции, — это политика обычаев и компромиссов, а сложившиеся за века институты (например, система британского права) важней, чем всевозможные «проекты переустройств», иначе говоря, консерватизм находится вне истероидной «моды идей», все же, я полагаю, если всерьез «качнется вправо, качнувшись влево» (Иосиф Бродский), Джонсы узнают об этом первые и побегут туда. Это принято объяснять карьерой, расчетом, «бюджетами» (что, в самом деле, нередко бросается в глаза, особенно на примере тех, кто натужно «выпрыгивает в люди»). Но я бы не ограничивал «феномен человека» исключительно марксистско-пищеварительными мотивами. Разве перед нами не страх одиночества, непереносимый для социального существа? Разве не страх быть личностью, которая одна перед всеми? И раз от разу повторяющаяся трагедия заурядности, главная цель которой — доказать, что она незаурядна. В подтверждении статуса (от материального до интеллектуального) нуждается тот, кто его не имеет. Другое дело, что у Джонсов прежних времен не было возможности вести свой канал в интернете. И разве это (как в подобных случаях говорят Джонсы) не очевидный пример прогресса?
27-й троллейбус, ходивший в Текстильщики, называли в 1970-80-е по аналогии с Аннушкой (трамвай маршрута «А») и Букашкой (соответственно, маршрут «Б») Толкучкой, Трясучкой, Вонючкой. Первые две клички в объяснении не нуждаются. А Вонючка потому, что рядом были бойни.
На сигареты
Я не сетую —
Сам курю
И вам советую.
(На рекламном плакате 1950-х.)
Неподготовленный человек вряд ли выйдет на боксерский ринг против профессионала. Но высказать суждение — хоть о «мировых проблемах» — завсегда пожалуйста. Неужели бокс сложней «мировых проблем»? Другой вопрос, что на ринге результат для самонадеянного говоруна очевидней. А «мировые проблемы»... Ну, прыгнет человечество с обрыва. Не сегодня же.
Проверенное средство от бессонницы. И не кем-нибудь, а Иммануилом Кантом (1724 — 1804). Если не удавалось заснуть, повторял слово «Цицерон».
Долдонили закон «отрицание отрицания». А когда оно случилось — я о 1991 годе, если кто вдруг не догадался, — во всем оказались виноваты... масоны.
Ох, уж этот старик Владимир Иванович Даль! — такое напишет... К слову «лицо», например: «Лицо человека представитель высших духовных даров: лоб — небесная любовь; глаза — разуменье, разумное созерцанье; уши — пониманье и послушанье; нос — постиженье добра; щеки — постиженье духовных истин; рот — мысль и ученье; губы — духовная хвала; борода — внешность ученья и пр.». Где-то он вычитал, вряд ли измышлял сам, и пусть значения «носа» и «щек» вызовут, скорее всего, улыбку, виден век, вернее, много веков, когда о человеке думали так. Навсегда в прошлом?
В букинистическом каталоге наткнулся на книгу Н. Румянцева «Апокалипсис — откровение Иоанна: Его происхождение и классовая роль» (М., 1934). Прекрасный экземпляр! — воскликнул бы натуралист Жак Паганель, — для домашней кунсткамеры. Увы, птичка (или все же ящерица?) улизнула, оставив лишь след аннотации: «Останавливаясь на „Апокалипсисе Иоанна” автор разбирает композицию этого произведения, разъясняет исторический смысл его фантастических образов и рассказывает, как эти образы используются в контрреволюционных целях, для затмения классового сознания трудящихся».
Вовсе не обязательно ходить в баню, чтобы сделать неприятное открытие: люди по-прежнему покрыты шерстью.
«Любимый прием Траута состоял в том, чтобы описывать совершенно гнусный общественный строй, довольно похожий на современное общество, а под самый конец предлагать способы, как улучшить эту жизнь. В романе „Бы-Тиль-Небыть” он рисовал гипотетическую Америку, в которой почти всю работу делали машины, а единственные люди, которые могли поступить хоть на какую-то службу, имели три докторские степени. Кроме того, страна была очень перенаселена. Никаких серьезных болезней уже не осталось, так что надо было умирать добровольно, и правительство для поощрения добровольцев-самоубийц воздвигало на каждом углу Салоны Самоубийств „Этика”, крытые красной черепицей, и рядом, под оранжевыми крышами, ресторанчики фирмы „Говард Джонсон”. В салоне хозяйничали прехорошенькие девушки, там царил уют, комфорт, и посетителям предлагалось на выбор четырнадцать способов легкой смерти. Салоны Самоубийств работали бесперебойно, потому что очень многим жизнь казалась глупой и бесцельной, а добровольная смерть считалась поступком самоотверженным и патриотическим. Перед самоубийством каждый получал бесплатное угощение в соседнем ресторанчике. И так далее. Воображение у Траута было богатейшее. Один из клиентов спросил хозяйку салона, попадет ли он в рай, и она ответила, что он непременно попадет. Он спросил, увидит ли он Господа Бога, и она сказала:
— Ну конечно, миленький!
— Очень надеюсь, — сказал клиент, — уж очень мне охота спросить Его кое о чем. Тут, на Земле, ничего нельзя было узнать.
— А чего это вы хочете узнать? — спросила она, затягивая на нем ремешки.
— На кой черт нужны люди?» (Курт Воннегут, «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер», 1965, пер. Р. Райт-Ковалевой)
Прежде в московском зоопарке на вольере с гепардами была табличка: «До начала 1970-х годов встречались на территории Туркмении» — т. е. наши гепарды. Тут все смешивалось: и гордость, и горечь. Может быть, еще надежда — а вдруг где-нибудь уцелели? Ни о браконьерах, которые били чудо-зверей «из-под фар», ни о «цивилизации», теснящей природу, табличка, понятное дело, не рассказывала. Вегетарианцы удивились бы, узнай, что развитие агрикультуры предполагает поедание фауны (впрочем, и дикой флоры тоже). Судьба азиатского гепарда трагична. Распространенный некогда от Аравии до Индостана, ныне он уцелел в ничтожном количестве (по разным оценкам от десятка до полусотни) в иранской провинции Хорасан. «Наших гепардов» выделяют в отдельный подвид закаспийского гепарда. В названии — память о Закаспийской области, первым главой которой был генерал Петр Федорович Рерберг (1835 — 1912), к слову, дядя известного архитектора Ивана Рерберга (автор Киевского вокзала и Центрального телеграфа в Москве) и художника Федора Рерберга. (среди его учеников Казимир Малевич). Оператор Георгий Рерберг («Зеркало» Тарковского, «Дворянское гнездо» и «Дядя Ваня» Кончаловского) тоже из этой талантливейшей семьи. На гербе Закаспийской области, согласно геральдическому описанию, — нет, не гепард, но «серебряный тигр». Что ж, и это не диковина: тигры в ту пору были обычны гораздо севернее, например, на киргиз-кайсацких просторах (нынешний Казахстан). Сразу вспоминается рассказ Ольги Перовской (1902 — 1961) «Васька» как раз о таком тигре — детство автора прошло близ города Верный (в рамках большевистской программы «коренизации» в 1921 году переименован в Алма-Ату). Митрополит Антоний Сурожский (1914 — 2003) вырос в семье дипломата, и в пору житья в Персии его мать (между прочим, урожденная Скрябина, приходилась прославленному композитору единокровной сестрой) принимала участие в... охоте на тигров! Виден характер, виден темперамент. А еще — незыблемый век, когда казалось, что так будет всегда. И водоворот не поглотит людей, государства, уклад самой жизни и даже ни в чем не повинных быстроногих красавцев — королевичей пустынь.
Для женщины важно уметь себя преподнести. Для мужчины — себя нести.
«На празднике Муз существует обычай обносить участников собрания жребиями, и чьи жребии сойдутся, те задают друг другу научные вопросы». (Плутарх, «Застольные беседы»). Собственно, в данной беседе (из «Книги девятой») ученые мужи рассуждали о том, «по какой причине альфа занимает первое место среди букв». Но вообще темы этого сочинения Плутарха весьма разнообразны: от тех, перед которыми сегодня не скиксует разве что музыковед («В чем различие между интервалами консонантными и симфоническими») или философ («Какой смысл вложил Платон в утверждение, что бог всегда остается геометром») или, наконец, знаток мифологии («Которую руку Афродиты поранил Диомед»), до бытовых («Надо ли процеживать вино»). Правда, и в последнем случае не стоит обольщаться: данный фрагмент точно не принадлежит к жанру наставлений по домоводству. Собеседники ссылаются на Гесиода, цитируют Гомера (попутно производя этимологический разбор греческих корней), говорят о человеческой природе, а ведь мы еще не упомянули стиль, виртуозно переданный в русском переводе Якова Боровского (1896 — 1994), — «сумасбродствующих от лакомливости», «выхолащивают и обабляют вино»... В «Застольных беседах» немало о правилах застолья (и это не тавтология), однако всегда подразумевается «вторая трапеза» — «наслаждения души» (в традициях «Пира» Платона, тем более что Плутарх был его глубоким знатоком и последователем): «Вот и на симпосиях воспитанные и образованные люди сразу же после обеда обращаются к речам, как бы ко второй трапезе, радуя друг друга этими речами, в которых тело не принимает почти никакого участия и тем свидетельствует, что существует собственный клад душевных наслаждений: только это и есть подлинные наслаждения души, а те другие чужды ей и запятнаны телом. Подобно тому, как кормилицы, питая младенцев, мало причастны к испытываемому теми удовольствию, но когда насытят их, успокоив их плач, тогда сами с отрадой вкушают подобающую пищу и питье, — так и душа причастна к удовольствиям от еды и питья лишь тем, что служа потребностям тела наподобие кормилицы, откликается на его просьбы и удовлетворяет его влечения, а когда оно получит свое и успокоится, тогда она, освободившись от служения повседневным нуждам, обращается к услаждению себя мудрствующими речами, науками, исследованиями и поисками того, что выходит за пределы этих нужд» (предисловие к «Книге пятой»); «Конечно, много значит для человеческого благополучия тело, не обремененное похмельем и безупречно готовое ко всяческой работе. Но не менее важно и другое, чем располагают участники Платоновой трапезы: возможность вернуться к рассмотрению того, о чем шла за вином беседа. Ведь воспоминания об удовольствии, полученном от еды и питья, заключают в себе нечто низменное, да к тому же и зыбки, подобно быстро улетучивающемуся запаху, а философские проблемы и рассуждения не только радуют самих вспоминающих, всегда оставаясь с ними, но и позволяют им приобщить к этим отрадным воспоминаниям также и тех, кто их слушает. Так теперь любознательным читателям столь же доступно участие в сократических собеседованиях, как и самим тем, кто вел их некогда за столом симпосия. А ведь если бы Ксенофонт и Платон дорожили материальной стороной застолья, то им надо было бы оставить запись не о застольной беседе, а о подававшихся жарких, печеньях и лакомствах; однако об этом у них нигде ничего не говорится, хотя несомненно подготовке пиршества было уделено немало заботы и денежных затрат; только веселое философствование со всем старанием сохранено в их сочинениях — показательный пример того, что надо не только вести за вином разумную беседу, но и помнить, о чем велась речь» (предисловие к «Книге шестой»). Боровский назвал «Застольные беседы» Плутарха «художественно убедительным эскизом интеллектуальной элиты греко-римского общества в эпоху империи». На что будет похож «художественно убедительный эскиз» нашего времени?
В 1821 году аббат де Премор, иезуит и духовный наставник юной Авроры Дюпен (будущей Жорж Санд), в письме к ней советовал: «Читайте поэтов — все они религиозны. Не бойтесь философов, все они бессильны против веры».
Заурядные люди жалуются на «обстоятельства», которые помешали им подняться над массой. Гении перешагивают через любые преграды, даже через собственную смерть. А многие из гениев вовсе не видят никаких «обстоятельств». Из-за этого заурядные бесятся вдвойне и подсматривают за гением с увеличительным стеклом, чтобы найти хоть одно пятнышко. Все утешение.
Человек «с принципами», как рыба с костями.
В каких отношениях находятся Синяя Борода, Синий Чулок, Синяя Птица? Первое, что приходит на ум: в напряженных. (Историки выразились бы академичней, начав с «непреодолимого антагонизма». Или это больше задачка для психологов напополам с сексологами?) Очевидно, и он, Синяя Борода, и она, Синий Чулок — оба, по-своему, ищут Синюю Птицу. Может, у них могло бы сладиться промеж собой, если бы Синий Чулок, ласкаясь к Синей Бороде, вдруг сказала: «Синяя, ты моя, птица». Но она не скажет (Синий же чулок!), а он не поверит (Синяя же борода!). Обратный вариант аналогичен. Вероятно, они посинели от тщетности усилий. Все же этим двум заложникам собственной природы не перечеркнуть родства с Синей Птицей. И Синей Бороде достаточно сбрить бороду, а Синему Чулку сбросить чулки, чтобы они стали так же прекрасны.
Пороть крестьян: и душа страдает, и рука устает.
Победное шествие машин (в пору Промышленного переворота, начавшегося в Англии во второй половине XVIII века), воспринималось как заря новой эры. И если фабриканты подсчитывали растущий барыш, то философы-утописты мечтали, как машина, заменив тяжкий ручной труд, подарит всем подневольным уйму свободного времени, а значит возможность развития личности. В луддитах, ломавших машины, видели либо чудаков (вроде наших соотечественников, противившихся иноземному картофелю вплоть до «картофельных бунтов»; не все знают, что в Европе отношение к «земляным яблокам» было таким же отрицательным), либо темную массу, задавленную веками бесправия и не понимающую своего счастья. Большой энциклопедический словарь (изд. 1997) сообщает, что название движения происходит от «имени легендарного подмастерья Неда Лудда, который якобы первым разрушил машину в безрассудном гневе». В действительности луддиты действовали рационально. Из-за машин слишком многие теряли работу и хлеб. Больше того, прежде подготовка ремесленника занимала годы (квалификация!), навыки передавались от мастера к подмастерью, от отца к сыну, из поколения в поколение — таким образом, перед нами мир потомственных профессионалов, которые имели все основания высоко оценивать свой труд, — но машина убыстряла и упрощала этот процесс, выяснилось, что человек со стороны, приставленный к машине, выполнит необходимые действия не хуже и дешевле. Историки культуры много писали о том, что и в античном мире, и в Средневековье не существовало разницы между «ремеслом» и «искусством» (разумеется, не следует думать, что не было тех, кто поднимался над общим уровнем). Само французское слово (и даже его правописание) «chef-d’oeuvre» хранит память об этом: «шедевром» называли образцовое изделие, которое изготавливал подмастерье, дабы удостоиться звания мастера. Понятно, что буквальное русское заимствование «chef-d’oeuvre» случилось в ту пору, когда и на языке оригинала термин закрепился лишь за «высокими искусствами», заодно приобретя экспрессивно-романтический оттенок (при этом в русском о родстве «ремесла» и «искусства» свидетельствует слово «искусный»). Для того, чтобы воочию убедиться в слитности «ремесла» и «искусства», достаточно заглянуть в Музей на Волхонке, где, среди картин и изваяний, представлена мебель, начиная с XV века (всего в коллекции, включая запасники, более четырехсот образцов) — кассоне (сундуки), бюро, настольные кабинеты, платяные шкафы (по личному заказу Ивана Владимировича Цветаева во флорентийской мастерской Анджело Буганини была выполнена копия скамьи XVII века из Сиенской пинакотеки) — вряд ли кому-нибудь придет в голову обогащать выставочные залы современными гарнитурами или офисной мебелью (в одной французской кинокомедии ценитель антиквариата мимоходом съязвит — «ранняя икея»). Конечно, лет через двести подобные предметы тоже станут «фактом истории», но им — близнецам промышленной штамповки — никогда не быть искусством, в том числе из-за отсутствия «памяти о руках», «печати индивидуальности». Одним из первых это понял Уильям Моррис (1834 — 1896), возродив высокое понимание ручного труда в сообществе «Искусства и ремесла» (см. Тетрадь четвертую «Театра теней»). Моррис, влюбленный в Средневековье, вовсе не был чужд идей социальной справедливости (в 1890 году он даже опубликовал утопический роман «Вести ниоткуда»). Но, в отличие от марксистов, видел в «механизации» психологический изъян. Марксисты считали, что машина «ухудшает жизнь» постольку, поскольку находится во власти капитала; с переменой общества машина станет служить исключительно во благо. Здесь принципиальный водораздел. Для Морриса человек — художник или хотя бы потенциальный художник; для марксистов (и в целом для «прогрессивных мыслителей») человек, сколько бы ни говорилось о его «высоком предназначении», — элемент экономики. Ремесленник прошлого был в буквальным смысле «творцом», последовательно проходя этапы «творения» от замысла к реализации. Инструмент служил продолжением его рук (между прочим, сам Моррис овладел множеством ремесел — гончарным и стеклодувным делом, включая секреты витража, глазуровкой черепицы, искусством переплета и иллюминирования, резьбой по дереву, гравюрой, ткачеством и ковроткачеством — ткацкий станок поставил в спальне, — специально ездил в Лидс разыскивать стариков, помнивших способ добычи натуральных красителей). Но в эпоху промышленного переворота человек становится лишь одним из придатков производства, явлением не индивидуального, а функционального порядка («говорящей вещью»?) На это обращали внимание не раз, в том числе выдающийся физик Эрвин Шредингер (1887 — 1961): «В настоящий момент нам грозит серьезная опасность свернуть с „пути к совершенству”. Возрастающая механизация и „отупление” большинства производственных процессов представляют опасность общего вырождения нашего мыслительного органа. Чем больше подавление ручного труда и распространение однообразной, скучной работы на конвейере выравнивают жизненные шансы умелого и вялого работников, тем меньше становится нужда в хорошем мозге, ловких руках и остром зрении» («Что такое жизнь?»). Однако, по Шредингеру, подобная «работа» — не только явление социальной действительности, но, согласно эволюционной теории, она вызывает «отрицательный отбор», биологическую деградацию вида: «Отбор будет способствовать невежественным людям, которым проще смириться с нудным, тяжелым трудом; они станут процветать, обзаводиться хозяйством и потомством» (там же). Может, это уже свершилось? Раз вся мировая политика (и вожделения мировых масс) об одном: о количестве и качестве корма.
Разве можно поверить, что Луна на самом деле черная, как асфальт? А между тем это правда. Хотя все равно жаль.
Пророчество. В 1900 году в СПб. было начато издание «Православной богословской энциклопедии» (первые шесть томов вышли под редакцией проф. А. П. Лопухина, последующие — под редакцией проф. Н. Н. Глубоковского). Работа прервалась в 1911 году на двенадцатом томе, который заканчивается статьей «Константинополь».
А может быть, потомки великих народов прошлого — это их попугаи? Собственно, «афоризм» явился мне в голову, когда я думал о Древнем Риме. Но «список попугаев» перечислять не буду. Нам бы такими не стать.
Инженеры. В 1970 — 80-е — герои анекдотов. Имя нарицательное для неудачников. А как было раньше? «Мне пришлось воспитываться как раз в инженерной среде, и я хорошо помню инженеров двадцатых годов: этот открыто светящийся интеллект, этот свободный и необидный юмор, эта легкость и широта мысли, непринужденность переключения из одной инженерной области в другую, и вообще от техники — к обществу, к искусству. Затем — эту воспитанность, тонкость вкусов; хорошую речь, плавно согласованную и без сорных словечек; у одного — немножко музицирование; у другого — немножко живопись; и всегда у всех — духовная печать на лице». Александр Солженицын, «Архипелаг Гулаг».
Марксизм-ленинизм — «научное мировоззрение»? Жаль, никто пока не догадался подсчитать, сколько диссертаций, посвященных подобной «научности», было защищено в течение десятилетий после 1917 года. Наука (здесь без кавычек) предполагает законы, опытную проверяемость явлений, язык формул, а научное мышление (также без кавычек) — систему аргументации. И, конечно, все мы не раз слышали «аргумент», к которому прибегали представители «научного мировоззрения», объясняя террор 1930-х: «лес рубят — щепки летят». Убийственный аргумент.
Люди — волки. Разница в том, что есть бешеные волки, а есть спокойные волки. И все же волки всегда волки. Будьте поосторожней.
«Чета Сандозов увлекалась деликатесами, доставляемыми со всех концов света. На этот раз обед состоял из бульона из бычьих хвостов, зажаренной на рашпере султанки, филе с белыми грибами, равиолей, рябчиков, привезенных из России, салата с трюфелями и, кроме того, закуски: икра и кильки, на десерт — мороженое с засахаренным миндалем, венгерский сырок изумрудного цвета, фрукты, пирожное. Из вин — старое бордоское в графинах, к жаркому — шамбертен и к десерту — пенистый мозельвейн вместо шампанского, которое они считали слишком банальным». Эмиль Золя, «Творчество» (1886, пер. Т. Ивановой и Е. Яхниной).). И там же: «Взял ножку рябчика с поданного лакеем блюда, которое распространяло на всю столовую смолистый запах. — Чувствуете, какой аромат? — воскликнул довольный Сандоз. — Кажется, что у тебя во рту все леса России»; «Гости опять пошли в столовую, где был сервирован чай на русской скатерти с красной вышивкой, изображавшей охоту на оленей; под вновь зажженными свечами появилась бриошь, тарелки с пирожными и сластями — языческое изобилие ликеров, виски, джина, кюммеля, хиосского вина. Лакей принес еще и пуншу, и пока он хлопотал у стола, хозяйка доливала чайник из самовара, который кипел подле нее». Роман отразил «моду на Россию», но примечательно, что написан был за пять лет до заключения договора о Русско-французском союзе (1891 — 1917, секретная военная конвенция с 1892). Не знаю, часто ли французы перечитывают этот роман Золя, но память о Русско-французском союзе всегда перед глазами, во всяком случае у парижан, — Pont Alexandre III — Мост Александра Третьего (открыт в 1900 году).
Мы именуемся «человек разумный», но можем ли прожить разумную жизнь? Негусто примеров.
«Развитие культуры состоит в прогрессирующем обуздании животного в человеке. Это процесс одомашнивания, который не может не протекать без восстания со стороны животной природы, жаждущей свободы. Время от времени на людей, слишком долго мирившихся с ограничениями их культуры, накатывают волны безумия». Карл Густав Юнг, «Отношения между эго и бессознательным».
Дым, сажа, пепел, копоть. Но только огонь воскреснет.
Каждый, кто пыхтел над школьным сочинением, докладом, набрасывал «речь» или — вот еще словцо — «сообщение», знает, как непросто начать, да и продолжить тоже. Но и те, кто связал свою жизнь с литературой и всевозможными исследованиями — от искусства до науки, также знает, сколько времени уходит на «раскачку». Конечно, с годами в арсенале профессионала появляются свои способы, подчас на грани чудачеств, позволяющие половчей проскочить через первые препятствия, после которых «само пойдет». Призыв — «надо работать, а вдохновение родится» — давно стал банальностью, но банальностью верной. Разумеется, люди разные, одному ближе одно (допустим, бежать кросс), другому — другое (какие книги читал чичиковский Петрушка?). Тем не менее и я, и моя жена всегда удивлялись, что большинство одноклассников «передирают» из учебника. Так, видите ли, легче. А некоторые из передирал (своего рода диссиденты) ссылались не на лень или, помилуй бог, собственную дурость, а на необходимость «правильной точки зрения», иначе получишь тройбан. Но дело, однако, не в «точке зрения», не в дурости и даже не в лени, преследующей школьников как насморк, — и если бы только школьников. Да и что такое лень? И Даль, и Ожегов к слову «лень» приводят знаменитую и не вполне ясную пословицу — «Лень раньше нас родилась» — отчего, спрашивается, раньше? Люди заметили похожее свойство у животных? У Даля приведено и это наблюдение — «Лошадь с ленцой» (кстати, животное ленивец, упомянутое в той же статье, имело и курьезный вариант названия — «тихоброд»). Или оттого, что лень присуща не только лентяям, — «Что-то я заленился», «Подленивается маленько» (снова Даль)? Распространена у всех народов — вспомним итальянское «dolce far niente» («сладкое безделье») или сказку «Ленивый Гейнц» из собрания братьев Гримм. Работу редко именуют «сладкой», а ленью надо переболеть — «Он выленился, отленился и взялся за работу» (Даль) — но вообще-то она требует более решительных действий — «Побороть в себе лень» (Ожегов). Нежелание выйти на сенокос («Все вы переленились, проленились все лето» — Даль) или класть кирпичи, или самому раздумывать над сочинением, или, например, подтибрить из чужой диссертации — как будто явления одного порядка. Тяжело косить траву и тяжело класть кирпичи, но тяжело — думать. Вероятно, Лев Толстой, призывавший интеллигенцию к физическому труду, изумился бы этому обстоятельству. Однако в его пору не было известно, что мозг — весьма затратная «машинка». Согласно данным современной нейрофизиологии, мозг, обладая массой примерно в 2% от массы всего тела, потребляет более 20% всей энергии человеческого организма (у ряда исследователей встречаем еще больший контраст — в период активности мозг потребляет до 25%, тогда как в состоянии покоя достаточно и 8%). Вот почему школьники (а в течение двадцати лет я наблюдал в подобной роли и студентов) предпочитают «передирать» — не из учебника, так из интернета (хвала прогрессу!) — причем, большинство, как выяснилось, не читали даже передранного — им было достаточно, что реферат соответствует теме. Доходило до курьезов, и в каком-нибудь 2012 году в реферате о поэзии Александра Блока я имел удовольствие прочесть: «Так и весь наш народ, строящий коммунизм...» Нет, перед нами не «вера в идею» или «вздохи старшего поколения» (старшее-то поколение, при всех живучих догмах в головах, прекрасно знает, что никакой коммунизм мы давно не строим), а всего лишь цитата «из прошлого», незамысловато предложенная интернетом, но «авторы» рефератов (случай-то не единичный), когда я патетически зачитывал им подобные перлы, смотрели с одинаковым выражением: «Ну чего привязался?..» Продолжая сверяться с нейрофизиологией, мы узнаем, что чрезмерная активность мозга в течение двух-трех недель приводит к «нервному истощению» (кстати, сходный процесс наблюдали у приматов как в естественной среде обитания, так и в неволе), которое, в свою очередь, может завершиться умственным расстройством (моим студентам это точно не грозило). Но не являются ли в таком случае (да простят мне дилетантскую гипотезу) полусумасшедшие гении — не результатом интеллектуальных усилий, а, наоборот, получившими пропуск для этих усилий, получившими своего рода «иммунитет»? (Что не гарантирует благополучного финала, достаточно вспомнить Ницше или Врубеля.) Но мать-природа позаботилась о «простых смертных»: в случае снижения затрат «на мозг», он (т. е. мозг — вы следите за ходом мысли?) вырабатывает эндогенные (т. е. внутреннего происхождения, «собственные») нейромодуляторы поощрения. Dolce far niente! Итак, дело не в «лени», а в бережливости природы: бегать за бабами или с друзьями на футбол куда как приятней, чем дохнуть в библиотеке (впрочем, «бережливость» настигает и там, иначе вокруг нас были бы миллионы гениев, а не миллионы интеллектуальных пустышек). Тем не менее помянутая природа — матушка снисходительная — всегда рада подсунуть своему чаду не книжку, а горничную или крестьянку на сеновале. Со сменой социальных декораций меняются маски, но роли остаются прежними. Разумеется, сейчас чуть сложней воровать женщин, чем во времена викингов. Но обратите внимание, что сообщество сильных мира сего — политиков и финансистов — все время сотрясают (глагол несколько двусмысленный в данном контексте) сексуальные скандалы. Но найдется ли хотя бы один из этих баловней судьбы, имеющих неограниченную возможность демонстрировать основной инстинкт где угодно, который втайне от всех уединяется — нет, не с секретаршей, обученной 150 способам физических сношений, а... в физической лаборатории? Это не означает, что люди ума — все сплошь женоненавистники вроде Шопенгауэра или монахи вроде Канта или Григория Перельмана. Но это означает, что первое сильней второго. «Плодитесь и размножайтесь» — сказано, как известно, в самом начале Библии. А что же «разум»? Выдающийся английский физиолог Чарлз Шеррингтон (1857 — 1952), лауреат Нобелевской премии за 1932 год, заметил, что «человеческое сознание есть недавний продукт нашей планеты». А «половое размножение» и вообще «размножение» — давний, без которого не появилось бы и «сознание». Приведенные библейские слова звучат как непререкаемая очевидность, поскольку ей и являются. Но насколько интеллект — непререкаемая очевидность? Очевидно только то, что работает он неохотно даже у интеллектуалов. Эрвин Шредингер не без возвышенной ноты пишет: «Романтика мира, существовавшего многие миллионы лет, случайно породила головной мозг» («Что такое жизнь?»). Ключевое слово здесь, конечно, не «романтика», а «случайно». Иногда выражаются более наукообразно: «разум — побочный продукт эволюции». Или (давайте обратимся к женской метафоре): «разум» — вроде дорогого колье, в котором нелепо отправляться в овощную лавку. А ведь он («разум» — вы следите за ходом мысли?), даже раскочегарясь, необязательно выдает умные вещи. Не каждое самостоятельно написанное сочинение гениально. Не каждая самостоятельно созданная книга переживет автора. Человеку вообще — мы помним афоризм древних — свойственно ошибаться. Однако понимаем ли: насколько часто? Хуже того: ошибочные суждения, рожденные людьми ума (здесь без иронии), оказываются особенно губительны. Разве Карл Маркс был глуп? Неужели повально глупы были те, кто повторял «мы увидим зарю новой жизни»? Разумеется, нет. Но они — заблуждались. Причем это заблуждение относится не только к марксизму. Марксизм — лишь частный случай господствующей идеи Новейшего времени (отсчет принято начинать с 1789 года): измените социальные условия — изменится человек. Соответственно, только общество (сегрегация, сословное разделение, недопуск женщин в университеты, «закон о кухаркиных детях» и пр.) считалось препятствием на пути к умственному развитию масс. Жаль, светлые мечтатели не видели скучающих масс на лекциях Михаила Леоновича Гаспарова, причем количество масс неизменно таяло (лектор, видите ли, заика!). Долго в Университете ходила печальная шутка, что единственным слушателем лекций остался филолог Максим Шапир. Между прочим, способность воспринимать чужой интеллект (и не важно, окажется перед вами заикающийся профессор или словоохотливый таксист) — тоже свидетельствует о наличии собственного интеллекта. Но что можно сделать, если, согласно нейрофизиологии, мозг сопротивляется умственной деятельности? Как пинать эту клячу, прежде чем она преобразится в Пегаса? И какая нелепость — надежда на «будущее», на совершенный социальный строй, при котором все раскроют свои таланты, и Эйнштейны попрут словно одуванчики весной.
«Это в самом деле была очень добрая семья, состоявшая из отца, белого, как лунь, коротенького старичка, который два раза в неделю с огромною „валентиновскою” саблею при бедре садился верхом на сытую игренюю кобылку и выводил за кромскую заставу арестантские этапы. Арестанты его любили и, как был слух, не бегали из-под его конвоя только потому, что им „было жалко его благородие”». Николай Лесков, «Мелочи архиерейской жизни», 1878.
Мальчик, разбирающий будильник, — не меньшая аллегория человечества, чем роденовский «Мыслитель». А может, и большая. Вдруг «Мыслитель» задумался, как разобрать будильник? Или — что теперь делать — когда будильник разобран?
Что простирается от небес до выгребной ямы? Любовь.
Каждый мужчина, хотя бы раз в жизни, мечтал одарить даму сердца меховым манто. Не обязательно из соболя. Вполне сгодится кротовое. В нашем семействе мании кротового манто не избежал Дядечка (так именовали второго мужа моей прабабушки). В 1950-е, на съемной даче по Ярославке, он объявил кротам войну. Высчитал, сколько необходимо шкурок (кажется, не меньше сотни), расставил капканы, неутомимо заливал водой запасные выходы из нор, справлялся о знакомых скорняках, предвкушал, как выведет в свет счастливую обладательницу манто (пока что лишь вышедшую на пенсион). Конечно, в охоте должен был принимать участие его «внук», мой папа. Но папа отлынивал, а кроты не ловились. Теперь-то ясно: хорошо, что не ловились. Если бы сшили манто, никогда бы о нем не вспоминали. Так уж устроены люди. И дело вообще не в кротах. Они, кроты, знают, чего хотят. А люди... Путь к счастью (как давно подмечено) — важней счастья. Мечта — дороже реальности. Мелочи жизни перевешивают большие свершения. Герои флоберского «Воспитания чувств» признаются, что лучшее за всю жизнь воспоминание — как подростками отправились в веселый дом, а высоконравственные любодейки выгнали их с позором. Ну и, между прочим, кроты — штрих к портрету целой эпохи. «Свою страсть к охоте Сергей избывал не только в рассказах. Впрочем, об этом я узнала случайно. Пошли мы раз с Леночкой в лесок возле дачи. По дороге наткнулись на какую-то странную ловушку, которая защемила мне ногу.
— Чье это? — вслух удивилась я.
Лена не отозвалась.
Идем дальше. Через несколько шагов опять ловушка, и опять такая же странная. Затем еще, еще.
— Да что же это такое!
Смотрю, Лена давится от смеха.
— Ленка, ты знаешь? Сейчас же объясни...
Лена фыркает и отрицательно мотает головой.
— Леночка, ну я прошу тебя, скажи!
Меня разобрало вдруг страшное любопытство.
— Это Сережино, мамочка, — сквозь хохот сообщает наконец Лена. — Только ты ему не говори, что я сказала. Он меня прямо убьет...
— Да для чего это?
— Как для чего? — изумляется Лена. — Для кротов... Он видел на ком-то в городе кротовое манто и решил, что тебе очень пойдет. Вот и ловит. Вообразил себя настоящим охотником. Только кроты-то... кроты-то... все мимо...
И Лена опять залилась безудержным смехом. Действительно, затея выглядела смешной. Но я была очень растрогана.
— А капканы откуда?
— Да вот за последние переплеты получил[3] и купил на базаре.
Кроты ловились туго. За неделю в сорок Сережиных капканов попались два крота. При таких темпах манто, пожалуй, могло получиться лет через десять.
Сережа очень горевал, но помалкивал. Дело кончилось тем, что половину капканов у него разворовали, а остальные он мрачно отправил на чердак» (Наталья Пфлаумер, «Моя семья», 1940).
N. нравилась ему как женщина, но не нравилась как человек.
Кто такой мудрец? Словарь Ожегова, не мудрствуя лукаво, дает определение — «мудрый человек», а, соответственно, «мудрый»: 1) Обладающий большим умом. Мудрый старец. 2) Основанный на больших знаниях, опыте. Мудрая политика. Мудрое решение. Мудро поступать. Можно было бы сопроводить примеры пометками — «архаизм» или «фольклоризм» к «мудрому старцу»; «оксюморон» к «мудрой политике», но русский язык — живой и шаловливый — позаботился сам, ведь в соседних словарных статьях обнаружим «мудрено», «мудреный», а главное — «мудрить», из которого растут «намудрить» и «смудрить» («перемудрить» отлетело в самостоятельное гнездышко, вероятно, оттого, что, как истолковывает Ожегов, «слишком намудрить»). Измудришься тут, в самом деле. Жители древнего Вавилона (о, премудрость вавилонская) ясно представляли себе существо вопроса. Востоковед и лингвист Лев Александрович Липин (1908 — 1970), автор первых в России грамматики и словаря аккадского языка (III — I тысячелетия до н. э.), пишет: «Иногда от заимствованных слов образуются новые, производные при помощи аккадских словообразовательных средств. Так, от шумерского igi ‘глаз‘ + gál ‘имеющий‘ было образовано аккадское слово igigallu(m) ‘мудрец‘, а от него при помощи суффикса —ūtu(m) — новое слово igigallūtu(m) ‘мудрость‘». Получается, «глупцы» — создания без глаз? Конечно, глаза у них в наличии. Другое дело, что не умеют видеть. Как здесь не вспомнить евангельское: «Видяще не видят» (Мф. 13, 13). Речь не о недугах органов чувств, а об отсутствии понимания: «Видя, не видят, и слыша не слышат, и не разумеют» (Мф. 13, 13), «Безумные и слепые!» (Мф. 23, 17; Мф. 23. 19), «Фарисей слепой!» (Мф. 23, 26). Все это восходит к Ветхому Завету, к которому обращается странствующий Учитель (а Ветхий Завет непосредственно соприкасался с аккадской письменностью): «И сбывается над ними пророчество Исаии, которое говорит: „слухом услышите — и не уразумеете, и глазами смотреть будете — и не увидитеˮ». (Мф. 13, 14). Исследователи Библии, надо думать, обращали внимание на этот «культурный код», но проблема «слепого зрения» носит не только религиозно-этический характер. Разве вся история науки не есть череда слепоты и прозрений? И научное открытие — однажды увиденное? Хрестоматийный (или, если угодно, анекдотический) пример с ньютоновским яблоком — первое, что приходит на ум. По меньшей мере с XVIII века прогрессивные публицисты (право, я устал закавычивать данную идиому) скармливали публике сюжет о борьбе темных церковников с научной мыслью. Публика дрожала от ужаса, одновременно радуясь, что живет в более просвещенные времена. Борьба внутри науки (т. е. прежних теорий с новыми) занимала публицистов гораздо меньше (именно внутри науки, а не политики с наукой, вроде сталинского разгрома генетики в конце 1940-х). К тому же, как заметил биолог Джон Холдейн, научные теории исчезают только со смертью их последних приверженцев. Мне не встречался более изящный эвфемизм для обозначения косности. Легко, однако, клепать книги, изобличающие косность в отдаленном прошлом (когда-то на этой ниве процветала серия «Жизнь замечательных людей»), легко ломиться в давно открытые двери. Обычному человеку весьма льстит и то обстоятельство, что он не столь дремуч, как его отдаленный предок. Приятно сознавать, что ты умней, скажем, Птолемея (90 — 160), который (о, наивный) утверждал, что Солнце вращается вокруг Земли. Правда, на лекции Людвига Витгенштейна (1889 — 1951) в Кембридже вся аудитория смущенно притихла, когда услышала вопрос: «А как бы люди могли увидеть, что Земля вращается вокруг Солнца?» Но сколь велико было бы число тех в этой аудитории (как, впрочем, и в любой), кто смог бы внятно объяснить «деферент» и «эпицикл», заодно начертав небесный чертеж? А ведь без этого не обойтись в «Птолемеевой системе мира» (геоцентризме), с чем, разумеется, справлялся сам Клавдий Птолемей 18 (!) веков тому назад. И уж совсем немилосердным стало бы задание предвычислить положение планет, но именно это, как можно догадаться, позволяли расчеты Птолемея. И я не знаю, какие выводы не о Птолемее, а о себе самом сделает современный человек, прочитав стандартные формулировки в каждой энциклопедической статье, посвященной выдающемуся уму античности: «В области оптики исследовал преломление и рефракцию света», «В главном труде Птолемея „Альмагесте” приведены сведения по прямолинейной и сферической тригонометрии, впервые дано решение ряда математических задач» (курсив мой — Г. Д.).
Собственно, я обратился к Птолемею не для того, чтобы ленивая масса, обитающая в «век науки», впредь была осмотрительней, когда желает панибратски похлопывать птолемеев по плечу. Данный пример был необходим в качестве иллюстрации главного принципа мышления абсолютного большинства в любую эпоху — принципа схемы. Которая, между прочим, не обязательно ложна, просто она дана раз и навсегда, она не предполагает необходимости думать, искать, испытывать сомнения, задаваться вопросами, видеть, наконец, самому. Катехизис никуда не исчез, лишь иначе называется. Ссылка на авторитет (не теолога, но политика, экономиста, говорящей головы медиа и т. п.) по-прежнему в ходу. Больше того: для слишком многих ссылка на авторитет принадлежит к категории единственного аргумента. Надо полагать, обладатели подобного интеллектуального арсенала, сильно изумятся, узнав, что научное открытие состоит (не всегда, но часто) в опровержении авторитетов. Но это касается не только науки. Вспомните, как «авторитеты» в упор не видели новую живопись импрессионистов. Или как «авторитет» Андре Жида «завернул» публикацию Марселя Пруста. Потом-то «они поняли». Потом — всегда «понимают». Для того, чтобы увидеть новую, а не патентованную гениальность, необходимо быть «глаз имеющим». «Очень трудно описать траекторию мысли, где уже много маршрутов движения — твоих ли собственных, или чужих — и не оказаться в какой-нибудь уже проторенной колее. Это трудно: хотя бы немного отступить от проторенных ранее мыслительных троп». Людвиг Витгенштейн, «Zettel». В данном фрагменте Витгенштейн не объясняет, почему это трудно. Причина, вероятно, не только в средних умственных способностях большинства (как бы обидно это не звучало, но гении всегда составляли меньшую часть человечества), а в глубинном зове (из палеолита? или еще из дочеловеческого биологического бытия?) «витального закона» — действовать так, чтобы выжить. А это значит: воспроизводить модель, которая подтвердила свою эффективность. Те живые существа, у которых помимо инстинкта присутствует «обучение» (скажем, кошачьи), перенимают навыки «старших».
Боязнь новизны — вопреки тиражированной догме современности — не принадлежит исключительно «архаичным», «традиционным» обществам. Дудеть о развитии — еще не означает автоматически развиваться. Люди, с упоением рассказывающие анекдоты с бородой, будто у них, у анекдотов, нет даже юношеского пушка на щеках, встречаются чаще, чем можно подумать. Если бы это касалось только анекдотов. Шаблонное мышление в природе человека. Гипотеза (т. е. «предположение») частенько с сумасшедшинкой. Николай Тимофеев-Ресовский (1900 — 1981) так и кричал после встреч с Львом Гумилевым (1912 — 1992): «Он сумасшедший!» Разумеется, они встречались вновь. Два аристократа духа (а могли бы ботать по фене — лагерные сидельцы), всегда свободные, даже за решеткой, потому что видели миры, которые невозможно никуда запереть, — миры мысли.
Я не знаю, как мы читаем книги. Вот, например, цитата о Сталине: «Давил и беспощадно вытаптывал вокруг себя людей». Откуда? Из Солженицына? Вовсе нет: Константин Симонов, «Солдатами не рождаются» (1964, вторая часть трилогии «Живые и мертвые»).
В жизни люди носят «маски» гораздо талантливей, чем многие актеры на театральных подмостках. Что, впрочем, не так уж неожиданно. Актер, не справившийся с ролью, вряд ли кому-нибудь интересен. Ну посмеются. Ругнут. Деньги за билет потребуют лишь в крайнем случае. А в жизни, если провалена «роль», что потребуют? Спасает опыт: одно дело представлять, например, «Властителя дум» два, пусть три часа на сцене; совсем другое — в жизни всю жизнь. Конечно, это редкая роль. «Индюки» встречаются чаще, потому достойно удивления, отчего жанр басни сошел на нет. Маска связана с профессией (лет тридцать назад, подолгу жительствуя в подмосковном пансионате, сталкивался с судьей, который и на отдыхе был Судьей, — всех отдыхающих нервировали собаки крупно-злобных пород, Судья сказал, что привезет пистолет и перестреляет, — надо ли объяснять, что не привез, ему просто хотелось передо мной — бог весть, почему — продемонстрировать сурового мужчину). Маска продиктована полом (фасоны разнообразны, как в магазине мод). Возрастом. Национальностью. Эхом былых времен (знавал интеллигентную даму — кстати, это тоже маска, — которая изящно вплетала в любой разговор упоминание о дворянской бабушке). Маска облегчает жизнь. Надел «Скептика» — никто не выбьет из седла. Примерил «Чайльд-Гарольда» — женские сердца дрогнут.
Язык фиксирует такие вещи — «играть под дурачка», например (но можно и «в добрячка»), «непонятый гений» стал, простите за слово, мемом. «Правдоруб» говорят иронически, но это не означает, что роль исключительно для комедии (напр., идет ходко в политике). А «Душа компании»? — попробуй заткнуть ему фонтан. А «Царица»? — понятно, лишь для женского репертуара (время от времени наблюдаю «Царицу», которая и в свои восемьдесят верна амплуа, — ее излюбленный метод «осадить с улыбкой»). Бунин пишет, как Алешка Толстой разыгрывал перед ним барина: «Все семейная рухлядь», — и небрежный жест на «фамильные портреты». Но у Бунина был слишком наметанный глаз, и Толстой, расхохотавшись, сдался: портреты купил по случаю на Сухаревке.
К некоторым, однако, маска прирастает так прочно, что не разберешь, где лицо, где маска, и есть ли вообще лицо? О чем, кстати, много рассуждал Карл Густав Юнг, а несколько раньше Фридрих Ницше: «Лучшая маска, какую только мы можем надеть, это — наше собственное лицо» («Посмертные афоризмы»). Но я затеял разговор не ради энциклопедии масок (никакого листажа не хватит). Поскольку маска предполагает желание выдать себя за того, кем ты не являешься, она как будто принадлежность не вполне умных людей. Тем не менее встречал умных (или все же недостаточно умных? во всяком случае большинство считало их умными), которые шествовали по жизненной дороге исключительно в маске. Иногда это обозначалось импрессионистическим штрихом — «легкая величественность прожитых лет», иногда — было слышно за версту (вовсе не фигура речи — богатый голос, «не предполагающий возражений» — кстати, обладатель выдающихся голосовых данных лет с девятнадцати поставил себя так, чтобы к нему обращались только по имени-отчеству). Может, дело не в уме? Оба — авторы книг, бесчисленных статей — отнюдь не в блудословном жанре. А если дело в профессиональной деформации? Оба преподавали, были людьми публичными, в статусе «гуру» — с поклонниками и поклонницами.
Трудно выйти из роли. Но спрашивается: с зятьями, с собутыльниками юности чего комедь ломать? К тому же любая роль — театр жизни не исключение — предполагает зрителя, а он не всегда наивен, иной раз вглядчив. И тогда, увы, возможен конфуз. Знаю маску «Непререкаемого арбитра», который в мемуарах был поименован «Величественной пустотой». Державин в хрестоматийном «Признании» говорил об обратном: «Не умел я притворяться, / На святого походить, / Важным саном надуваться / И философа брать вид; / Я любил чистосердечье, / Думал нравиться лишь им, / Ум и сердце человечье / Были гением моим» (1807). Почему же притворяются? Из-за возможного разоблачения? Но выше названным было, что сказать вне маски. Юнг стал бы доискиваться невроза — прыщика души (или хуже — лишая). Значит, маска становится макияжем, но более продуманным? Защитой из-за боязни других людей, скажем аккуратней, из-за недоверия к ним. Дрессировщик, выходя на арену, должен быть в маске. И в трико с помпонами.
Не ум, а зародыш ума.
Память подростка цепкая. Отец тщетно пытался вылепить из меня свой образ и подобие — франкофона. Тем не менее от домашних занятий остался не только прононс, но даже картинки из справочных изданий по Франции. Почему-то особенно памятна такая (из книжки «La France et les Français» конца 1970-х, с обильной цифирью об экономике, географии, демографии, спорте и т. п.): слева — импозантный господин в цилиндре и с усиками, рядом жена в кринолине и шесть отпрысков, справа — парень с хайром в джинсе, рядом задорная подружка, но отпрысков только двое; слева семья образца 1908 года, справа — 1978-го. Французская «картинка» вполне соответствует истории нашей страны, вернее, семьи. Лингвист Дмитрий Шмелев (1926 — 1993) любил народную этимологию слова «семья» — «семь Я» (т. е. семь детей; или хватит пяти, если зачесть супругу и главу фамилии?) Где-то у Джорджа Оруэлла попалось (речь о 1940-х): «В Лондоне стало на сто тысяч больше собак — значит стало меньше на сто тысяч детей». На излете века, в 1997-м, академик Борис Раушенбах напечатал «Мрачные мысли», где, вовсе не посыпая голову пеплом, спокойно сделает вывод: «Мы просто вымрем». Мы — «белая раса», а «китайцы умеют работать» (там же).
Волею обстоятельств я довольно долго преподавал... социологию (ну не литературой же прокормить пусть не семь, но троих детей). Не могу утверждать, что пережил амур с этой наукой, но, следуя античному принципу «обучая сам учись», кое-что разузнал. В частности, большие крестьянские семьи прошлого — не результат отсутствия контрацепции, а поколениями проверенная модель: сначала ты кормишь их («семь Я», припомните еще сказку «Семь Симеонов — семь работничков»), в старости будет кому кормить тебя. Наши праотцы сильно бы подивились бытующему сейчас выражению «плодить нищету». В современном путеводителе по Парижу прочитал (даю сразу перевод): «Париж — признанная столица любви, чувственности, место для романтических путешествий вдвоем. Но ни в одном городе мира вы не встретите такого количества одиноких стариков, как в Париже».
Червячки эгоизма ползали по его лицу.
Как удобны автомобили! А скоростные трассы как удобны! Еще в 1960-е немецкий зоолог Бернхард Гржимек (1909 — 1987) подсчитал, сколько на прославленных автобанах Германии гибнет зверей: зайцев, косуль, ежей, белок... Все жертвы охотников и браконьеров оказались несопоставимы с этой статистикой. А ведь звери просто стремились пересечь дорогу... Понятно, что и сейчас все так же. Кто-то из водителей наверняка посочувствует четвероногому бедняге (только чтобы детки не смотрели! — мы бережем своих деток), но многие — пусть и не произнесут вслух — подумают: звери все-таки глупые — чего лезут? Тем более для них устроены «безопасные пути прохода» (я лично видел в Подмосковье — не знаю, как звери, но любители алкоголя туда точно заглядывали). Да, звери не хотят менять привычек, сложившихся за тысячи, за сотни тысяч лет. А зверь, одаренный разумом, хочет менять свои? Главное — трассы удобны.
Конфетка, желающая продать себя подороже, — разве это достойно осуждения? Только слегка воротит.
Если бы от всего XIX века остался только диванчик «тет-а-тет», уже было бы, о чем говорить, о чем печалиться. И дело не в том, как он устроен (вроде двух соединенных кресел), не в том, с кем, давайте пофантазируем, вели беседу (или украдкой лишь локоном любовались?), а, конечно, в названии — остроумном, возможно, шаловливом — и так оно звучит и для француза, и для русского, да для кого угодно.
Академик Михаил Леонтович (1903 — 1981) любил лето проводить на даче в Абрамцеве. Райское место! Отправляясь в лес, всегда брал с собой палку, увенчанную... острым гвоздем. Чтобы накалывать мусор. Любят, видите ли, у нас многие людишки свинячить на лоне природы. А мой добрый приятель N. недавно рассказывал, как тоже в дачное житье отвозя мусор в помойные баки (с километр надо махнуть на велосипеде), пропал, к тревоге супруги, минут на сорок, потому что все время останавливался, чтобы подбирать брошенные вдоль дороги пивные банки, бутылки, обертки из-под чипсов и мороженого, но самое необъяснимое — на ходу вышвырнутые из автомобилей мусорные мешки... Редкие прохожие глядели на доброхота с удивлением (на азиата-дворника он не похож). «В конце концов, — заканчивал он повествование, — у меня родилась фраза: вот странно — моя бабушка закончила Смольный институт, но я не считаю зазорным нагибаться за мусором, а вы — чи-истенькими хотите остаться! Но, вероятно, вид у меня стал настолько свирепый, что все заранее разбежались...»
Оскар Уйальд заметил, что есть вещи, имеющие цену, а есть вещи, имеющие ценность. Но какую, спрашивается, ценность имеет цивилизация, для которой все сводится только к цене?
Урок эпигонства. Новый Арбат.
А еще недавно было так: «В городах население в основном потребляет хлеб, выпекаемый хлебопекарной промышленностью. В сельской местности пока еще преобладает домашняя выпечка хлеба». («Краткая энциклопедия домашнего хозяйства», Москва, 1959.) И там же чуть далее: «Печь затапливают тогда, когда хлеб начинает подниматься. Буханки средней величины разделывают непосредственно на лопате, выстланной капустными или дубовыми листьями или посыпанной отрубями. Поверхность смочить водой и сгладить, чтобы не было трещин. Посадить в чисто выметенную горячую печь. Хлеб выпекается 2 — 2½ часа. Готовность хлеба определяется по звуку: надо постучать пальцем по дну буханки: если звук звонкий, то хлеб выпечен. Можно определить готовность изделий и чистой заостренной лучинкой: если воткнутая и сейчас же вынутая лучинка окажется сухой, то изделие следует считать готовым. Поверхность выпеченного хлеба следует слегка смочить водой, затем накрыть буханки чистой сухой салфеткой, так как при этом корка становится более мягкой».
«Стачечное движение»... «Борьба труда и капитала»... «Освобождение рабочего класса»... А было ли у рабочих в нашей стране право на забастовку после 1917 года? Смешной вопрос.
«Во время Михайлова дня...» Гюстав Флобер, «Госпожа Бовари». Противно жить в мире, где больше так не говорят.
Тазобедренная часть современных девушек развита все-таки сильней, чем верхняя часть корпуса. Что поделаешь: обитательницам мегаполиса приходится двигать ногами. Надо полагать, для борьбы с этой диспропорцией узаконено поднятие женщинами штанги. С 2000 года стало олимпийским видом спорта. О, здравствуй, новый век! дивное тысячелетие!
Мы не знаем прошлого, но прошлое знает нас. Это не игра слов и не метафора. Разве «прошлое» не присутствует в нас как биологическая наследственность, причем не только по линии человеческого родства? как навыки воспитания, образования, как модус реакций (подчас без всякого рацио) в счастье, несчастье, обыденщине? как язык народа, своего круга, семьи? как мораль или видимость морали (или, простите, ее объедки)? как список жизненных целей? как социальная роль? И это не конец списка. Политические утопии XX века расправлялись с прошлым, чтобы начать с «чистого листа», но прошлое неуничтожимо, поскольку оно внутри каждого. Даже в том случае, когда человек живет исключительно сегодняшним днем. «Культурный дикарь» тоже, видите ли, не с Луны свалился. Ведь исходя из чего-то в прошлом он стал таким. А что если «культурный дикарь» воспроизводит худшие, вернее, заурядные и общедоступные, модели прошлого? Быть Стивой Облонским проще, чем Константином Левиным. Беспечальное житье (на банковские проценты, на даяния «справедливого общества», на наследство или по воле случая: лотерейные счастливчики — герои мировых медиа, хотя «реалисты» убеждены, что это липа) — мечта современного человечества, но какая же это старая сказка. Еще один (и не оригинальный, увы) том мирового фольклора. Пожалуй, все же есть некоторая новая черта теперешних людей: они неохотно помнят или не помнят вовсе, что им тоже предстоит стать прошлым. Каждая эпоха решает (даже если до этого ей нет дела) один вопрос, который имеет значение в каталоге истории, — каким прошлым.
И самого себя он водил на поводке.
Все великое в истории происходило следующим образом. Приходил человек и говорил: «Я сделаю так». Чаще, впрочем, не говорил, а делал. Все остальное придумали маленькие люди, волнуясь, как бы их не забыли.
«Склад мелкопоместной дворянской жизни, который теперь стал сбиваться уже на мещанский, в прежние года, да еще и на моей памяти, — очень недавно, — имел много общего со складом богатой мужицкой жизни по своей домовитости и сельскому, старосветскому благополучию». Иван Бунин, «Антоновские яблоки» (1900).
Китоврас. Получеловек-полуконь — русский братец греческого кентавра. Его изображения можно обнаружить на фасадах церквей (Дмитриевский собор во Владимире, Георгиевский — в Юрьеве-Польском), в оформлении церковных входов (Магдебургские врата в соборе Софии Новгородской, Васильевские врата в Троицком соборе Александрова, впрочем, тоже новгородского происхождения — увезены оттуда в 1570 году Иваном Грозным), в средневековых рукописях (пожалуй, самый великолепный в сборнике монаха Евфросина XV века — в короне и с крыльями), не забудем ювелирные украшения и даже... музыку. В старообрядческой «проучке» (учебном напеве) звукоряд положен на «стихотворную биографию» чудо-существа, не без комических подробностей: «Вот послушайте рассказ: / Жил премудрый Китоврас, / Знал он притчи и псалмы, / Толкований знал томы, / Но вина напился он, / Соломоном был пленен». «Пьянство» премудрого кентавра — не шалость певчих, а сюжет из хорошо известной в Древней Руси «Повести о Китоврасе», отрывок из которой приведен, например, в «Хрестоматии по Древней русской литературе» 1936 года (под ред. Н. К. Гудзия).
Надо думать, именно из этого издания история Китовраса стала известна Александру Солженицыну, который включил ее в «Раковый корпус» (1966): «Какая-то была в России еще в XV веке „Толковая палея” — вроде рукописной книги, что ли. И там — сказание о Китоврасе. Жил Китоврас в пустыне дальней, а ходить мог только по прямой. Царь Соломон вызвал Китовраса к себе и обманом взял его на цепь, и повели его камни тесать. Но шел Китоврас только по прямой, и когда его по Иерусалиму вели, то перед ним дома ломали — очищали путь. И попался по дороге домик вдовы. Пустилась вдова плакать, умолять Китовраса не ломать ее домика убогого — и что ж, умолила. Стал Китоврас изгибаться, тискаться, тискаться — и ребро себе сломал. А дом целый оставил. И промолвил тогда: „Мягко слово кость ломит, и жестоко слово гнев вздвизает”. И вот размышлял теперь Олег: этот Китоврас и эти писцы пятнадцатого века — насколько же они люди были, а мы перед ними — волки. Кто это теперь даст ребро себе сломать в ответ на мягкое слово?..»
Было бы, однако, поспешно счесть Китовраса образцово «положительным героем». Китоврас олицетворял двойственность человеческой природы: тело устремлено к греху, душа — к Богу. Китоврас склонялся перед вдовой, указывал путь монаху (в росписи XII века Спасо-Преображенского собора Евфросиниева полоцкого монастыря видим Китовраса и Антония Великого), но мог, как уже говорилось, предаться винопитию и любострастным утехам. Во всем этом он наследовал своему греческому предшественнику кентавру. Кентавр Евритион, упившись, пытался овладеть женой Пирифоя. Но мудрый кентавр Хирон наставлял Ахилла, Асклепия, Геракла, Патрокла, Ясона. По одной из версий Китоврас забросил царя Соломона на край света (в наказание за гордыню), но он же возжелал супругу царя (не чересчур?). Китоврас, как и живой человек, свободен в своем выборе.
С началом Нового времени мыслителями (а позже политиками) все больше овладевает мечта об идеальном обществе. Которое, разумеется, неосуществимо без идеального человека. То, что такое общество — рецепция христианского рая, замечено давно (впрочем, идеи марксистов о преодолении «буржуазной семьи» позволяют говорить и о рае магометанском), но то, что идеальный человек — рецепция святого — кажется, ускользнуло от внимания. Причем, если житие христианского святого (при всех условностях жанра) показывает земную жизнь как череду борьбы между низостью и добродетелью (предполагая выбор, требующий волевого усилия), то «святые» идеального общества мыслятся стабильно-добродетельными (отсюда анекдотичная дискуссия в отечественной драматургии 1950-х о конфликте «лучшего» с «хорошим»).
Какой бы нелепостью не выглядела подобная, так сказать, «антропология», она логична. Разве допустим в «раю» моральный изъян? Напротив, христианство, взыскуя «град небесный», смотрит на «град земной» предельно реалистически. Человек — непоследователен, непостоянен, шаток, раздвоен — апостол Павел определил это двадцать веков назад: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Бедный я человек!» (Рим. 7; 19, 24). Толстовская история «Отца Сергия» немыслима разве что для младенца (или опереточной старой девы). Агенты по недвижимости собьются со счета, если вздумают вспомнить, сколько раз перед ними разыгрывался сюжет «Короля Лира». На вопрос, способен ли Бог сотворить камень, который не сможет поднять, поэт Вячеслав Иванов ответил: «Да. И этот камень — человек». Но «камень-человек» оказался неподъемен и для самого человека. Будь иначе, то за смехотворно малый срок письменной истории в пять с половиной тысяч лет (1,8% от общей истории homo sapiens в 300000 лет!), не появилось бы такого необозримого количества истолкований «человека». Надо полагать, самый остроумный вариант принадлежит Диогену, который, услышав определение Платона — «человек есть животное с двумя ногами и без перьев» — принес ощипанного петуха в платоновскую школу: «Вот человек Платона!» Как известно, Платон невозмутимо уточнил: «и, кроме того, с плоскими ногтями».
В ту же эпоху гимнософисты, отвечая Александру Македонскому, какое животное самое хитрое, сказали: «То, которому никто не может дать определения, — человек». Соль, понятное дело, не в хитрости, а в человеке. И если бы он (т. е. мы) носил маску лишь по отношению к другим. Но разве мы не играем роли перед собой? К тому же в костюмерной психеи не одна маска. «Однажды я познакомился с очень почтенным персонажем — на самом деле его легко можно было назвать святым. Я ходил вокруг него целых три дня, но не нашел в нем ни единого недостатка, присущего смертным. Мое чувство неполноценности усилилось, и я начал всерьез подумывать о том, как мне стать лучше. Затем, на четвертый день, ко мне на консультацию пришла его жена... Что ж, с тех пор со мной не случалось ничего подобного». (Карл Густав Юнг, «Отношения между эго и бессознательным»). Или раздвоенность, как иногда полагают, оттого что мы не позволяем себе быть только животными? «Либеральный» Аверинцев (в свете ниже следующей цитаты кавычки неизбежны) заметил: «Человеку не дано в самом деле стать „красивым зверем” — или хотя бы некрасивым зверем; он может становиться лишь все более дурным человеком, а в самом конце этого пути — бесом» («Брак и семья», 1997). «Банальность зла» (Ханна Арендт) не решает «проблему зла». Садисты, не жалующиеся на отсутствие аппетита и совести, принадлежат роду человеческому также, как Франциск Ассизский и Серафим Саровский. Когда философ Кратет говорил, что человек «занимает среднее место между богами и неразумными животными», он не имел ввиду статику, а, напротив, возможность движения к одному из двух полюсов.
Византийское христианство, наследующее античности, породит неожиданный образ человека — «божественного животного» (Каллист Ангеликуд) и больше того — «бога по благодати» (он же, но это частая мысль православных аскетов — см., напр., у Григория Паламы). Однако это не отменяет бездны, которую скрывает не природный ландшафт, а ландшафт души, — «Я царь — я раб — я червь — я бог!» (Гавриил Державин) — что это, как не крик de profundis?[4] — эпиграф ко всей человеческой истории. Но многие ли читатели XVIII века, как и читатели последующих поколений, увидели в державинских строчках большее, чем блестящий поэтический оборот? Тогда же в XVIII веке получает господство иной взгляд на людскую природу — tabula rasa[5] — что дает импульс не только педагогическим системам, но лихорадке революций. «Новый человек» осуществим, поскольку он — лишь «белая бумага без всяких знаков и идей», как писал Джон Локк (1632 — 1704) в «Опыте о человеческом разуме». Достаточно начертать на «бумаге» правильные письмена — и достичь идеала (Жан-Жак Руссо, например, методично сдавал своих детей в Воспитательный дом, дабы избавить их от воздействия собственной несовершенной натуры). «Старый человек» был плох из-за «старого порядка». Революционный фразеологизм «выбросить на свалку истории» был так любим не только потому, что позволял поквитаться с противниками (заодно — или в первую очередь? — расчищая путь к власти), но отражал верование: «новый мир» создаст «новых людей» с неизбежностью «физического закона», правда, никем не доказанного. Разумеется, Локк остался бы дешевым доктринером, если бы не заметил, что «среди людей одинакового воспитания существует большое неравенство способностей». Не обязательно было дожидаться открытий генетики, психологии, нейрофизиологии XX века (не говоря о провальных социальных экспериментах, осуществляемых в промышленных масштабах), чтобы сделать этот вывод. Но поколебало ли это доктрину «чистой доски»? Между тем уже Лейбниц (1646 — 1716), полемизируя с Локком в «Новых опытах о человеческом разуме», категорически отвергал tabula rasa, утверждая, что человек — скорее глыба мрамора, прожилки которого намечают форму будущей статуи. К тому же, по Лейбницу, субъект богаче объекта, то есть внутреннее важней внешнего. Кажется, нет необходимости напоминать, что последние три века мы неуклонно ползли к цивилизации, построенной прямо противоположным образом и где даже «двойственность человека» — чересчур большая роскошь. Вот почему Т. С. Элиот назвал главных действующих лиц современной исторической пьесы «полыми людьми». Их можно было бы поименовать «одномерными», «горизонтальными», «массовыми» (что особенно комично на фоне «непонятых индивидуальностей»), наконец, «Bildungsphilister» («образованными филистерами» — неологизм Ницше) и даже «людьми на четвереньках» (разве это не точный эквивалент тех, чья цель — только экономическая эффективность?), но какой бы вивисекции мы не подвергали род людской, он принадлежит единому историческому потоку, и, пусть античность и христианство различали животную и человеческую природу в нас, а современность — не различает, но, наоборот, соединяет, — перед нами прежний Кентавр — да, не в лучший момент биографии, в темный момент (неслучайно герои дня спортсмены, а не философы), если, конечно, считать, что человека выделяет из мира животных способность мыслить, а не способность развивать икроножную мышцу; что ж, мы знали Темные века, но и они прошли.
Когда в конце 1980-х снова, после «оттепели», разгорелись споры о Сталине, вспоминали «кнут», но не «пряник». А ведь пряники были — еще какие пряники. И пропасть, отделявшая простого работягу (в государстве «рабочих и крестьян») от тех, у кого была сладкая жизнь в квартире на улице Горького и кто наслаждался подмосковными вечерами на собственной даче (доставленный туда на авто, нередко с персональным водителем), но, разумеется, географию не следует ограничивать дачей, следует махнуть на курорт (характерно, что одна из марок духов 1950-х именовалась «Кавказская Ривьера») или на конгресс каких-нибудь прогрессивных сил, допустим, в Париж, — так вот эта пропасть была огромна. Мой знакомый (вырос в рабочем бараке на Преображенке — «удобства на улице») вспоминал, как в начале 1950-х, мальчишкой, играя в казаков-разбойников, нарочно заныривал в роскошный продуктовый магазин с блеском изобилия («Книга о вкусной и здоровой пище»), чтобы на бегу хоть вдохнуть аромат этого изобилия. «Мы ж голодные были все время», — объяснял он виновато через полвека. Пряники предназначались отнюдь не для одних вертухаев, доросших до генералов, не для одних партийных вождей («партия — ум, честь и совесть нашей эпохи»), но для примы балета, артистов, писателей, композиторов, академиков разных наук — не обязательно черта лысого академиков вроде Лысенки, но вполне достойных, с мировыми именами, которые, впрочем, не станем перечислять. Но и они, и дети их не пряники вспоминали, а кнут. Вряд ли это синхронно проснувшаяся совесть (а до того подремывала в девизе партийного билета). Или снова, как в ту «эпоху», инстинкт самосохранения? «Классики» (не литературы или музыки, а марксизма) писали о пролетариях, которым «нечего терять, кроме своих цепей». Хуже помнят продолжение цитаты — «приобретут же они весь мир». Но что делать тем, у кого цепи золотые и кто уже приобрел если не весь мир, то шестую его часть?
Надо быть апостолом Павлом, чтобы решиться назвать самого себя «извергом» (1 Кор. 15, 8).
У Платона мы встречаем понятие «anamnesis» — познание как воспоминание. А когда нечего вспомнить? Когда жизнь начинается (посмотрите вокруг) только с собственной даты рождения?
«Часто в Евангелии от Луки, наталкиваясь на двоеточие, предваряющие каждый кусок, близкий по форме к гимну, которых там множество, я слышал молчание верующего, прерывающего чтение вслух перед тем, как затянуть следующую строфу на манер псалма, напоминающего ему еще более древние псалмы Библии. Это молчание наполнило паузу фразы, которая, распавшись надвое, чтобы вобрать его, сомкнулась и сохранила его форму; и не раз, пока я читал, это молчание приносило мне аромат розы, которым морской ветер, проникая через открытое окно, наполнял высокий зал, где шел Суд, аромат, который не рассеялся почти за две тысячи лет». Марсель Пруст, «О чтении» (1919, пер. с фр. Н. Новосельской).
На даче каждое лето мы наблюдаем картинку: от берегов пруда в каком-то только им известном направлении скачут лягушата размером с копейку. Их сотни, может, тысячи. Увы, самый лягушколюбивый прохожий волей-неволей наступит на какого-нибудь бедолагу. Мои дети, пока были маленькие, пытались спасать лягушечье племя — относили подальше в траву, подальше от тропинок, тем более — от автомобильной дороги. Не уверен, что прыгунам нравились подобные манипуляции. Но как только их оставляли в покое, они вновь — и наперекор всему — ползли судьбе навстречу. Подросшие лягухи более флегматичны. В этих же новорожденных какая-то маниакальная сила жизни. Разумеется, специалист по земноводным объяснит, куда и зачем их несет, не забывая напомнить об «инстинкте».
Применительно к человеку тема «инстинкта» достаточно мутная. Но, например, мужчинам (до определенного возраста) трудно взирать равнодушно на обнаженную женщину (да и на одетую тоже). Ну а как незнакомка вдруг взглядывает на нас (вполне одетых) — оставим не для биологических, а лирических отступлений. Фраза из Большого энциклопедического словаря (изд. 1997) — «Инстинкты человека контролируются его сознанием» — заставила хохотать долго. Хотелось бы глянуть на автора (авторшу). А в выше приведенной мизансцене? Впрочем, если написать «контролируются до поры до времени», выйдет Зощенко или О. Генри, а не словарная статья. Невольно приходит на ум понятие из мира юриспруденции, которое не часто поминают биологи, при том что произрастает оно опять-таки из инстинкта, — аффект или душевное волнение (как изысканно выражаются правоведы). Согласно тому же Большому энциклопедическому словарю, «душевное волнение, аффект, состояние, снижающее способность лица понимать значение своих действий или руководить ими». Вот почему «душевное волнение, вызванное неправомерными действиями потерпевшего, считается смягчающим вину обстоятельством». В обиходной речи об этом выражаются проще — «не буди во мне зверя». Но власть инстинкта не исключительно кровожадна. Разве «вера в судьбу», «в удачу», «в птицу счастья», столь сильная в юности и столь редко обоснованная рационально, не тот же «инстинкт»?
В ниже приведенном отрывке из новеллы Томаса Манна «Непорядки и раннее горе» (1926, пер. с нем. Т. Исаевой) дана зарисовка подобной «веры», комичной, может быть, почти карикатурной, но знакомой каждому, кто помнит себя молодым: «Кино он любит страстно; придя оттуда, впадает в уныние, в тоску, разражается длинными монологами. Смутная мечта, что однажды он и сам будет принадлежать к миру кино, что именно там ему улыбнется счастье, владеет им. Основанием для этой мечты служат кудри, отбрасываемые со лба, ловкость, удаль. Он часто влезает на ясень перед домом — высокое, шаткое дерево — и, карабкаясь с ветки на ветку, добирается до самой верхушки, так что всякого, кто глядит на него снизу, берет страх и оторопь. Там, наверху, он закуривает сигарету и, раскачиваясь, как на качелях, отчего высокий ствол сотрясается до самых корней, высматривает кинорежиссера, который рано или поздно придет этим путем, чтобы его ангажировать».
Речь, понятно, не о начинающем актере, а о лакее в богатом доме, и, надо полагать, даже тот, кто не знаком с этой новеллой, догадается, что киномессии не суждено прийти. Я, в свою очередь, примеряя амплуа Гиляровского, несколько лет назад невольно подслушал разговор на Арбатской площади юной южанки (правда, центнерового объема) с ее старшей товаркой — центнеровая не сомневалась в удаче: «И мюж у миня будит с Рублевскава шассе!» Шел год, другой, третий — я встречал ее по-прежнему у горы плохо распродаваемых цветов — и в дождь, и в холод — божок Амур увозил в авто других красоток — не всем лягушатам суждено допрыгать до своей мечты. Но все-таки, — сказал бы Галилей, — они прыгают! И плох тот лягушонок, — сказал бы Наполеон, — который не носит в своем ранце маршальский жезл.
В учебниках истории принято писать о географии, экономике, общественном устройстве, военных действиях, политических союзах, наконец, о «культуре и искусстве», но много ли там пишут о «витальной силе» — этой основе основ? Когда люди изгнили, все летит к чертям. При лучших «законах», при лучших «социальных моделях». В XIX веке о силе жизненного начала размышлял Константин Леонтьев. В XX Лев Гумилев построил свою теорию исторического процесса исключительно на этом. Но разве они могли смотреть на театр истории иначе? — ведь оба обладали силой жизни с избытком. А это означает способность отбить любой удар, способность круто изменить себя и, наоборот, быть верным избранной дороге, да, плыть, как в таких случаях говорят, против течения.
Торжество науки. «Тот факт, что более 90% Вселенной остаются неведомыми, приводит в смущение». Мартин Рис, «Всего шесть чисел. Главные силы, формирующие Вселенную» (англ. изд. 2000, русский перевод 2022). Мартин Рис (1942 г. р.), известнейший астрофизик и космолог, в прошлом президент британского Королевского астрономического общества и Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе, говорит вовсе не том, что можно сравнить с некогда многочисленными «белыми пятнами» на поверхности земного шара — и которые географы закрашивали благодаря путешественникам, первопроходцам и (что греха таить) авантюристам. Те «белые пятна» — нехоженые места — оставались вопросом времени. Но 90% вещества, о котором говорит Мартин Рис, — прежде всего т. н. «темной материи» — точно не «земля», увиденная и узнанная впередсмотрящим. Главный вопрос, главный нерв современной физики (гипотезы, споры, самые смелые предположения) в том, что это и как работает. Ну и, конечно, попытки «пощупать». Получается, огромный мир, который можно наблюдать в звездную ночь и о котором написаны сотни книг и сняты сотни фильмов, это меньше 10%.
Самое прекрасное в мире — женское лицо. Считайте, что это сказал Шеллинг (на 467 стр.).
Дворяне играли в карты. Ахти, какой срам. А народные массы только и делают, когда выдается досуг, что собирают коллекции минералов, наклеивают гербарии, пялятся в телескопы или декламируют «Евгения Онегина» наизусть.
Где-то попалось свидетельство об Алексее Федоровиче Лосеве (1893 — 1988) — «Я люблю ду-у-умать!» Много вы встречали таких людей? Наслаждение ума — процесс более редкий, чем наслаждение прочих частей организма. Начиная с XVIII века господствовала точка зрения, что стоит только «накормить массы», как они тут же бросятся утолять «интеллектуальный голод». Неужели? Несомненно, что «средний уровень жизни» (этот божок нынешнего человека) повсеместно вырос, даже в странах т.н. «третьего мира». Что уж говорить о «Западе», завидный успех которого лишний раз подтверждается обитателями иных уголков планеты, ползущими туда с настойчивостью муравьев к сахарнице (видали, небось, на даче). Но даже истовый поклонник современности (а их немало, к тому же должность не бесплатная) вряд ли рискнет утверждать, что мы вступили в пору интеллектуального и культурного расцвета. Явление сейчас философа масштаба Гегеля или Ницше, писателя масштаба Марселя Пруста (не станем «умножать масштабы») — менее правдоподобно, чем глас Божий с небес. Непохоже, чтобы это кого-то тревожило, включая «и. о. интеллектуалов» (или они все считают себя Прустами? — с другой стороны, «римлянин периода упадка» вряд ли носил на себе бляху с надписью «римлянин периода упадка»). А ведь помимо гарантированной сытости (по крайней мере, в странах «мирового авангарда») образованность давно перестала быть привилегией немногих. Но разве экономический, технический, социальный, образовательный прогрессы неизбежно, как результат лабораторного опыта, порождают плоды ума и эстетики? И разве «достижения цивилизации» сократили дистанцию между среднестатистическими представителями этой цивилизации и художником, создавшим росписи в пещере Ласко (оценочная датировка 18000 лет назад)?
Получается, большинство и за 180 веков не сдвинулось с места? Или, того хуже, движение пошло вспять? Так полагал Павел Муратов еще в 1924 году: «Может ли человек жить без искусства и вне искусства? Впервые в истории человечества доказано нашей эпохой, что может. Чтобы убедиться в этом, нет необходимости путешествовать в новые континенты. В огромных городах Европы, в индустриальных центрах значительное большинство обитателей, и притом независимо от их социальной роли, живет вне какого бы то ни было соприкосновения с искусством. Да и в том, что составляет поверхность так называемой культурной жизни, искусство занимает лишь очень скромное место, являясь лишь одним и далеко не самым важным видом „рекреации”» («Антиискусство»).
Мир, в котором мы существуем (обратите внимание, я не написал «влачим существование»), именуют по-разному: «индустриальным обществом», «постиндустриальным обществом», «информационным обществом» и т. п. Очевидно, что термины «утилитарное общество» или «утилитарная цивилизация» не из числа фаворитов. Базаров с его школьной цитатой «Природа — не храм, а мастерская» стал пророком наступившего дня. Примерно в одну пору с Базаровым уже упоминавшийся Уильям Моррис призывал к прямо противоположному: «Нам следует превратить страну из прокопченного задворья мастерской в цветущий сад». Но как это сделать, если, по словам Георгия Федотова (1886 — 1951), «для огромного большинства человечества хозяйственная деятельность есть единственная форма культурной активности»? Мировая слава Ван Гога — слава валютных миллионов, которые за него платят (пусть в этом и не признается масса, мимикрирующая под высоколобых). «Канонизированные гении» потому такой ходкий товар, что не требуют «личного постижения». Отсутствие Гегеля, Ницше, Марселя Пруста, среди прочего, возможно объяснить отсутствием «воспринимающей среды». Собственно, ничего нового, если припомнить, что гениальность всегда была уделом немногих и для немногих. Волею обстоятельств гениальность попадала в «национальное наследие», «гимназические курсы», «университетские программы», но означает ли это, что она становилась смыслом и жизнью для тех, кто ее изучал, иной раз с пыхтящим прилежанием? Для Лосева такие мыслители, как, например, Плотин (205 — 270) и Прокл (412 — 485) — не предмет исследования, не материал для монографии — вернее, не только предмет, не только материал, — но жизнь, страсть, воздух. Знавшие Юрия Тынянова (1894 — 1943) вспоминали, что он мог говорить исключительно о литературе. «Иных разговоров он и не вел. Если беседа отвлекалась в сторону от литературы, он умолкал и только молча смотрел на собеседников своими большими, красивыми глазами. И так иногда он мог сидеть долго. Но лишь снова беседа возвращалась к литературным темам, он начинал говорить своим глубоким, пронизывающим сердце голосом» (Всеволод Иванов, «О Тынянове»).
Редкую вещь, вроде ломберного столика XIX века, глупо искать в супермаркете. А редкую мысль? Похоже, здесь мы куда менее взыскательны. Супермаркеты идей (к тому же раздаваемых забесплатно) не вызывают тошнотворных рефлексов. Однако подобные идеи обладают неоспоримым преимуществом «готового питания» перед «домашней кухней» — их требуется лишь проглотить. Современный человек, как известно, ценит комфорт, экономию времени, а уж если это приправлено «статусным потреблением», чего еще желать? К тому же всеобщее образование и всеобщая претензия на титул «личности» привели к тому, что в открытую сказать «я не знаю» способен разве что недотепа. Цивилизация вправе гордиться: у всех есть мнение обо всем. Между тем (к изумлению «личностей») «я не знаю» может стать синонимом «я люблю думать». Но «любить думать» не получится без «уметь думать».
Когда пишут, что традиционное мышление полагалось на авторитет, а мышление Нового времени на разум — это, конечно, приятно (всегда приятно, что простачком оказался кто-то другой, а не ты). Но, будем откровенны, разве цветущая повсюду банальность — слов, идей, принятых эмоций (кстати, и «авторитетов»), «жизненных стратегий», «целей», «шкалы», которой измеряется «успех», и бог весть чего еще — не свидетельствует ли скорее о птицефабрике? — а литания «эффективности», звучащая постоянно, подтверждает это лишний раз. Тогда при чем здесь неуместная категория «разума»? Однако тоже мне открытие — зафиксировать банальность большинства (что облиняло уже в пору романтиков XIX века). Небанален, пожалуй, масштаб (птицефабрика-то растет), небанально, пожалуй, исчезновение тех немногих («меньшинство меньшинства», по Арнольду Тойнби), чьи идеи во все времена создавали здание «культуры» (и которому до сих пор принято отдавать дань почтения, иной раз даже искренне). Современный мир пронизан электричеством, увидеть в городах темную ночь невозможно; а в культуре? Вот уж где тьма, пусть и с грохотом бессонной индустрии медиа и «событий». Если представить это в виде географической карты, на ней будут лишь одинокие мерцания, к тому же не знающие о существовании друг друга.
И все же среди всех славословий «великому С.» («Величественное сооружение сталинской эпохи» — академик Иван Петровский, ректор Московского университета, «По гениальным сталинским предначертаниям», «Указания великого вождя», «Гениальные труды товарища Сталина по вопросам языкознания», «Отеческая забота и внимание товарища Сталина» — все он же; «Сталинская забота о строителях» — А. Воронков, начальник строительства Московского университета, «По инициативе товарища Сталина» — он же; «По сталинским предначертаниям» — В. Грушкин, парторг на строительстве и т. п.) вдруг выхватишь то, что теперь, будьте покойны, никому не известно, да и тогда не особенно повторяли — «Торжественным был весенний солнечный день 12 апреля 1949 года. Вокруг котлована для фундамента главного корпуса университета собрались все строители. <...> Когда мощный кран подхватил первую бадью с бетоном и понес ее к готовой опалубке, раздалось радостное „ура”. В котлован по старому русскому обычаю полетели монеты. Их бросали плотники, машинисты экскаваторов, дорожники, каменщики, бетонщики, инженеры — все, кто присутствовал здесь» («Дворец науки. Рассказы строителей нового здания Московского Государственного Университета», М., 1952).
Мой приятель всегда говорил жене, когда приваливали гости: «Если бы ты так не разжирела, до сих пор бы носил на руках...» — «Если бы ты носил меня на руках, то все вы сидели бы голодные...»
Свободу слова долго воспринимали (и до сих пор) в дихотомии — запрета и разрешения. А как вам свобода слова в пустоте?
В XX веке Бог предпочитал действовать под псевдонимом «Матери-Природы».
Дозированная фронда — предел для наиболее отважных из них.
Решится ли кто-нибудь утверждать, что человечество не развивается? Что история стоит на месте? Однако если уже две с половиной тысячи лет тому назад философ Демокрит (V в. до н. э.) говорил «счастье не в стадах и не в золоте, душа — обиталище счастья», а нам, значительному большинству из нас, это до сих пор непонятно, можно ли говорить о развитии? Дело не в недостатках отдельных людей; сам мир, в котором мы существуем, — государства, экономика, общество, образование — устроен так, чтобы обладать бóльшим количеством стад, бóльшим количеством золота. Не потому ли мы сравниваем себя со стадом, которое несется неизвестно куда, неизвестно зачем.
Отчего невозможно устать, так это от любви к себе. Знавал 86-летнюю матрону, по-прежнему проживающую медовый месяц с самой собой.
Воссоздаваемая пыль — человечество.
«Итак XIX век канул в вечность, и мы вступили в новый век — XX-й, с наступлением которого и поздравляем своих друзей и читателей. Не всякому поколению выпадает на долю переживать столь важный момент, и потому тем сильнее волнуется душа при мыслях о нем. А важность его несомненна. Хотя деление на века есть конечно искусственное и общий процесс мировой жизни идет своим обычным ходом, не сообразуясь с этими вехами, наставленными исторической наукой, но тем не менее самые периоды, обнимаемые веками, настолько значительны в общей экономии человеческой жизни, что пред историческим созерцанием складываются в определенные картины и каждый век носит на себе яркую печать, почти доходящую до степени личности со всеми ее индивидуальными особенностями. Свою особую физиономию имеет и отшедший в вечность XIX век, некоторые особенности которого нелишне отметить на заре нового века. Окидывая взглядом всю картину жизни XIX века, нельзя не преклониться пред величием путей всеблагого Промысла Божия, которым все направляется к достижению предназначенной человечеству цели — к достижению высшего совершенства. Минувший век в этом отношении составляет громадный шаг вперед, которым искупаются и многие его заблуждения и безумства. Мы уже достаточно определили значение этого века в общем движении культуры[6], и поэтому теперь отметим только значение его собственно для православного Востока вообще и для нашего народа в особенности. И в этом отношении прошедший век навсегда останется памятен для истории как век сильного пробуждения жизни и проявления необычайных сил, таящихся в глубине народов православного востока. С самого падения Царьграда и водворения угнетающего ига ислама восток не испытывал такого сильного движения, как в минувшем веке, когда он после многовекового сна действительно пробудился к новой жизни и проявил необычайную жизнеспособность, отрицание которой у него сделалось было уже ходячей формулой западноевропейской политики. Это пробуждение выразилось прежде всего в сознании им своей вероисповедной и национальной самобытности, поведшем к целому ряду движений, которые завершились ослаблением ига ислама для одних народов и полным освобождением для других. И если сравнить, в каком положении православные народности востока находились пред началом XIX века и в конце его, то картина получится поразительная, и там, где прежде валялись лишь мертвые кости, в оживлении которых могли отчаиваться даже и сильные духом, вновь заструилась жизнь, кости ожили и сложились в целые народности, нуждающиеся в довершении своего развития через возведение своего сознания от национального на степень вселенского православия. В своем развитии православный восток пошел своим особым путем, — можно сказать — противоположным западу. В то время как на западе, под влиянием разрушительных идей конца XVIII века начался процесс религиозного и общественного разложения, поведший к страшным политическим бурям и общественным смутам, на православном востоке, оставшемся в стороне от этих разрушительных идей и бурных движений, начался процесс созидательный, который обнаружил пред изумленным западным человечеством, сколько еще не початых сил таится в недрах православного востока. Главным представителем этого созидательного процесса выступил русский народ, старший в великой православно-славянской семье. Когда на инославном западе под влиянием разрушительных идей обнаружились явные признаки упадка и разложения старых западных рас, особенно романской, то на смену им стала энергично выдвигаться более молодая и сильная раса славянская, имея во главе своего могущественнейшего представителя — народ русский. Истинный крестоносец в истории христианства, последний выступил с новым словом, которое в течение целых веков было чуждо для западного мира, — словом вселенского православия, и это слово, написанное на его знамени, сделало его непреоборимом. О его несокрушимую грудь разбился весь запад, движимый могучей рукой французского воителя, и освобожденные от ига зазнавшегося баловня военного счастья народы услышали от венценосного главы русского народа первое великое слово, что спасение народов от удручающих смут и бедствий возможно только под условием их братского единения в „священном союзе”. Эта идея „священного союза”, вышедшая от главы православно-русского народа, могла зародиться только на почве вселенского православия, и если бы действительно народы усвоили эту идею и положили ее в основу своей общественно-политической жизни, мир избавлен был бы от многих из тех бедствий и потрясений, которыми ознаменовался минувший век. Но инославный запад не в состоянии был постигнуть этой православно-вселенской идеи и не только не воплотил ее в свою жизнь, но сделал попытку соединенными силами остановить осуществление этой идеи на самом православном востоке, когда в защиту варварского ига ислама над православными народностями, которые хотела освободить Россия, двинулся грозной коалицией. Под Константинополем столкнулись целых два мира: инославный запад с православным востоком, и хотя внешне перевес остался за соединенным западом[7], но внутренняя победа несомненно осталась за востоком, который с этого именно момента и двинулся вперед исполинскими шагами. Православные народности одна за другой стали освобождаться от векового ига, и православно-славянская раса быстро выросла в исполина, пред которым невольно смутились народы старых западных рас. Но да не смущаются эти народы небывалым ростом новой расы: она выступает на поприще истории не с разрушительными целями каких-нибудь меченосцев, а с пальмовою ветвью мира в руке, и на вершине своего могущества, когда весь мир прислушивается к ее движениям, она выступила в лице могущественнейшего монарха провозвестницей мира на земле и благоволения в человеках. Гаагская мирная конференция[8] была отголоском идеи священного союза и подобно последней могла быть только плодом вселенского православия. <...> И если новонаступивший век в состоянии будет продолжать этот процесс, то в истории может наступить тот момент, который оставляет чаяние новейшего человечества, — момент его духовного объединения, а вместе с ним и желанного мира на земле». («Церковный вестник, издаваемый при СПб. духовной академии», еженедельный журнал, 4 января 1901 года).
Можно было бы упрекнуть автора (авторов) редакционной статьи в ура-победоносном настроении (но разве для этого не имелось оснований тогда, в 1901-м?) или, например, в незнакомстве с далеким от оптимизма взглядом Константина Леонтьева на процесс славянской эмансипации, наконец, в наивности по поводу незатронутости России «разрушительными идеями конца XVIII века» (скорее уж «старушка» Англия получила от них «прививку» — отсюда англомания Владимира Дмитриевича Набокова, а еще раньше — англомания... славянофила Хомякова). Но по большому счету и авторы, и читатели с подобными убеждениями «повинны» лишь в следовании «историческому пути», и они точно не были Аэндорской волшебницей, чтобы увидеть то, что произойдет совсем скоро — в 1905-м — и чуть дальше — в 1917 году. Впрочем, кто сказал, что земная история будет стремиться к всеобщему благу? — все тот же XVIII век! — но христианское откровение не раз говорит об обратном. Разумеется, статью в периодической печати неуместно оценивать в качестве фундаментального историософского сочинения, но тем характерней главное смысловое ядро — с акцентом на поступательном развитии (пусть и с оговоркой — «если новонаступивший век в состоянии будет продолжать этот процесс»), при котором главной целью становится жизнь здесь, христианство сводится к этике и национальной самобытности, а сама Церковь играет роль подпорки для государства. Не есть ли это вариация на тему хилиазма? Как известно, представление о тысячелетнем земном царствовании Христа получило наименование «хилиазма» (от греч. слова «тысячелетие»), идея хилиазма занимала умы в первые века христианской эры, причем среди приверженцев данной идеи было немало церковных авторитетов (при том что хилиазм никогда не принимался в качестве официальной доктрины, а в итоге на II Вселенском соборе осужден в качестве ложной доктрины): например, святые Иустин Философ, Ириней Лионский, Ипполит Римский. Хилиастические представления разделял Тертуллиан, церковный историк Лактанций, Сульпиций Север... Напротив, среди ведших с хилиазмом полемику находим блаженного Августина, святого Григория Богослова, святого Ефрема Сирина, Евсевия Кесарийского, блаженного Иеронима. Было бы неверно представлять христианский хилиазм единым явлением. Если для святого Иринея хилиазм — своего рода переходная ступень к небесному царству, то для Непота, епископа Арсеноитского, хилиазм — явление исключительно земного царства, с земными же радостями жизни. Христианский хилиазм восходит (или типологически повторяет?) к иудейскому хилиазму, для которого Мессия — земной царь, дающий господство и власть. Неприятие Христа бóльшей частью народа израилева коренится в Его же словах: «Царство мое не от мира сего» (Ин. 18, 36), «Царство Божие внутри вас» (Лк. 17, 21). Однако и народы, ставшие «христианскими народами», также оказались между двумя полюсами — жизни земной и жизни высшей. Здесь можно было бы говорить не столько о «византийской симфонии», сколько о возможности или невозможности «христианской политики», «христианского общества», вспомнить опыт Марфо-Мариинской обители, в самом названии которой — стремление к гармонии земного и высшего пути; но наступивший в 1901 году «новый век» сделал выбор (впрочем, считать ли это «выбором»?) исключительно в пользу «земного пути». Но насколько он оказался «земной», а насколько «зверский»? Происходило зверство из особенностей политических режимов 1930 — 40-х (по разную сторону границы) или из глубинной природы homo sapiens, наконец-то, за упразднением «обязательного христианства», вырвавшуюся «на свободу»? И не является ли в таком случае еще одной иллюстрацией зверства — способность не замечать зверств, несмотря на сотни бесспорных свидетельств («Архипелаг Гулаг»)? Сводить человеческую жизнь к бухгалтерии вроде урожая или неурожая картофеля. Видеть не личность, а статистику, как в случае насекомых.
В Средневековье европейские мастера-литейщики часто помещали на колоколах надпись — «Vivos voco. Mortuos plango. Fulgura frango» — «Живых зову. Мертвых оплакиваю. Зарницу укрощаю».
Никогда после я не испытывал такой полноты одиночества, как в 11-15 лет — неодинокого одиночества. И удивлялся Робинзону, отчего он мучительно страдает. Ведь весь мир перед тобой. Не есть ли в таком случае слова, вложенные авторами «Бытия» в уста Господу Богу, — «не хорошо быть человеку одному» (Быт, 2, 18) — слишком человеческие? Разве Адам одинок? Очевидно, что путь отшельников и пустынножителей (причем не исключительно библейской веры), — возвращение к состоянию первоначального Адама. Когда только я и Ты.
Как встарь, современный человек по-прежнему плачется в исповедальне. В «исповедальне» психолога.
«Обезьяна — четверорукие млекопитающиеся животные, строением тела и физиономиею похожие на человека. Флот Соломона, между прочими произведениями из Офира, привозил и обезьян. Царственный естествоиспытатель вероятно желал иметь у себя по нескольку экземпляров и заморских животных для своих научных исследований и наблюдений». Архимандрит Никифор, «Иллюстрированная полная популярная библейская энциклопедия», М., 1891.
Где зарыта собака Павлова.
Для того, чтобы жить, достаточно «схемы о жизни». Так было во все времена. И во все времена «схемы» себя оправдывали, коль скоро род человеческий существует до сих пор. Но только очень неумный человек может быть уверен, что его «схема» или «схема» его эпохи объясняет всю жизнь (и, между прочим, это не обязательно фольклорный простак — мнение которого не распространяется дальше покладистой жены и строптивых соседей, но, например, государственный деятель, «преобразователь», «властитель дум», зодчий «философской системы», провозвестник «нового слова» в чем бы то ни было или «последнего слова» в чем бы то ни было). Это тем более смешно, если не забывать, что на протяжении тысячелетий сменилось бесчисленное число «схем». Конечно, современному человеку, трубящему о своей «схеме», нет дела до груды веков. Счастливый, он не подозревает, что спустя сто лет займет в свою очередь место (не факт, что почтенное, не факт, что объемное) на архивной полочке. И, несмотря на все крики об «индивидуальности», тот, кто по-настоящему не совпадает с господствующей «схемой», вызывает как минимум удивление (если не желание покрутить пальцем у виска — здесь я привычно ссылаюсь на пример математика Григория Перельмана). И по-прежнему ничтожно мало тех (и всегда будет мало), кто пытается выйти за рамки «схемы». «Что пользы делать дух свободным, если он не умеет летать?» Фридрих Ницше, «Посмертные афоризмы».
«Муж, уходя на службу, оставляет жену одну. Предоставленная самой себе, она не знает, что делать, начинает скучать и сомневаться в своем счастье. Во избежание этого молодые женщины хорошо сделали бы, если бы посвящали подобные часы усовершенствованию своих познаний и талантов, тогда время до прихода мужа пролетело бы незаметно». «Хороший тон», СПб., издание Германа Гоппе, 1885.
N. был человек мыслебрызжущий.
Лет десять назад монолог таксиста-грузина.
— А всих итих мигрантыв нужни выгнить отсюди трам-пам-пам. Как нарот не панимает? Трам-пам-пам.
Я глубокомысленно помалкиваю.
— А акцэнт — ште эта акцэнт? Хоть сто лэт живи, будит акцэнт.
«Галактический год», т. е. срок, за который наша Солнечная система совершает полный оборот вокруг центра галактики, насчитывает, согласно современным представлениям, около 240 миллионов лет, и с момента образования Солнца «мы» сделали 18-19 кругов. Как молоды!
Философ Плотин говорил, что мы связаны с землей, как птицы, которые то приближаются к ней, то удаляются от нее.
История культуры — периодический плач импотентов о невозвратном прошлом. Когда же является настоящее, их конь не может гарцевать.
Как поститься каннибалу? Почаще.
В 1930-е на месте разрушенных московских церквей строили школы. «Ход мысли» понятен: там, где продавали «опиум для народа», отныне воссияет «свет знания». Спору нет, было и знание (хотя, конечно, не без катавасии в головах — а как, скажите на милость, разъяснить юным умам, что «великий С.», еще вчера «верный ленинец», сегодня «грубо попрал»? — позднейшее исключение из программы романа Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» куда более «легкий случай»), но таблица-то умножения и таблица Менделеева преподавались неизменно! — справедливо воскликнет адвокат эпохи; также неизменно, как десятилетиями скармливали «первичный бульон», в котором зародилась жизнь на нашей планете, причем этот «бульон» не сложней бульона в школьной столовой. Не берусь судить, какой процент учителей биологии помнил, что это лишь гипотеза (разницу между гипотезой и фактом они ведь не подзабыли?), одна из многих, пусть и остроумная прежде всего в названии. Было ли зарождение жизни случайным — вопрос, как известно, открытый; но зарождение теории «бульона» в 1922 году у биохимика Александра Опарина (1894 — 1980, академик с 1946), скорее всего, «случайным» считать нельзя: варившийся в стране политический бульон требовал подобных бульонов в науке. Между тем, именно большая наука оценила идеи Опарина скептически: «С гипотезой А. И. Опарина в настоящее время трудно согласиться. <...> Как произошел к а ч е с т в е н н ы й скачок от неживого к живому, гипотеза А. И. Опарина совершенно не объясняет. Только привлечение основных представлений современной молекулярной биологии, а также кибернетики, может помочь решению этой важнейшей, основной проблемы» (Иосиф Шкловский, «Вселенная, жизнь, разум», первое изд. 1962, цитата по шестому изд. 1987). Но, пожалуй, самое эффектное (или печальное — кому как нравится) в последних словах абзаца, которые автор, выдающийся астрофизик Шкловский, не стал выделять курсивом, я же позволю себе эту вольность: «Впрочем, пока не ясно, есть ли такое решение вообще».
Для низменных — намордник. Для возвышенных — крылья. Что это? Религия.
В предисловии к «Истории государства Российского» (написанном в 1815 году) Николай Михайлович Карамзин поэтически сравнивает историю со «священной книгой народов», которая, однако, обладает реальной пользой, как «дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего». Вот почему «правители, законодатели действуют по указаниям истории и смотрят на ее листы, как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна. Должно знать, как искони мятежные страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастие». Собственно, одна эта формулировка — «возможное на земле счастие» — вызывала подозрение у тех, кто «служит прогрессу» (отрицательная реакция на карамзинское предисловие к «Истории...» в кругах декабристов известна), но и по прошествии двухсот лет (считая, конечно, не от карамзинского «исповедания веры», а от французской революции 1789 года) эта реакция нисколько не изменилась. «Возможное счастие» предполагает изъян — прежде всего в человеческой природе, а затем уже в социальной организации — но ведь для тотального левачества даже «природа» (особенно в наши дни, когда «природа» обнаружила пластичность, превосходящую босхианские видения) не является непреодолимым препятствием. Умный консерватор не откажет в удовольствии поиронизировать над подобной претензией, что и сделал, например, Роджер Скрутон, говоря о «призывах к революции против первородного греха» («Мыслители новых левых»). Между прочим, Скрутон (по общему признанию, один из самых заметных консервативных мыслителей современности) не раз возвращается к тому, что задача общества — «согласить выгоды людей». Это относится как к «товарному обмену» (а «труд» — это тоже «товар»), так и к «обмену идеями». Но ведь немало тех (от «широких масс» до «говорящих голов»), которые считают, что «плюрализм», «веротерпимость» (и вообще «терпимость») — лишь проявление слабости. Кто-нибудь с помощью компьютерной программы подсчитал, сколько раз в статьях Ленина употреблено слово «свобода»? (Равно «деспотизм», «тирания», «рабство» и т. п.) Ничего более, как старая, библейская история о «соломине в глазу» другого. Но будем справедливы: понимание «свобод», «плюрализма», «терпимости» как ширмы отыщется и «слева», и «справа». В этом есть что-то архаическое, но насколько архаическое? Никакая эстетика романтизма Фенимора Купера не отменяет подлинности в описании жизни «дикарей», у которых есть «советы старейшин», а этикету при выслушивании мнений друг друга позавидует любой современный парламент, не говоря о телевизионных ток-шоу.
Можно пойти дальше: насколько велико число людей, считающих, что «дипломатия» — ширма для «войны»? А элементарная вежливость — ширма для обделывания делишек? Список подобных вопросов нетрудно множить, накапливая лишь «доказательства» первородного греха, который на таком фоне выглядит уже не как догмат вероучения, но как реалистический фоторобот среднестатистического представителя рода человеческого. Тем не менее среднестатистический представитель одержим маниакальной мечтой об идеальном обществе, куда он войдет, разумеется, первым со всеми неидеальными потрохами. Бездарность тоже убеждена, что из нее обязательно выйдет Паганини в музыке или Эйнштейн в физике, попади она в «хорошие руки», причем в обоих случаях жизнь будет, как у Рокфеллера. В этой заманчивой перспективе речь не идет о личном сверхусилии (а таинственная — и несправедливая! — материя таланта при всех экспериментах над двуногими покамест программированию не поддается). Карамзин все в том же предисловии к «Истории государства Российского» пишет: «Но и простой гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках». Те, кто постарше, прекрасно помнят, какую отповедь вызывало подобное суждение у «историков-марксистов» в нашем отечестве, да и вообще у всех говорунов на «общественные темы»: «примирение с действительностью», «соглашательство», а было еще словцо — может, и не попадающее в «научную речь», но ходкое у публицистов — «обывательщина». Ведь если «обыватель», по Ожегову, — «человек, лишенный общественного кругозора, живущий только мелкими личными интересами», то и «обывательщина» — «отсутствие общественного кругозора», а заодно «косность, узость интересов». Что подразумевалось под «общественным кругозором» в 1949 году (когда словарь Ожегова вышел первым изданием), кажется, объяснять не надо. Уж точно не «культ личности».
Солженицын в «Архипелаге» упоминает курьезный диалог с заведующей кадрами рязанского отдела народного образования в 1957 году: «”А за что вы были в 45-м году арестованы?” — „За высказывания против культа личности”, — ответил я. „Как это может быть? — изумилась она. — Разве т о г д а был культ личности?” (она искренне так поняла, что культ личности объявили в 1956, откуда ж он в 1945?)». Понятно, не обязательно быть Сократом, чтобы додуматься: не каждый, кто громит обывательщину, трибун, напротив, чаще — обыватель. И если один из признаков обывательщины (т. е. конформизма) в «произнесение ритуальных речей», то этим свойством люди великолепно обладала во все времена, при всех режимах. Из примирения «с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках» можно сделать прямо противоположные выводы. Для кого-то это будет означать стагнацию, соответственно, парализует волю к борьбе и к самой жизни. Но для кого-то, наоборот, станет стимулом к свободе. Что толку сетовать на крепостное право (с сентиментальными вздохами «сверху» и обреченной печалью «снизу»), не лучше ли выкупиться на волю, как сделал дед Антона Павловича Чехова. Если общество несовершенно всегда, если счастье (как бы ты его ни понимал) необходимо добывать, лучше начать эту работу сегодня, не ожидая, что в «светлом завтра» предложат полуфабрикат «счастья», к тому же рассчитанный не на твою личность, а на кого-то «вообще». Общество предлагает усредненный путь, личность ищет только своего пути. Тот, кто делает ставку на общество, неизбежно проиграет, хотя бы потому, что так и не начнет жить собственной жизнью, а ведь никакой другой у человека нет.
Мужчины думают: «Есть такие удивительные существа — женщины». А женщины думают: «Есть же такие странные существа — мужчины». И сколько мир ни живет, они все думают друг о друге.
В «Справочнике товароведа промышленных товаров» (Москва, 1955; подобран на лестничной клетке) можно вычитать много интересного. Например, о встрече XIX и XX вв. «Пуговицы из пластических масс» (XX век) и «пуговицы роговые» (XIX век). «Пуговицы из пресспорошков» (XX век) и «Перламутровые пуговицы» (XIX век). Кстати, там же указано происхождение поделочного материала: с перламутровыми все просто — раковины моллюсков; роговые, соответственно, из «рогов и копыт»; производство пресспорошка более замысловато — основой был т. н. «аминопласт» — «аминопласты получаются из карбамидной смолы и формалина; сырьем для смолы служат аминосодержащие продукты — мочевина, тиомочевина, меламин; для получения пресспорошка смешивают карбамидную смолу с отходами хлопка и красителями; в отличие от фенольных пресспорошков аминопласты окрашивают во всевозможные яркие цвета и под слоновую кость». Заглянем в «Кожаную галантерею и дорожные принадлежности»: «Обложки для паспорта и партбилета» (уф, несомненно XX век), «Портфели, чемоданы, кошельки, сумки женские» существа без возраста, зато в прочем XIX век и все, кто его любят, побивахом — «Саквояж, портплед, несессер, портмоне, портсигары», найдутся «балетные коробки», «бюварные папки» (кто сейчас с кондачка растолкует что это?) и вовсе мечта — «ремни для правки бритв» (как видно, моего доброго приятеля G. D. волнует не одна голубая кровь). Но и не одна старая жизнь. Попадись, сразу бы схватил «шлем-рубаху для дробоструйщиков» (картинка к дробоструйщикам, увы, не прилагается). Все же екнет сердце, когда встретишь «шляпу пушкинскую» — и, кстати, тот случай, когда оба классика рядом (в разделе «меховых головных уборов») — строчкой выше «гоголь (цельномеховая)». Думаю, им было не скучно в хороводе «украинки, финки, эскимоски, боярки», а также напустившей туману «леонской». Иногда, в самом деле, требуется знаток быта и моды, или же здравствующий мафусаил, не подзабывший одежные курьезы вроде «лифчиков для мальчиков и девочек». Впрочем, писатель Леонид Бежин (1949 г. р.) припомнил и черкнул мне: «В детстве мне тоже надевали лифчик, который я с презрением называл девчоночьим, хотя откуда мне было это знать, поскольку девочек нашего двора я тогда до лифчиков еще не раздевал». А как вам «пиджак из неблюя»? В действительности неблюй — это «шкурки телят, перешедших на растительную пищу». Изобилье в мехах (чем-чем, а мехами Россия славилась всегда). Не случайна вкладка с цветным фото шкурок соболя, куницы, норки, тарбагана, «красной лисицы». «Справочник...» деловито перечисляет бобра, выдру (как вам «женское пальто из выдры»?), волка («дохи, унты» и... «пиджаки»), белку и даже белку-летягу (тут защитники природы окончательно взбунтуются), краснокнижного теперь выхухоля (он же хохуля), лисицу (кроме названной красной) — сиводушку и крестовку, а чернобурую не из зверохозяйств, а из таежной полосы Восточной Сибири, зайцев — беляков, русаков, песчаников, бусых (белый с небольшим количеством темных волос), и, подумать только, — горностая — на «палантины, воротники, женские головные уборы, иногда пальто».
Право, это «иногда» интригует не меньше, а был ли Сталин верующим (впрочем, к моменту издания «Справочника...» он уже два года находился в местах более отдаленных, чем Соловки). А вот Молотов по-прежнему министр иностранных дел, послом в Монголию загонят только в 1957. Потому, когда я, читая вслух жене этот томище, вскричал: «Ух ты! Белый медведь! Ковры и чучела!» — она скептически заметила: «Кто же мог себе позволить? Молотов?» Но в перечне мехов наличествует и нотка демократизма: «кролик», «хомяк» — далее советую перевести дух — «кошка домашняя», «собака» («сибирская лайка, охотничьи, беспородные, дворняжки и др.» — в каком смысле «др.»?) и наконец «крыса амбарная» — хороша на «детские и женские воротники, жакеты, пальто». Впрочем, шкурки кошек использовали и в старой России, язвительно называя «польскими зайцами» (намек на место выделки). Но даже на фоне «польских зайцев», тем более «горностая», три приятеля — «джемпер, пуловер, свитер» — выглядят самозванцами. Между тем они найдутся в словаре Ушакова: «джемпер» (I том, 1935) с характерной пометкой «новое»; «пуловер» с пометкой «специальное» (III том, 1939); «свитер» без всяких пометок (IV том, 1940), но объясняемый как «фуфайка» и с презабавной генеалогией — «английское sweater от sweat — потеть»... «Справочник товароведа промышленных товаров», как и вообще 1950-е, своего рода «театральный разъезд», последнее прощание с XIX веком. Будто с ним не простились пять десятилетий тому назад! Выходит, нет, раз он жив на канцелярски-безразличных к человеческим чувствам страницах. Вспомнишь Чехова, вспомнишь Тургенева, многое вспомнишь, читая: «Корсет — приспособление для придания фигуре большей стройности. Может быть с косточками и мягким, без косточек». А «косточки» — это «пластинки из китового уса» (!), ну или из «металла». Невозможно поверить, но были, были вещи прекрасней корсета: «Пукольки для закрепления чулок». Где вы, красавицы?
Помню, лет пятнадцать назад я на несколько секунд ошалел, когда ждал электричку до знаменитого дачного места Снегири. На «лбу» у подъезжающего поезда было начертано — «Иерусалим». Никакого, опомнился я, чуда: литеру «Н.» — т. е. «Новый» — просто не заметил. Но чудо, однако, есть: как так вышло, что название не вымарали те, которых от него трясло? Да и сколько раз возможно расшифровывать волшебную литеру — Неведомый, Немыслимый, Неявленный, Нездешний, Необыкновенный, Неземной, Небесный...
Теперь я живу на даче в двух шагах от него и могу сгонять туда на велосипеде, купнуться у стен монастыря в Новом Иордане, поклониться Гробу Господню, увидеть лестницу Scala Sancta, по которой Спаситель поднимался на суд к Пилату, бросить взгляд на две башни — мою (Давидов дом) и моей жены (Елизаветинская), постоять у гробницы Никона, трижды мятежного, гробницы по воле двадцатого черного века пустой (как и та, две тысячи лет назад), почудесить вслух, говоря дачному соседу — профессору догматического богословия (о, это наука), что теперь Аввакум и Никон вместе в раю пьют чай (без сахара? без сахара), взять в руки цветы той, первой Святой земли — в комнатке покойной мамы моей жены висит на стене старая открытка, которую по случаю раздобыл в букинисте, — привычный сувенир для паломников, путешественников — незамысловатый гербарий из первоцветов, правда, сохранивших до сих пор краски лепестков, — бордовых и белых — с типографской надписью на трех языках: по-английски («Flowers of the Holy Land»), по-немецки, готическим шрифтом («Blumen aus dem Heiligen Lande»), по-арабски... Меня поначалу удивило отсутствие французского — международного языка той поры. Похоже, это связано с политической ревностью сыновей туманного Альбиона: скорее всего, открытка вышла в пору Британского мандата в Палестине (1920 — 1947). Но изготовили ее немецкие колонисты (были и такие в Heiligen Lande; куда они делись?), ведь еще по-немецки приведена цитата из Библии: «Gedenket des Herrn in fernem Lande, und last euch Jerusalem im Herzen sein» (Jer. 51, 50) — «Вспомните издали о Господе, и да взойдет Иерусалим на сердце ваше» (Иер. 51, 50).
Электростанция 1907 года (близ «Дома на набережной», одна из старейших в Москве), здание кондитерской фабрики Сиу (ныне Музей русского импрессионизма), кадашевские бани в Замоскворечье, телефонная станция 1903 года в Милютинском переулке, завершающаяся готической башенкой... Этот список легко множить и множить, но, будьте покойны, найти в старой России сооружение для утилитарных нужд (завод, фабрику, электростанцию, водочный склад и т. п.) без признаков архитектуры (и какой архитектуры! если в наши дни там располагают музеи, выставочные залы, престижное жилье) невозможно. А вокзалы? Ярославский — терем-громада Федора Шехтеля; Казанский — город в городе, где Щусев взахлеб цитирует (или дарит самому себе? и нам, разумеется) башню Казанского кремля с драконом, часовую кампанилу Венеции, сдобную Кутафью; Николаевский (лучше выбраниться, чем поминать прилипший к нему псевдоним) — денди из Петербурга; у платформы Покровское-Стрешнево уцелел, несмотря на недавний пожар, павильон 1908 года (архитектор Станислав Бржозовский, автор, кроме прочего, Витебского вокзала в СПб.), где есть даже турель — крепостная стрельница — рыцарь и трубадур Жофруа мог бы стрелять по уткам, но лучше, играя на лютне, петь о Принцессе Грезе...
И все-таки есть разница: общество, где поклоняются женщине, и общество, где... ну вот как сейчас.
Люди чаще жалуются на отсутствие денег, чем на отсутствие ума. Означает ли это, что ум менее важен? Или признаться в отсутствии денег не столь стыдно, как в отсутствии ума? А может, они вполне обходятся тем умом, которым располагают? А есть и такие, которые в отношении ума считают себя богачами. Не каждый же, в самом деле, как молодой Диоген, придет к философу Антисфену со словами: «Побей, но выучи!» Да, немного мы встречали тех, кто желал бы попросить взаймы ума, а не денег.
Томас Гоббс (1588 — 1679) в трактате «О теле» пишет, что первым философом был... Адам.
В детстве завораживали деревянные счеты в магазине. Тут и акробатика пальцев, и магия математики. Да и музыка — их особенный перестук, а когда наклоняют, — вжи-ик — прощание хором. Конечно, можно потолковать на темы истории — память о Вавилоне (там ведь изобрели?), историософии — так ли устойчив прогресс (после электрического аппарата кассирша пересчитывала на деревянных счетах — старенькое, видите ли, не подведет), эстетики — да они просто красивы, счеты эти; наконец, религии — все мы умрем, и, может, то считают не деньги, а годы нашей жизни, а кассирша — пусть не богиня судьбы, но в ее перстах Провидение (интересно, какой вышел бы вечерок, если загнул бы в свое время кассирше такое? согласен, могла послать, но могла послать и за бутылкой игристого, раз кавалер игривый). Кто-то в начале 1990-х написал про изумление иностранцев перед деревянными счетами — отсталые мы, темные. Какой дурак! — подумал я тогда. Но дурак сглазил, счеты исчезли.
Немая сцена. Вероятно, последняя сцена в мировой истории.
Древнегреческий бог насмешки Мом высмеивал прочих богов, утверждая, что все, ими созданное, далеко от совершенства. В том числе человек, поскольку в нем не хватает... дверцы, через которую возможно было бы наблюдать за его внутренней жизнью. Да, мы действительно не знаем, что у другого на уме. Но разве кто-нибудь в состоянии поручиться, что у него самого будет на уме через мгновенье?
«Рябчик относится к крупной пернатой дичи. Средний вес тушки 350-500 г. После отстрела тушку рекомендуется выдержать 1-2 дня в пере. Смолистый привкус и легкая „горчинка”, характерные почти для всей пернатой дичи, наиболее четко выражены в мясе рябчика. Этот привкус ценится любителями дичи, но при желании его можно смягчить, продержав подготовленную тушку 1-1½ часа в холодном молоке. Из рябчика готовят преимущественно жареные блюда. К деликатесным блюдам относят натуральные котлеты из филе рябчика. Чтобы жареный рябчик был сочнее, его предварительно шпигуют брусочками несоленого свиного шпига». «Краткая энциклопедия домашнего хозяйства», М., 1959.
Викторианская мораль. Почему вы так долго не вылезаете у нее из-под юбки? Дабы не шокировать общественное мнение.
Знакомый историк П. — с еврейскими корнями (без аффектации) и русско-имперскими взглядами (в рамках разумного) — без симпатий, разумеется, к 1917 году — вдруг заметил: «Но как иначе, не будь октябрьского переворота, встретились бы мой прадед — охотнорядовец — и моя прабабка — еврейка». Обидно все же, когда подобное говорит историк. Премьер-министр Сергей Юльевич Витте (1849 — 1915) был женат на еврейке. Да и житейский переплет Иванова и Сарры Абрамсон (пьеса «Иванов») Чехов не с потолка взял.
«Что пользы человеку, если весь мир приобретет, а душе своей повредит?» (Мф. 16, 26) Не есть ли это эпиграф к стремлениям после 1917 года? К стремлениям всей истории?
В конце 1950-х в канцелярии патриархии рассказывали случай. Некий архиерей (человек запуганный властями и сломленный) прислал патриарху Алексию I (в миру Сергей Васильевич Симанский /1877 — 1970/, патриарх с 1945) телеграмму: «Поздравляю Ваше Святейшество Первым мая». Было ясно: архиерей проявил усердие к «красному дню» календаря в расчете, что прочтут где следует. Посудачили и забыли. Однако спустя месяц патриарх, со свойственной ему аристократической иронией, попросил секретарей отправить незадачливому архиерею следующую телеграмму: «Поздравляю Ваше Высокопреосвященство первым июня».
Массовый человек (причем что в России, что на Западе) помнит знаменитую формулу Декарта (1596 — 1650) — «я мыслю, следовательно, существую» («cogito ergo sum»), но не помнит знаменитую формулу его младшего современника Спинозы (1632 — 1677) — «amor Die intellectualis» — «познавательная любовь к Богу».
В дневниковых записях Александра Шмемана (1921 — 1983) есть сравнение Церкви со стариком, который остался на одной стороне улицы, а все прочие перешли на другую, и теперь старик рассерженно грозит кулаками. Из-под пера священника сравнение дорогого стоит. Отец Александр размышлял не только о «стиле проповеди», но в целом об отношениях христианства и современного общества. Тем не менее от тональности никуда не уйти. Впрочем, не является ли «проповедник с кафедры» (церковной, литературной, научной, политической, словом, всякой) — заложником «жанра»? Человек «над толпой» волей-неволей говорит с ней «как власть имеющий», подчас забывая, что злоупотребления властью свойственны всем, а не исключительно государственной машине. Но наше положение как «мыслящих существ» еще хуже и, пожалуй, фатальней. Слышим интонацию прежде слов, видим внешность прежде человека, — не случайно внешность Сократа стала притчей во языцех: нос-картофелина (впрочем, за отсутствием в Элладе картофеля следует подобрать иное сравнение — кочерыжка?), плешь (которая лишь спустя столетия превратится в «сократический лоб»), толстые губы (заезжий персидский маг-физиономист Зопир интерпретировал их в качестве признака похотливца), глаза навыкате — словом, не Аполлон Бельведерский, а лесной божок Силен (вроде русского Лешего), о чем говорил в том числе боготворивший Сократа его ученик Платон. Не забудем, внешность существует и в иной рифме. О скольких «вождях», о скольких «владыках умов», «признанных авторитетах» и заодно как будто очевидных проходимцах можно выразиться оборотом из полицейской ориентировки — «обладает располагающей к себе внешностью»? Добавьте к этому перекрестное притяжение полов. Власть симпатии выше власти идей, слов, характера и, простите, худосочной — по сравнению с возрастом биологической жизни — морали. Не случайно Д’Артаньян столь пылко увлечен злокозненной Миледи. Вспоминать о женском обаянии Екатерины Великой, применяемом с чисто мужским расчетом, стало бы банальностью. Где симпатия, там и ее сестра-соперница — антипатия. Причем как первая обладает долгим, а нередко неисчерпаемым, кредитом, так и вторая — непробиваемой броней перед фактами, которые, казалось бы, должны были ее сто раз опровергнуть. Доля Золушки интернациональна, и компаративисты легко представят хоть китайский, хоть малайский пример.
Ум человека (включая житейский умишко) необыкновенно изобретателен в отыскивание аргументов «за» при симпатии, аргументов «против» при антипатии, и, увы, это не ограничивается лишь бурями в стакане семейных разладов. Мафусаил немецкой мысли Ганс-Георг Гадамер (1900 — 2002), анализируя исторический метод, подчеркивал: все мы, включая ученых, не свободны от «предрассудка» (Vorurteil), который предшествует собственно мысли. А предрассудок (я не реферирую, а толкую на свой риск и страх) сформирован не только детскими впечатлениями, воспитанием (поколенческая эстафета предрассудков), а глубинами обезьяньих и дообезьяньих эр. Что с этим поделаешь? Адепты «Века просвещения», справившие триумф в 1789 году, были убеждены, что для этого достаточно оставить в прошлом религию, церковь, «старый порядок», «поповские сказки» (как мы помним, им не угодил даже прежний календарь). В 1917-м пьесу столетней давности разыграли их последователи в России. Однако парадокс (или злая шутка?) истории состоял в том, что утверждавшие «разум» именно веровали в него. Догадаться, что источник «предрассудка» — не отжившие социальные институции, не наследие прошлого, не умысел «реакционеров» и т. п., а сам человек, — было непосильной задачей. В том числе, согласно Гадамеру, потому что человек — существо, ограниченное во времени. В самом деле, как возможно, проведя всю жизнь в одной комнате, составить впечатление о тысячекомнатном дворце? С той неутешительной разницей, что «комнат-эпох» во «дворце мировой истории» куда больше, не говоря о «дворце природы», в котором, согласно последним представлениям, 0,57 % приходится на звезды (!), 0,3 % на нейтрино (при этом сквозь каждого из нас в секунду пролетает 100 триллионов нейтрино!), 0,03 % на тяжелые элементы, 4% на водород и гелий и, наконец, на «темную материю» 26,8% и на «темную энергию» 68,3%, хотя «поймать» их покамест не удалось.
Александр Радищев (1749 — 1802) дал емкую характеристику своего «рационального» века — «Столетье безумно и мудро» («Осмьнадцатое столетие») — тот случай, когда интуиция художника глубже его собственных убеждений. С позволительной поправкой — а не таков ли каждый век? И если кому-то слова «мудрость мира сего есть безумие пред Богом» (1 Кор. 3, 19) покажутся нотацией с «кафедры», смело сопоставьте «мудрость мира сего» с возрастом Вселенной (13,8 миллиардов лет) или ее примерными размерами (48 миллиардов световых лет), или прогнозируемым сроком смерти последней звезды (100 триллионов лет), мне бы хотелось щегольнуть здесь формулой, по которой высчитывается количество крупных галактик (не звезд! только в нашей Галактике «Млечный путь» от 100 миллиардов до 400 миллиардов звезд), но астрономы сами мечутся между цифрами от сотен миллиардов до триллионов, не зайти ли в таком случае с другой стороны? — вспомнив старую шутку физиков, которая вовсе не шутка: в стакане воды молекул больше, чем стаканов воды в Мировом океане. Однако, и океан, и молекула одинаково спасуют перед рекой времен, которая уносит всех, мудрых и глупых, больших и маленьких людей, первых красавиц, соблазнительно улыбавшихся с афиш кинопремьер, и дурнушек, на которых никто никогда не глянул, уносит жертв, палачей, святых, бесов, уносит подвиг, подлость, даже гения, тем более серого середнячка, большинство делает вид, что что-то еще помнят, тогда как не помнят собственной жизни — намедни на моих глазах даму за пятьдесят пронзило озарение — оказывается, прежде в булочных висели на бечеве железные вилки и ложки, дабы пощупать хлеб — не зачерствел? — и «повесть наших отцов» отдаленней не Пушкина, а Хаммурапи. Но все же, все же будем поливать сухое дерево, пусть большинство и не сообразит, что это цитата из «Жертвоприношения» Андрея Тарковского. В 1986 был снят фильм. О-о-о, — давно как.
Николай Кузанский (урожденный Николай Кребс, 1401 — 1464), богослов, философ, писатель, церковный проповедник, математик (предвосхитил понятие дифференциала), астроном, знаток древних языков, мистагог, предшественник космологии Коперника (Земля, как и любое иное космическое тело, не может быть центром Вселенной), кардинал (с 1448 года), правая рука папы Пия II (следует также упомянуть, что выходец из простонародья), в своем самом знаменитом трактате «De docta ignorantia» (1440) — «Об ученом незнании» (хотя возможны переводы «О знающем незнании», «Об умудренном неведении») — писал, что «Бог есть окружность и центр, так как он везде и нигде». Николая Кузанского можно было бы назвать мастером парадоксов: «Разум направляется верой, а вера раскрывается разумом» («Об ученом незнании»), «Непознаваемый Бог познаваемо являет себя миру» («О возможности-бытии»), «Бытие Бога в мире есть не что иное, как бытие мира в Боге» («О предположениях»), «Знает по-настоящему тот, кто знает свое незнание» («О сокрытом Боге») — но титул «парадоксалиста» мелок для создателя идеи «совпадения противоположностей» («coincidentia oppositorum»). Его читали в XVI веке (по изданиям 1514 и 1565 гг.), в XVII цитировали Декарт и Лейбниц, в XVIII он волновал Гёте, но к XIX забыли — Гегель (Гегель!), обозревая историю философии, не называет Николая Кузанского ни разу. Хорошо, что в родной Германии всегда найдется какой-нибудь чудак, для которого счастье — нырнуть в пыль старых книг, и в 1862 году в немецком переводе (с латыни) Ф. Шарпф выпустит труды гениального соотечественника. Впрочем, какое это все имеет значение, если «разум не принадлежит ни времени, ни миру, будучи наисовершенно свободен от них» («Об ученом незнании»). И самое главное удовольствие — «всей душой отдаться раздумью, сладостнее которого ничего не может быть в человеческой жизни» («Охота за мудростью»).
То, что жизнь есть сон, давно сказано и в разных культурах. Но, может быть, жизнь есть вещий сон?
[1] Впрочем, хватило ли? Можно не жечь на костре, но, например, выкинуть с работы.
[2] Автор знаменитой монографии о древнегреческой музыке «Ancient Greek Music», Oxford, 1992 (русский перевод, увы, отсутствует).
[3] «Переплетному мастерству Сережа научился в школе, очень увлекся этим делом, а в трудные времена даже кое-что и подрабатывал, переплетая книги и ноты для соседей в поселке». Н. Пфлаумер, «Моя семья».
[4] Из глубины (лат.). 129 Псалом.
[5] Чистая доска (лат.).
[6] Редакционная ссылка на № 51 — 52 за 1900 год.
[7] Речь о Берлинском конгрессе 1878 года.
[8] Первая конференция в Гааге по разоружению и миру была созвана по предложению Николая II в 1899 году.
Давыдов Георгий Андреевич родился в 1967 году в Москве. Прозаик, постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.
Первая, вторая, третья, четвертая тетради «Театра теней» — см.: «Новый мир», 2021, № 9; 2023, № 10; 2024, № 9; 2026, № 1.
Опубликовано в Журнале №6