Саша и птицы

Саша говорит, что идет гулять и, получив равнодушное одобрение матери, спешит к лесу.

Мать, конечно, думает, что Саша направляется к конторе, — возле нее асфальт, и днями там собираются ребятишки.

Девочки чертят классы, мальчики на велосипедах делают трюки.

Но Саша не сворачивает к конторе. Идет дальше, мимо тока.

Ток сейчас пуст, но Саше неловко, словно пространство смотрит на Сашу. Оно всё есть Взгляд, и Саша торопится уйти из-под него.

Большое, открытое пространство словно сдергивает с Саши одеяло, под которым человек уютно предоставлен сам себе.

Саша сбегает вместе с дорогой в низину и испытывает облегчение — не только никто из людей не окликнул Сашу, но и ток опустил свои запыленные веки.

Теперь Саша идет вдоль полей. Лес по имени Малинки крадется вдалеке, за полями.

Лес занят собой, в нем кричат и перелетают птицы, и только отдельные деревья — то дуб, то елочка — выбегают в поле, ближе к дороге, посмотреть — кто там идет.

Их тени почти дотягиваются до дороги и пугают Сашу. Но теплый степной ветер дует в лицо, задирает челку и внушает Саше смелость.

Дорога изрыта колеями так, словно из нее руками вырвали полосы. Это весенняя дорога — еще сырая, черная, еще не заглаженная и не сбитая до звонкости древесины.

Еще мягкая, и лужи на ней с рыхлыми, жидкими, чавкающими краями.  Их приходится обходить.

Стаи капустниц садятся на черную грязь, прядают рисовыми крыльями.

Так прядают ресницы Жени — как крылья бабочек.

Слева всё поля, пашни, похожие на курчавую шкуру черной овцы с мокрым масляным блеском на гребнях кудрей.

Справа — березняк зовет в свою библиотеку, ровно посаженные стволы стоят как корешки одинаковых тонких книг, но зрение все-таки различает, что каждая вторая — немного тоньше — это другой ряд посадок, переплеты утончены перспективой.

Далее — Сурковская дорога пересекает Шовскую.

На этом перекрестке Саша, если идет с бабушкой, всегда отдыхает. Бабушка садится на белый камень, покрытый парчой и замшей желтых и зеленых лишайников, а Саша ищет грибы и землянику в высокой траве.

И свинушки, и земляничины здесь будто каменные — холодные и мокрые, скользкие.

Но без бабушки Саша не садится на камень. Впереди — Курпинский лес.

Черная запекшаяся дорога меж двух вспаханных кудрявых полей. Словно Жене расчесали мокрые волосы на стороны, а широкий пробор оставили нечесаным, с «петушками» неровных прядей.

Впереди же как венок в волосах Жени — тонкие стебли, перемежающиеся блеском и тьмою — сияет слабой зеленью Курпинский Лес.

Саша приближается, а лес истончается, словно рассеивается радуга или туман — он жидкий, весенний.

Густым матерым летом Саша ходит по дороге, обходя бугры и ямы — там непролазно, жесткие травы как проволока оплетают кусты.

Но сейчас — все открыто, и Саша шагает напрямую в самую сердцевину прозрачного леса, в его грудную клетку.

Орут птицы, не стесняясь Саши, и перелетают низко, бесстрашно.

Звучат запахи земли и воды — свежей земли и затхлой воды из луж на черной дороге, в которых плавают рваные обрывки голубого неба, однородные по цвету, они кажутся крыльями бабочек или осколками фаянсовых чашек.

Саша углубляется в лес, еще раз удивляясь тому, какой он жидкий, прозрачный, и нет непролазной зеленой гущи зрелого лета.

Есть нагромождение сушняка, но хорошо видно, где можно подлезть, где перешагнуть, где обойти.

Саша заходит в чащу, недоступную летом, и останавливается в ошеломлении от сильного шороха крыльев — сначала даже кажется, что заработал какой-то мотор.

Саша стоит, прислонившись к шершавому стволу — в сумеречном мире птиц. Они перелетают вокруг, переговариваются, и удивительно, что такие частые движения крыльев не приводят к сбитому дыханию.

Сумасшедшие усилия — и вот птица на ветке и тут же выводит трель — звук красивый и глубокий, или странный, так не подходящий маленькому, словно механическому тельцу.

Здесь живут молодые птицы, которые раньше никогда еще не видели людей и не знают опасности, исходящей от человека.

Они, перескакивая, оказываются близко к Саше.

Саша старается не дышать.

Дрозд-рябинник сидит на ветке совсем рядом, видны щели между его перышками.

Вертит головой и смотрит в глаза Саше черными каплями смолы — в них нет ни разума, ни внимания — никакого выражения. Но только наклоны головки изображают любопытство.

Это слёток с пятнистой, словно заляпанной светотенью крутой грудью и метелками бровей. Тонкие цепкие лапки, похожие и на растения, и на насекомых, переступают по ветке.

Рядом с дроздом наискось примостилась синичка и тоже рассматривает Сашу.

Поползень скачет по стволу так, будто он заедающий рычаг или тумблер, который с трудом передвигают.

Другие птицы — дрозды, синицы и те, которых Саше не суждено опознать, тоже здесь. Перепархивание, переговаривание, приближающийся шорох — и вдруг кто-то не выдерживает напряжения и с заполошным криком уносится в дебри.

Всё это окружает Сашу мороком сказки.

Лес кажется таинственным домом, скорее дедушкиным сараем, — где полумрак, щели, которые словно увеличиваются, расшатываются солнечными лучами, и беспорядок, неизбежный в помещении, собравшем разнородное и разноразмерное.

Птицы ладят крылья, под разными углами расправляя их, показывая на свет словно бы фотопленку с негативами или веер, или мантилью, вязаную лицевой вязкой.

Саше кажется, можно протянуть руку, и рука обратится веткой, и птица скакнет на нее, коготками как плющ вцепится.

Саша даже словно чувствует уколы коготков на коже.

Счастье Саши абсолютно. Саша внутри тайны и внутри жизни. Только вот Жени нет рядом. А с Женей Саша не будет знать, смотреть на птиц или на то, как Женя смотрит на птиц.

Всё светло-зеленое вокруг и коричневое, и вдруг глаз выхватывает вдалеке то, что кажется каменной глыбой, скалой, тяжело повисшей среди тонких веток.

Это сирень.

Саша завороженно идет туда. Движение отпускает птиц, и они разлетаются, словно лопнули державшие их веревочки.

Саша входит в сирень. Запах намыливает голову, а каменный аметистовый монолит распадается на сгустки кристаллов.

Там другая структура пространства.

Тонкие перекрученные стволы, похожие на жилы или канаты, с трудом удерживают кучу зелени и туго завитых упругих кудрей.

Кажется, они свесились из этого облака и неуверенно вонзили в землю пальцы. Сирень будто прилетела, приплыла по небу и бросила якоря, а наполняющие ее черные тени, змеящиеся в гроздьях, и внезапные проблески солнца в трещинах, когда куст вдруг раскалывается от ветра — это что-то живое, населяющее ее.

Саша ходит вокруг куста, дурея от запаха, смены блеска и тени, и почти в уверенности, что Женя рядом.

Здесь не может не быть Жени, чернокудрого черноглазого пьянящего существа, обжигающего попеременно скользящим мраком глаз и волос и светом, неожиданно вспыхивающим в зрачках или на гребне черной волны прядей.

Саша больше не может выдерживать двойственность — очевидное присутствие и отсутствие Жени — и идет дальше, по дороге вдоль леса.

Лес прозрачен и глубоко виден, еще нет высокой травы, и всякое движение заметно: от ветра, или дрозды-рябинники пробегают, вверху ветреннее, внизу тише, но все сливается в неподвижно движущуюся картину, как в аквариуме, и Саша всматривается в нее бездумно, не анализируя источники движения.

Вдруг от дерева отделяется то, что казалось пнем в зеленой поросли.

На Сашу поднимаются глаза, смотрящие без малейшего замешательства или вопроса.

Среднее между деревом и человеком. Такого роста может быть и высокий пень, и невысокий человек. Такого цвета может быть и дерево, и кожа. Такой профиль может быть и принадлежащим человеку, и видением, получившимся оттого, что на обломок дерева легли тени. Длинная зеленая куртка или густая толпа молодых побегов. Кнут в руках или просто надломленная ветка. Глаза человека или слеток-рябинник слился с окружающим и только взглядом выдал себя.

Саша не понимает этого, в панике подпрыгивает и бежит по дороге во все лопатки, и больше не смотрит, не смотрит на лес.

Эта встреча навсегда осталась загадкой.

В поле Саша видит стадо и коня без всадника, мелькает надежда, что это пастух был в лесу, с кнутом. Но кнут был так похож на сломанную ветку, что Саша боится смотреть и в сторону стада и увидеть, что оба пастуха с ним.

Саша бежит, потом быстро идет, не думая ни о прекрасном, ни о страшном, виденном в лесу. Теперь Саша приближается к Жене.

Волнение охватывает все сильнее, кутает в свое одеяло.

И случайная возможность встретить Женю по пути домой наполняет всю жизнь счастьем.

Сначала Саша хочет пробежать по асфальту у конторы, откуда слышны голоса детей, не глядя на играющих, и удовольствоваться пленительным предположением, что Женя среди них.

Потом решается все-таки посмотреть на детей, и если Женя там, то возрадоваться великой радостью, и даже пробежать быстрее, унося миг счастья, не насилуя его растяжением, а если Жени нет, то не впадать в отчаяние, а прекратить бег и медленно, медленно пройти по поселку, надеясь на встречу.

Саша бежит, среди голосов узнает Женин, решает, что это счастье избыточное, и увидеть — уже слишком, отворачиваясь, ускоряется, краем глаза ловит сияние молнии, и — Женя хватает Сашу за руку, и счастье кричит Жениным голосом: «Ты где ходишь? Почему тебя не было так долго? Пошли в вышибала, давай со мной!»

И это горячее прикосновение к запястью стоит целого жаркого лета, не жалко лето отдать за него, и Жене можно показать птиц завтра с утра.