Цырыга

Тихо струились вокруг шелковые поля, покрытые зеленым пушком всходов. Тихо темнел вдали ельник. А за ельником, Саня знал, — коровник, похожий на разрезанный вдоль батон докторской колбасы. Они когда-то любили на него взбираться — по бетонным блокам, которые кто-то здесь когда-то оставил, по деревьям — и, рискуя расшибиться, съезжать по загнутой жести. А кто не съехал — тот жога. Слово-то какое, вроде похоже на ругательство, но смешное ругательство. Саня усмехнулся и свернул на проселочную дорогу.

Жогу придумал Серега. Он же придумал и другое, несмешное. Там, в густом ельнике, куда они все забегали за горстью рыжиков и маслят, чтобы мамки не ругались, когда пацаны возвращаются грязные и побитые, — живет Цырыга. Цырыга тянется к коровьему молоку. Так что, когда идешь в ельник, молока лучше не пить.

Но все равно ведь пили, густое, снятое с самого верху бидона, тягучее, почти сливки. И закусывали горячим серым хлебом из сельпо, мамка называла его голубиным. В ельник забегали и вскоре, замерев, услышав хруст ветвей или вскрик непонятной птицы, выносились, шепотом передавая друг другу: — Цырыга! Цырыга!.. Хотя… разве же Цырыга могла хрустеть или вскрикивать…

Странные байки травил Серега, странные слова повторял. Кажется, все они были так или иначе отголосками его имени. Цыры-га, Жо-га, Сере-га.  А была и Карга, Кар-га, вроде, слово понятное, старуха, ворона старая. Но в исполнении Сереги звучало страшно. Говорил, что Карга выходила ночью. Она слонялась по их поселку городского типа, квадратному, некрасивому, заставленному низкими длинными кирпичными домами, среди палисадников, где тетки-колхозницы высаживали флоксы и укроп, по картофельным грядкам на окраине, вдоль реки Барыбы. Искала свою дочь. А дочь ее, Матрешка, загуляла. Лет сто назад это было или двести. Одной безлунной ночью пошла со своим ухажером, а тот, подлый, добившись от нее своего, швырнул Матрешку в реку, там она и утопла. Серега уверял, что это все ему бабушка рассказывала, но никто не верил. Какая бабушка? У Сереги только мамка была. Остальные все канули — кто уехал на заработки на Север и пропал, кто спился, кто заболел и умер. Как и у Сани, вообще-то. Как и у многих других детей из поселка.  У Наташки, у Марика. А у Петюни вообще никого не было, один старший брат, гуляка бестолковый. Так что все они подкармливали Петюню, помогали ему с уроками… А тот от Марика не отлипал, а Серегины истории вообще не любил, боялся сильно. Всегда был трусоватый, круглый, слабый.

 

Саня вздохнул. Зеленый шелк полей сменился приятной тенью: длинные еловые лапы устало повисли вдоль дороги, а та петляла, словно заплеталась, недаром даже навигатор окрестил ее Пьяной. А вот и коровник, проржавел, опустел, полукруглый вход зиял коричневой темнотой, ветер качал полуоторванный кусок жести. Саня остановил машину, открыл окно, вытащил свой вейп и присмотрелся. По стене коровника полз пышный вьюн, и Саня вспомнил, что этот вьюн они как раз и звали цырыгой. И что же тогда было в лесу? Чего они там боялись? А ведь, кажется, было чего бояться… Как тогда…

Запахло хвоей и землей, но вскоре и таким родным, таким привычным городским дымком. Хорошо все-таки, что Саня свалил отсюда в Москву. И мамку перевез. Место какое-то гиблое, все разваливается. Да вот воспоминания детства не отпускают. И Серега. Эх, Серега. Саня снова вздохнул. Он бы не поехал, если бы Наташка не позвонила, не сказала бы, что Серега помер и похороны в ближайшую субботу, днем. Мог бы, конечно, отговориться — бизнес не ждет, закупки все через Китай, а там время другое… Вечер воскресенья с недавних пор вообще всегда рабочий… Мог бы, конечно, отговориться. Но что-то тянуло его. Да и Серега с его странными байками, с его выдумками… Ведь когда-то они так дружили… Хотелось попрощаться.

 

Потускнело все, и с полей, дугой огибая ельник, стеной надвинулась морось, тонкие штрихи мелкого дождя разлиновали окно. Саня затушил вейп, потянулся и мельком посмотрел на себя в зеркальце заднего вида.  И с удовлетворением увидел в нем немного усталого, но подтянутого и ухоженного мужчину с легкой щетиной, ровными густыми бровями и небольшой сединой в темно-русых волосах. Мутновато-серые глаза, но длинные ресницы. Красавчик. Удовлетворенный своим видом, Саня уселся поудобнее и слегка надавил на газ. Автомобиль грузно переваливался по грунтовой дороге. Миновав коровник, въехал на горку, вспугнув стаю корявых рыжих псов с желтыми пластиковыми бирками на ушах. Все же и сюда пришла цивилизация, подумал Саня, и тут же оказался среди старых ржавых гаражей. И снова вспомнил Серегу и его Каргу. Говорил Серега, что Карга не любит гаражи, не любит машины. Вечно бродит в темноте, зовет дочь Матрешку, ругается на бензиновую вонь да на мужиков, вечерами засиживавшихся в этих гаражах.

— Пьянствуют да жуют что попало. — Серега изображал ворчливый старушечий бас, и так хорошо изображал, что остальным пацанам становилось не по себе. Особенно пугающе звучало слово «жуют», Серега еще произносил его тягуче, ставя неожиданно ударение на «у», страшно шамкая и шепелявя, из чего было понятно, что у Карги нет зубов. Боялись они Карги, но сами не знали, почему. Что мог бы им сделать призрак какой-то бабки? Да и Цырыга. Вот нравится ей запах молока. И что? Никто у них в поселке не пропадал. Откуда же страх? А страх был, и сильный.

Впрочем, как не пропадал. В каком-то смысле пропадали. Несколько мужиков спилось. И одна баба, теть Марина, продавщица из сельпо, постоянно ныкала водку, у нее всегда можно было купить, даже ночью. Вот и доныкалась.

Саня усмехнулся. Выехав на растрескавшийся местами асфальт, ускорился и, обогнув старую заброшенную кирпичную водонапорную башню, оказался возле длинного двухэтажного дома, отделанного плиткой. Стена дома с торца была украшена грубоватой мозаикой, собранной из той же плитки: на серовато-белом фоне — огромный бордовый сноп колосьев. Из-за этого снопа дом в поселке назывался «Колосок». Были и другие — «Колхозник», «Трактор», «Ласточки»… Как шкафчики в яслях, которые малыши запоминали по рисункам на дверях… Огромные сельские ясли. И в них — так и не повзрослевшие дети, подумал Серега. Остановился у четвертого подъезда и вышел. И тут же раскрылось окно на втором этаже, и тут же в нем мелькнуло опухшее и заплаканное лицо Наташки, и тут же из подъезда выскочили Марик с Петюней.

— Приехал!

— Ну а как. Что там, когда едем на кладбище?

— Так уж были на кладбище. Теперь вот, поминаем. Эх, Серега.

Саня остолбенел. Ему четко сказали, приезжай к четырем. Он и приехал. Взглянул на всякий случай на монитор бортового компьютера. Все правильно.

— Так ведь без четверти, — не верил друзьям Саня.

— Какой там. Уже похоронили. Рано утром.

— В смысле?

— Вот тебе и в смысле, блин.

Саня смотрел на Марика и Петюню, а те стояли, как когда-то в детстве, один высокий, жилистый, с обветренным лицом и монгольскими глазами, другой — круглый, рыхлый, приземистый, с нежным румянцем на щеках, — и только руками разводили. А ведь и правда, выросли, а не изменились. Лица подстерлись, заплыли, посерели. Тела обрюзгли, даром что им по сороковнику. Но в целом пацаны все те же. Подвыпившие, растерянные, даже сконфуженные. Но — пацаны, друзья детства.

— Вы идете? — звонко и прерывисто спросила их Наташка, высунувшись из окна и дрожащими руками закрепляя тюль занавески, чтобы не лип к мокрым щекам.

— Идем, Наташ, — заверил ее Саня, а сам снова повернулся к Марику и Петюне.

Те застыли, потупившись. Двоечники, подумал Саня. Ну а он что, сам-то? Странно как-то. Надо было перезвонить, расспросить, может, чего подвезти… Тут чертыхнулся — вспомнил, что в багажнике ящик отличного самогона.  И остановил сам себя — куда им еще его самогон, так они до смерти напьются. Взял с заднего сидения маленький венок и букет подсохших, как кровавая корка, гвоздик, и двинулся наверх. Марик и Петюня неловко, пошатываясь, последовали за ним. Похоже, уже набрались.

Стол был накрыт, да никого за ним не было. Три тарелки с недоеденными блинами, плававшими в мутной жиже растаявшего майонеза, какая-то бесцветная колбаса, соленые огурчики. Маленькие хрустальные рюмки, початая банка хрена, две бутылки водки — одна только что открытая, другая — опустевшая, под столом. Дальнее место — покойника, чистая тарелка, полная рюмка, прикрытая кусочком черного хлеба. На Серегин стул и отправился венок, а в стеклянную вазу, зачем-то без дела стоявшую посреди стола, — гвоздики.

— Они сейчас расправятся… А где все? — спросил Саня.

Марик замялся, а Петюня как-то печально, криво улыбнулся. Наташка, ринувшаяся было к Сане с рыдающим приветствием, замерла, отвернулась.

— Я не понял. Где все? — повторил Саня.

— Да кто все-то. Нет никого, — прошептала Наташка.

— То есть, нет никого? А Палыч? А Стас? А Вано? — Саня чувствовал, что происходит что-то не то, но никак не мог понять, что именно. Потряс головой, резко зажмурился, а потом так же резко открыл глаза, — уж не сон ли это все. Не сон.

— Да нет никого, — настойчиво и странно громко произнесла Наташка.

— Так куда все делись?

— А ты сядь, выпей. Мы тебе расскажем, — неожиданно ласково сказал Петюня. И мягко, заискивающе улыбнулся.

— Ага, сейчас, — усмехнулся Саня. — На кладбище, значит, без меня пошли. На похоронах никого не было. А я теперь сядь, выпей. Не, ребзя, я чего-то вообще не понимаю, что у вас тут происходит. Если это тупой розыгрыш, то мне ехать надо, пить не буду. И ночевать вообще-то не планировал. Так, побыть, вспомнить.

И он вытащил бумажник и протянул Наташке пачку пятитысячных.

— Ты что, обалдел? — Наташка смотрела на него во все глаза.

— Да чего обалдел, ты же теперь вдова, надо поддержать. — Саня убрал бумажник и сел за стол. — Короче, так. Я перекушу и двину. А Сереге передайте, что юмор у него тупой. Как был, так и остался.

— Да нет… его. Сереги, — всхлипнула Наташка и, повернувшись к стене, подняла руки, словно сдаваясь. В левой она все еще держала деньги. И там же, на безымянном пальце, сверкнуло кольцо, некогда обручальное, а теперь вдовье.

— Ну, ну. — Саня встал, подошел к ней, приобнял неловко, и тут только заметил, как пополнела она, как подурнела за последние годы, как потускнели ее некогда золотистые волосы, собранные теперь в неопрятный пучок на затылке. Он обернулся на друзей. Те ковыряли вилками объедки. — Давай сядем спокойненько, поговорим. Ты мне расскажешь, что произошло… Вспомним Серегу… И эти вот, — он кивнул в сторону Марика и Петюни, — что-нибудь свое расскажут … Подумаем, как вам дальше всем тут…

Наташка сникла и, давясь слезами, вернулась за стол. Вяло упрятала деньги в карман черного бесформенного трикотажного платья. Вяло потянулась к салатам, к блинам.

— Тебе что положить?

— Да я сам.

Саня принялся есть — без охоты, обыкновенная еда, пусть как бы и праздничная, казалась ему безвкусной, обманчиво мягкой, как промокашка. Все молчали.

— А сметаны нет?

— Ты что! Ты что! — взорвались сразу все трое.

— Ну а что. Майонез я и в городе могу… — оправдывался Саня. Он-то помнил, какая густая в поселке продавалась сметана, как здорово было добавлять ее хоть в суп, хоть в кашу, хоть в картошку, хоть даже просто мазать на хлеб.

— Забыл? — вдруг спросил Марик и прищурился. А затем протянул огромную красную руку и настойчиво поставил перед Саней пакет майонеза. — Кушай. И не возбухай. А то знаешь что.

— Так что? — Саня уже начинал злиться.

— Так вот что. Помнишь… — начал Марик, но Наташка и Петюня на него замахали. — Да хватит уже. Саня должен знать.

— Говори, — Саня нарочно смотрел на него исподлобья, чтобы показать, как его уже все бесит.

— Ну ты это… Помнишь… Цырыгу? — теперь Марик говорил шепотом.

— Ты издеваешься? — Саня привстал.

— В том-то и дело что нет. — Марик стукнул кулаком по столу. Звякнул хрусталь, один темно-красный лепесток гвоздики упал в салатник с солеными огурцами.

— Погоди, дай я, — и Наташка принялась говорить, четко, аккуратно, и чтобы подкрепить эту четкость и аккуратность, складывала салфетку — сначала вчетверо, потом скрутила из нее трубочку и ногтем разгладила на сгибах. — Цырыга не придумки. Мы тоже все считали, что Серега сочиняет.  И про бабушку, которая ему, помнишь, всякое рассказывала. А все правда.  И мы только недавно поняли это.

— Вы о Цырыге, которая живет в лесу и любит запах молока? — усмехнулся Саня. — И о Карге, которая Матрешку в Барыбе искала?

Все трое кивнули.

— Допустим. Это правда. Весь этот ваш фольклор. Сельский. — Саня уже не старался и совсем не скрывал раздражения. — Ну и какое это все имеет отношение к смерти Сереги?

— Серегу Цырыга убила, — протянул Петюня и по-младенчески зарделся.

— Бред собачий, — злился Саня. — Цырыга убила, Карга закопала. Потому что он жога! А вернее, жопа, вот он кто. — Вскочил, зашагал по квартире. — Серега, выходи, блин, бесишь! Что за идиотские шутки! У меня других дел нет, как в розыгрышах участвовать? У меня вообще там все… горит, закупки, работаю почти без выходных, дети плачут, мамка и жена, обе на грани…  А я тут приехал… субботу мне испортили. Выходи, черт!

Закрыв ладонью перекошенный рот, Наташка беззвучно рыдала, следя за тем, как Саня мечется по комнате, по кухне, заглядывает под раковину, за занавеску в ванной. Марик и Петюня мялись у стола. Наконец Марик решился. Поймал Саню, удержал, тот вырывался, но Марик сжал его крепко и печально.

— Тих, тих, тих, — забормотал. — Тих, тих, тих.

Вскоре Саня обмяк. Его снова усадили, безмолвно налили водку. Он не выпил. Сгорбился, опустил взгляд. Ждал. И Наташка продолжила.

— Цырыга убила его. Он пропадать стал. Я, по правде, подозревала его, думала, он в нашем сельпо… с одной там… помнишь теть Марину, вот, на ее дочку Ольку думала. А он в лес, в ельник стал ходить. Как какой-то чокнутый. Шатался там неприкаянный. Туда же никто у нас не ходит. Все знают, гиблое место. А он прямо помешался. Друзей всех распугал. Наши так и решили, сбрендил. Никто не хотел с ним общаться. Уже и зима, а он — в лес. Весна — в лес. Через день, когда не работал, уходил. Приходил, по правде, веселый. Хочешь, говорит, историю расскажу. И рассказывал. Да такую хрень, я мало слушала его.

— Что за хрень? — тихо спросил Саня.

— Да вот хрень, не помню я! — возмутилась Наташка. Ее покрасневшие глаза блестели, губы припухли, заплаканная, она напоминала ту маленькую девчонку, которую они когда-то всей компанией дразнили. Пока Серега не стал за ней ухаживать… Тоже мне, обиженная лялька, подумал Саня. — Но все же я послушала однажды. Он тогда пришел особенно счастливый. И говорит, помнишь бабушку. Видел ее, мол, все у нее хорошо. И мамку-покойницу видел. И даже папку. А с ними и братика маленького, нерожденного. Всех! Смерти, говорит, нет, смерть и жизнь — одно и то же. И все мы тут вместе, живые и мертвые, настоящие и придуманные. Вот ты, говорит, и я, — живем. А с нами живет и Цырыга. И Карга, и Матрешка ее.

— Мороз по коже, — сказал Марик и затравленно глянул на Петюню, а тот с благостным видом опять налил всем, и лихо опрокинул рюмочку в рот.

— Черт, — вяло проговорил Саня. — Он спец по сказкам.

— Был, — вздохнул Марик.

— Слушай дальше, — продолжила Наташка. — Сказал, что хочет кое-что проверить. И что ему надо будет уйти на несколько дней в лес… Но не сразу. Мол, сначала — подготовиться. Я спросила, как. А он говорит, морально.

— И чего? — поддерживал разговор Саня.

— Подготовился, — всхлипнула Наташка. — А перед тем, как уйти, велел никому дверь не открывать. Пока его не будет. Даже если он сам позвонит.  А как понять, что ты вернулся, спрашиваю. А он, мол, вернусь не один. — Наташка вздохнула. — Всех, мол, приведу. Бабушку, мамку, папку. И Матрешку, чтобы Карга унялась.

— Ну? А ты? — Казалось, Саня уже почти потерял интерес к этой истории. — У тебя водичка есть?

— Есть, есть, не вставай. — Наташка сбегала на кухню и принесла стакан воды. Все молчали. — Слушай дальше. Он ушел. На прошлой неделе. И в тот же вечер вернулся. Позвонил в дверь. Я смотрю в глазок, а он один. Я не открыла, — Наташка начала дрожать. — Знаешь, если бы он не предупредил меня, я бы все равно не пустила. Это не он был. Какой-то странный, бледный. И голова… Знаешь, он же всегда стригся под машинку. А тут… Форма головы не его. Понимаешь, вытянутая. Назад вытянутая, как семечко.

— Какое семечко? — вдруг заинтересовался Саня.

— Да знаешь, у нас тут вьюн растет, у коровника. Там такие семечки… Как парашют наоборот, — торопливо пояснила Наташка, все еще дрожа.

— Цырыга, — уверенно сказал Саня. — Да, цырыга, — повторил он.

— Да, вот, цырыга, — залепетала Наташка. — Помнишь?

— Ну конечно. Мы так в детстве вьюн этот называли. Говорили, у коровника могила старая, он на ней вырос. — Саня словно проснулся. — Так то ж Матрешкина, может, могила? Ой, нет, бред какой-то, — и сразу же одернул сам себя. — Тут вообще никакой связи. А про могилу — очередные байки Серегины. Ну, ладно, что дальше было?

— На следующий вечер опять пришел, — протянула Наташка. — И опять такая голова у него была в глазок. И на третий вечер пришел. Я не открывала. А потом… потом… — у нее застучали зубы. — Потом… потом…

— Да ты успокойся, — ласково сказал ей Петюня и протянул рюмку водки. Наташка отмахнулась. Вздохнула несколько раз поглубже, и продолжила.

— Потом опять… опять… господи… У нас вечно замок заедал. Как я его не закрыла днем… Я не знаю. Короче, пришел он опять, но почему-то не позвонил, как знал, просто дверь толкнул. — Наташка сбилась. Руки ее тряслись. Лицо посерело. Взгляд стал стеклянным. — Заходит и говорит, Наташка, мол, пришел я, похорони меня на рассвете в субботу, и забудь. И на пол рухнул.

— А чего ты меня тогда днем позвала? — Саня с подозрением посмотрел на нее.

— Думала, так тебе лучше будет, — вдруг быстро проговорила Наташка. Саня напрягся.

— Ты не хотела, чтобы я с ним прощался?

— Да в том-то и дело… В том-то и дело… — Наташке явно поплохело, и говорить она уже не могла.

— А ты не сказала, что он и раньше про похороны свои говорил, — услужливо напомнил Петюня, Саня посмотрел на него. Ну до чего ж он кукольно выглядит, пухлый, но какой-то сдобный, как булка. Единственный из всех так хорошо сохранился. Хотя Саня в фитнес ходит и каждую неделю — в барбершоп... Но Петюня, конечно, по-прежнему мальчишка. Марик — мужик средних лет, Наташка… вообще ужас.

— А в этот раз, когда он вошел в дом, у него какая голова-то была? — между тем поинтересовался Саня.

— Я не уверена. Вроде его, а вроде и не совсем, — медленно ответила Наташка и затравленно взглянула на Марика и Петюню. — Тут не разберешь уже, когда такое… Мало ли… Вон, их спроси, может, они чего заметили, когда обмывали.

— Да норм голова была. Вот ты можешь сказать, какие у нас головы? — вдруг спросил Марик. — Закрой глаза и на память скажи.

Саня усмехнулся и послушно закрыл глаза.

— У тебя, Марик, голова как стог сена, волосы серые, сухие. У тебя, Петюня, как яйцо, кудрявое. А у Наташки… Как мандаринка китайская, и волосы золотистые. — Он улыбнулся, потому что почувствовал, что хорошо поступил с Наташкой, сказал ей слова утешения, и тут же открыл глаза. Все смотрели на него. А Саня вдруг понял, что ошибся.

Голова Петюни, румяного сорокалетнего пупса, была вытянутая, как семечко вьюна цырыги. Показать, что заметил? Или вести себя, как ни в чем не бывало?..

— Что, не так? — Он знал это свое состояние. Еще мгновение, и встрепенется, закричит от страха. И изменится все вокруг, и нахлынут события, и начнется невообразимое. Так у него бывало в жизни — стоило ему только показать, что заметил какой-то сбой в реальности, что этот сбой его испугал, сам же зверел, шел напролом, чтобы раскрыть, изобличить, разрушить чуждое. А потом — оставалось только бежать, потому что чувство опасности опрокидывало сердце, отравляло кровь, и смерть как будто бесшумно вставала за спиной. Так было и в институте, когда он, Саня, затеял неловкий, слабенький, незащищенный бизнес, так было и в армии, когда в первый же день к ним в казарму ласково заглянули деды. Так было и в детстве, когда он сам познакомился с тем, что Серега называл Цырыгой. Тогда они как раз ползали под елками, собирали в большой грязный пакет светящиеся в тени оранжевым рыжики. И вдруг — что-то бесшумно надвинулось на мальчишек. Никакого треска веток, никакого птичьего вскрика. Ничего страшного, хотя страшным стало все, и особенно это мгновенное осознание: не съест, не украдет, но подчинит и погубит. Саня отчетливо все это вспомнил и решил не бороться. Лучше уж оставаться в этом тошнотворном теперь, но видимом спокойствии.

— Да что ты, Саня, как-то не по-доброму, — с упреком сказал Марик. Не понравилось ему описание головы как стога сена.

— А мог бы и подобрее, — с заискивающей улыбкой произнес Петюня.

— Да в целом понятно. Вернулся из лесу, упал, умер. Похоронили пораньше, с утра, все ясно. — Саня изо всех сил держался, чтобы не заспешить, не заорать. — Отстой, короче.

Он посмотрел на Наташку. Ту все еще трясло.

— И с чего ты взяла, что это все Цырыга, которая в лесу живет? Цырыга — это вьюн, а никакое не чудище. И молоко тут причем, может, потому что коровник здесь был, где вьюн, — продолжал Саня. А сам нарочно смотрел то на Наташку, то на Марика, то на Петюню, поровну раздавал взгляды, чтобы Петюня ничего не заподозрил.

— Потому что он говорил о Цырыге, когда ходил в лес. А как предупредил меня, чтобы я не открывала ему, все повторял: «Цырыга заберет, Цырыга всегда забирает».

— Что он имел в виду?

— Да то, что как-то все-таки воюет с этой Цырыгой… Ой, не знаю я! — воскликнула Наташка и окаменела. Саня понял, что она наконец заметила: Петюня, похоже, не Петюня вовсе. Он попытался громким голосом ее переключить:

— Наташк, ты не сказала, где все-то.

— Так где-где, — еле-еле проговорила, язык у нее теперь заплетался. — Где-где. Обходят нас стороной. Вон, только Марик с Петюней поддержали…  И ты. Спасибо, кстати, тебе за деньги и за… цветы.

— А вы, ребзя, что думаете? Что с Серегой-то случилось?

— Хрен знает, — Марик вдруг почему-то засуетился, встал. — А где очки-то мои? Где очки? — и принялся неожиданно подслеповато ощупывать все, что есть, на столе, хотя только что вполне ловко разливал водку.

— Ну а ты? — Саня не выдержал и в упор, долго и пристально посмотрел на Петюню.

— Да что ж я могу сказать, — ласково проговорил Петюня, и вдруг его лицо стало увеличиваться. Румяные щеки выросли, как на дрожжах. А глаза расширились, расползлись к краям лица, заполнили его, будто заволокли, затянули все черты темными речными омутами, да и сам Петюня разросся, занял почти полкомнаты. Ноздри черные, раздуваются, внутри — мох коричневатый. Рот громадный, земляной, точно разверстая могила. Запахло гнилью и влагой, как пахнет болото в ночной час. Раздался утробный стон. Наташка закрыла глаза и тихо сползла со стула. Марик закричал, затараторил:

— Петюня, ты что, ты что, ты что!

А Саня осознал, как осознавал уже и раньше, что это тот единственный миг, когда можно бежать, и ринулся изо всех сил к двери. Ноги его не слушались, он еле-еле передвигался, словно залип в смоле, но все же передвигался, не оборачиваясь, и наконец рванул дверь и выбежал вон.

Вылетел из подъезда и сам не помнил, как открыл машину, сел в нее, заперся и завел мотор. Вопреки его ожиданиям, тот заурчал, ровно, надежно, вздрогнули дворники, включился бортовой компьютер, он показывал вечер, темень, ставший давно чужим поселок. И Саня подумал невольно: и зачем я сюда приехал, и что я тут вообще забыл? Мельком взглянул наверх, на Наташкины окна. Свет в них погас, и лишь тюль слегка колыхался, выбиваясь из приоткрытой рамы.

— Сынок, — глухо сказал отец и вышел из темного подъезда в свет фонаря. — Сынок, Саня.

Клетчатая рубашка, пальцы перемазаны машинным маслом, старые заляпанные джинсы. В полумраке седым отливали волосы, седым отливала короткая щетина на щеках. Тени под глазами, на глазах, но сами глаза явственно видны, взгляд горит, прожигает.

Сердце сжалось, застучало, во рту пересохло. Захотелось орать, материться, крушить все вокруг. Отец помер давно, еще когда Саня ходил в начальную школу. Саня запомнил его веселым. Вместе они чинили старый «Москвич» в тех самых ржавых гаражах, которые ненавидел призрак Карги. Вместе играли в шахматы. И Саня не замечал, как отец темнеет, худеет от пьянства, да и пьянства его не замечал. Отец всегда был для него другом. Иногда, правда, уставал, иногда злился, но никогда пальцем не трогал ни его, Саню, ни мамку. Хотя дружки его, мужики из гаражей, частенько поколачивали своих жен и детишек.

Когда отца не стало, Саня долго не мог справиться с горем. И это осталось с ним на всю жизнь. Он не вспоминал отца, но бывали случаи, когда остро, резко начинал по нему скучать. Тоска уходила так же, как и начиналась: быстро, сама собой. Саня знал, что так будет всегда. Что эта скорбь — на всю жизнь, она стала уже частью него. И смирился.

— Сынок. — Отец протянул к нему руки. Ошибка. Саня мгновенно понял, что это не отец. Отец никогда так не двигался, это был не его жест. И от этого стало еще хуже. Еще тяжелее навалилось на него давнее горе, а вместе с ним и злость на тех, кто попытался воскресить образ отца. Для него, для Сани. Чтобы что? Чтобы задержать его в этом гибельном месте?

Саня газанул, развернулся и спешно поехал той же дорогой, по которой так медленно пробирался еще несколько часов назад. Дождь разошелся. Крупные капли небрежно ляпали по окнам и крыше автомобиля. Саня быстро обогнул водонапорную башню, промчался мимо гаражей, скрипя шинами по гравию, скатился с горки, миновал черную уродливую пасть заброшенного коровника, обросшего лохматыми космами вьюна, и въехал в ельник, на Пьяную дорогу. Дворники уверенно сметали со стекла потоки воды.

Все эти ваши спецэффекты взяты из тупых ужастиков, думал Саня. Вот сейчас какой-нибудь силуэт появится на обочине, вот сейчас какая-нибудь фигура замрет на пути. Фары высвечивали усталые еловые лапы, словно тянувшиеся к его автомобилю. Но движение было ровным, и Сане вот уже в который раз стало казаться, что все события этого дня — какой-то дикий сон. Наконец он выехал на поле, теперь уже не зеленое, а потемневшее от влаги и сумерек. Вдали мерцали огоньки, виднелось шоссе, по которому медленно и сонно ползли длинные фуры, между ними скользили ловкие одиночки, легковушки. Вот и привычное, подумал Саня, наконец-то нормальное, моя среда обитания. Трасса, светофоры, музыка… Он нажал на экран, и запело, застучало радио, ритмы бодрые, легкие, переносящие куда-то туда, где нет никаких мыслей о лесных духах, о призраках и смерти. Саня даже выпрямил спину, немного потянулся, чтобы сбросить с себя морок. Да уж. Марик, Петюня… Особенно Петюня…  И Наташка с этими своими страшилками. Она всегда любила страшилки. Поэтому и вышла за Серегу… Саня усмехнулся. Достал вейп, приоткрыл окно и принялся с удовольствием курить. Медленно он становился самим собой, вдыхая и выдыхая знакомый дым.

Зажужжал телефон. Саня притормозил — в нескольких метрах от шоссе, открыл мессенджер. Сообщение было от Марика. «Все плохо. Будь осторожен». Саня снова усмехнулся. Да идите вы все! Вот, он уже освободился, спасся, он больше не боится. Решил не отвечать.

Газанул и выехал на асфальт. Фуры теснились, похоже, это была какая-то колонна. Ничего. Каждый километр отдаляет его от страшилок его детства, от гиблого поселка, от пропавшего Сереги. А ведь когда-то Саня считал Серегу своим лучшим другом. Недолго. Учеба, другие интересы, армия, институт в Москве… Их пути давно разошлись. Сане было жалко, что Серега так по-дурацки закончил свою жизнь. Но теперь это уже не имело никакого значения. Теперь он, Саня, другой, и все — другое.

Фуры были темные, длинные. Они занимали правый и средний ряд, и стали наконец выезжать даже в левый, притормаживая словно нарочно, мешая Сане двигаться с хорошей скоростью. В очередной раз перестроился, начал лавировать. Камер здесь нет, можно и по обочине прокатиться. У моста, сиявшего отражателями в свете фар, громоздившегося старой стальной паутиной, затормозил. Здесь стояла женщина с красивыми вьющимися волосами до плеч, прилично одетая, в длинном платье, с сумочкой. Она голосовала, неуверенно помахивая белой изящной рукой.

— Здравствуйте, вам куда? — спросил Саня.

— Здравствуйте, да мне бы до Москвы, — сказала женщина с каким-то незнакомым, мягким акцентом.

— Садитесь, — и Саня впустил ее, явно озябшую и промокшую, она уселась на переднем сидении и сразу же повернулась к нему. Он отпрянул.

У нее было бледное лицо и зеленоватые глаза, почти прозрачные, но горящие, обжигающие. В памяти всплыло сообщение Марика: «Все плохо. Будь осторожен». И отец, замерший в свете фонаря. Вернее, не отец, а кто-то, кто был похож на него, чей взгляд вот так же обжигал.

— Пристегивайтесь, — велел нарочито бодро. Радио пело и стучало, и Сане хотелось поскорее отогнать от себя это наваждение.

Женщина сонно кивнула и пристегнулась. Согревается, наверное.

— Вам куда-то конкретно в Москве надо? Или сойдет до ближайшего метро? — все так же бодро спросил Саня.

— До ближайшего, — ответила женщина, и, когда они тронулись, добавила: — Мне бы Барыбу переехать. А то мать никак не отпускает.

Саня вздрогнул. И впрямь, мост, на котором они оказались, навис над рекой Барыбой, это была последняя преграда, отделявшая этот ненормальный мир детских баек и ужастиков от мира нормального, мира современной динамичной жизни, мира здравых поступков и понятных событий, мира городского.

— А что так? Почему мать-то не отпускает? — машинально спросил он и не стал газовать. Надо осторожно, осторожно.

— Дак не дает мне из дому уходить, везде за мной шляется, — неожиданно грубо произнесла женщина. И вдруг заговорила ворчливым старушечьим басом, шамкая и шепелявя. — Ты, Матрешка, сиди от греха, и по ночам не смей выходить, а то погубишь нас, — и, довольная собой, хрипло расхохоталась. Саня упорно смотрел на дорогу. Матрешка!

— Так и сглазила, кликуша старая, — недовольно продолжила женщина.

Саня мельком все же взглянул на нее: волосы стали очень длинными, влажные от дождя, они оплетали сидение, вились, как дикий вьюн, почти доставали женщине до пят. Лицо белое, губы синие. И зеленоватые глаза смотрят на него в упор, а в них — черный огонь.

— А ты ведь из местных, ты же знаешь, мне бы на тот берег. Тянет меня мать, тянет к земле, — глухо тараторила женщина. — А ты с поминок, я вижу, ну так давай, спаси меня от матери, от старой Карги, спаси от суженого моего, от собаки драной, спаси, коли можешь…

И она вдруг завыла — густо, низко, как воют от тяжкой ноши да от горя.

— Да ты не можешь, не можешь! — выла, и яркий свет встречных фар скользнул по мокрому лобовому стеклу и ударил осколком Сане в лицо. Бесшумно надвинулась тень, а с ней — мгновенное понимание, что не будет ему покоя, будет лишь порабощение, будет лишь гибель. Машина вильнула, стукнулась в черную стальную паутину заграждения, точно пойманная муха, и почему-то взорвался жаром багажник, полыхнул, брызгами разлетелись последние капли сознания. Прежде чем отключиться, Саня услышал дикий вопль Матрешки: — Мама рóдная, Цырыга!

 

*

 

Саня опять перестроился. Камер вроде нет, можно и на обочину. Ему казалось, что все это ему знакомо, все это уже происходило — то ли в прошлой жизни, то ли пять минут назад. Только сам он был каким-то другим тогда. Сейчас же в нем разрасталась нечеловеческая сила, а в груди ощущался незнакомый, жесткий, но очень комфортный холод. И спокойствие. Как будто бы он никогда ничего не боялся. Как будто бы он хозяин этого мира.

У моста, сиявшего отражателями в свете фар, громоздившегося старой стальной паутиной, затормозил. Здесь стояла женщина с красивыми вьющимися волосами до плеч, прилично одетая, в длинном платье, с сумочкой. Она голосовала, неуверенно помахивая белой изящной рукой.

Саня ухмыльнулся и неожиданно газанул. Перебьется. Миновав мост, приоткрыл окно. Дождь стал успокаиваться. Саня достал свой вейп, потянулся и мельком посмотрел на себя в зеркальце заднего вида. И с удовлетворением увидел в нем немного усталого, но подтянутого, ухоженного мужчину со стильной щетиной, ровными густыми бровями и слегка вытянутой формой головы. Его глаза из мутновато-серых стали чистыми, черными. Взгляд обжигал.