Некоторые книги идут к нам словно свет далеких и таинственных звезд. Очень долго светят и манят, ну, как мечта о поездке на озеро Байкал. Вроде бы и зовет, и встречу обещает, но при этом не приближается, будто рыжая белка на сосновой ветке в тайге. Кажется, вот сейчас, и нет. Раз, и опять там, в прекрасном далеке, где сходится небо с землею. Оттого и особая радость, счастье, если вдруг это вечное «однажды может быть», ну то есть «никогда!», превращается «а вот представьте себе!», «в сейчас и уже», иными словами, держишь наконец в руках чужое послание тебе, получается личное, если тут они, твои — буквы, слова и даже рисунки. Все, от и до, в одном книжном блоке и под одной обложкой. В общем, это как обнаружить себя наконец у маяка на зеленом склоне крутой сопки над станцией Байкал, обозревающим далекий противоположный берег от устья Ангары до пгт Листвянка.
И хочется рассказать уже своим друзьям, читателям, о наступлении счастья. События. И начинаешь искать то, что именуется на языке газетно-журнальной целесообразности «информационным поводом». И не находишь. Вообще. Издано в 2000 году. И? Ничего круглого от даты рождения автора в Санкт-Петербурге, 11 марта 1904 года, также не выкатить никак. Ну, вот разве смерть пришлась на 1976-й, 10 мая, Булонь-сюр-Сен, где-то на западной окраине Парижа, ровно пятьдесят лет тому назад, но что это за «выход в круг» с букетом из четного числа гвоздик, когда рассказ о счастье? Но может быть, оно, счастье, само по себе повод? И возможность им поделиться? Ну да, конечно. И Бог с ней, с целесообразностью.
Итак, осенью 1919-го, в охваченном самыми нехорошими предчувствиями и думами колчаковском Омске деловитый посетитель штаб-квартиры французской военной миссии в доме на Кокуйской улице мог во второй половине дня застать там у телефона или за печатной машинкой русского мальчика. Сашу. Пятнадцатилетнего сына генерал-майора Аполлинария Александровича Алымова. Мальчик работал. Пополнял не слишком уж изобильный семейный бюджет.
А в первой половине дня Саша учился. Юного кадета родители, отец, человек пенсионного возраста, сотрудник вполне гражданского колчаковского министерства сельского хозяйства, и совсем еще молоденькая мать, подрабатывавшая везде, где только нужны были переводчики с английского и французского, решили не отпускать вместе с эвакуирующимся во Владивосток кадетским корпусом. Семья была крепкая, и расставаться не хотелось. И чтобы мальчик не отстал от своих товарищей по учебе, заботливые родители теперь платили бывшему репетитору своего сына, готовившему некогда к экзаменам, за частные уроки. Таким образом, на фоне сгущавшейся беды и наступающего хаоса, весь день Саши Алымова был занят чем-то полезным с утра и до вечера.
Но украшало и вносило смысл и прелесть в его жизнь совсем иное — бесполезное. Дневниковые записи и рисунки, быстрые наброски, сделанные, как правило, карандашом, но иногда и акварелью, если разжиться удавалось среди дороговизны и непредсказуемости колчаковского Омска. Рисунков сохранилось три десятка периода 1919 — 1920, сделанных с натуры: «В деревне Чукреевка», «Портрет Вилли», «Красноярск», «Печь, устроенная в теплушке, для приготовления пищи гражданскими пассажирами», и плюс еще пара десятков, рожденных уже памятью, тех, что добавились много позднее: «Омская эвакуация», «Чехи в ноябре 1919», «Татарская пара, попутчики на перегоне Барабинск — Ново-Николаевск», когда ни в красках, ни в карандашах недостатка никакого больше не было, перед самой уже смертью французского архитектора с именем, что не склоняется, Alexander Alymoff. В семидесятых годах двадцатого столетия.
Все это было собрано: дневники, сразу писавшиеся на французском, и рисунки, по большей части, особенно колчаковской поры, подписанные по-русски, — и издано. В 2000 году во Франции. Двадцать четыре года спустя после смерти автора, Александра Аполлинариевича Алымова. Небольшая книжица, мягкие корочки, но полноформатная и на очень хорошей подарочной бумаге. Усадьба бунинская на обложке, вся в снегу, и красным облачком над ней заглавие, не требующее перевода «Adeu ma Russie»[1]. Прощай, моя Россия.
Такого, в общем, Гайдара наоборот имеем. Не с маузером и треснувшей, как жизнь, голубой чашкой, а с четырьмя сотнями рублей, заработанными за месяц праведных трудов у интервентов, и… мягким грифелем в руке. А то и с кисточкой.
Ну, и какой же он, настоящий, не выдуманный Мальчиш-плохиш? Интересный. Строгий сам к себе подросток с немного холодноватым и отстраненным взглядом на мир. Прочитав «Три мушкетера», счел самым симпатичным и дельным персонажем — кардинала Ришелье. Осторожный. Отправляясь летом за Иртыш с приятелем, прогуляться по долам и весям до деревни немцев-меннонитов, сразу после переправы меняет обязательный в городе кадетский китель на никого и ни на что не провоцирующую гражданскую курточку. Заботливый. Постоянно думает об отце, немолодом уже человеке, вынужденном работать… уставать, болеть и в конце концов остаться в одиночестве. Расстаться с женой и сыном, когда неминуемая эвакуация, час которой семья оттягивала как могла, все же пробьет и разнесет в начале ноября 1919-го по разным эшелонам «papa» и «maman» с сыном. Сына с мамой первыми увезет на восток литерный поезд французской военной миссии. В то время как отец, один, так и не дождется отхода своего «министерского» состава, навеки застрявшего среди вокзальных стрелок Омска, и попадет в тюрьму к большевикам. Колчаковский чиновник и бывший генерал. Герой русско-турецкой войны 1877 — 1878 годов. А сын все будет надеяться, ждать скорую и обязательную встречу.
Хороший, в общем, мальчик. Но главное любопытный и наблюдательный. И если сделанное Гайто Газдановым по памяти описание жизни подростка в купе белогвардейского бронепоезда[2], быть может, и живописнее, и ярче, и страшнее, чем живое, рождавшееся буквально «там и тогда» в тетрадках Саши Алымова, однако последнее трогает не меньше. Непосредственностью прежде всего, что часто дороже иной художественности.
Но наконец в один прекрасный вечер мы прибыли на иркутский вокзал. На следующий день, едва проснувшись, я залез на крышу вагона, и сквозь густой туман увидел сам вокзал. Было очень холодно, и я решил подождать погоды получше для похода к тете Оле.
Следующий день был просто великолепен: яркое солнце, голубое небо, искрящийся на морозе снег. И я решил идти.
Оставив позади несколько улиц, я оказался перед мостом через Ангару. Уже на походе к нему стояли облака белого пара, который поднимался от воды и не давал ничего видеть впереди дальше пятидесяти метров. Тем более другой берег. Я быстро ступил на мост и посмотрел вниз. Увиденное меня просто поразило…
Никогда в жизни я еще не видел такой чистой и прозрачной воды. Можно было разглядеть каждый камень на дне сквозь толщу необыкновенно зеленой реки. Огромные, прозрачные с голубоватым отливом волны сурово вспенивались на середине реки течением, и оно безжалостно швыряло их на деревянные понтоны, на которых держался мост (Adieu, 104 — 106).
Прекрасное описание того, что уже больше никогда не увидишь. И не почувствуешь. Мост, стелящийся по водной глади и шевелящийся, буквально и фигурально, дышащий вместе с ней. Тот самый, который создавал у чехов в ясные дни лета 1919-го иллюзию того, что они в Праге. И спускаются к воде не с глазговского холма, а с Петршина или Летны, и видят на той стороне не купола православных храмов Иркутска, а башни и шпили Старэго Мнеста[3]. Все. Ныне с восемнадцатиметровой высоты четырехполосного моста, построенного в 1931 — 1936-м как памятник В. И. Ленину, воды не увидать, камней под ее зеленой толщей не разглядеть. И по воде не походить. С волною поднимаясь вверх и опускаясь. Остался только вечный туман, пар, поднимающийся от долго не замерзающей курящейся Ангары.
А еще не услышишь так уж и часто ныне, во времена, когда все прошлое само в тумане, курится одним лишь рыцарством и благородством, бесстрастный рассказ, вроде вот этого Саши Алымова:
«Французская военная миссия в Сибири. Информационный циркуляр дня…» и т. д., и наконец: «Мадемуазель Софи Дзалиндев, машинистка Миссии, освобождается от своих обязанностей с 15 января с компенсацией…» и т. д. (Adieu, 107).
За что и почему? А просто стала не нужна. Услуги больше не требуются. Бюджетные соображения, ничего личного. Деньги французских налогоплательщиков. J’économise, tu économises, il économise, nous économisons… И девушку Mlle Sophie Dzalindeff (какая удивительная, звучная фамилия, осетинская? не ошибка?) можно оставить под белыми ледяными небесами Восточной Сибири без крыши, без работы, без надежды… между большевиками и семеновцами…
Газданов, конечно, большой мастер с предметов и явлений удалять красивый флер:
Бронепоездной рассказчик сальных анекдотов, поручик Дергач, жаловался на нее всем окружающим.
— Нет, господин поручик, — гордо говорила Катюша. — Я теперь задаром ни с кем не сплю. Дайте мне кольцо с вашей руки, я с вами спать буду.
Дергач долго колебался.
— Вы понимаете, — рассказывал он, — это кольцо — священный подарок моей невесты… — Но любовь, как он говорил, превозмогла, и нет теперь кольца у поручика Дергача, разве что другое купил («Вечер», 142).
Но иногда рисунок говорит гораздо больше, нагляднее явление характеризует, без всякой поясняющей подписи. Хотя она и есть, и даже на русском, что удивительно, все поздние акварели Александра Алымова, помеченные 1976-м, с французскими комментариям и подписями, все, кроме одной:
Э… шите пЭ…ставиться: л.гв… ского полка, ген.штаба, офицер связи…, ген.штаба пЭ..ковник…, г..аф… (Adieu, 91).
«Л.гв…» — это, должно быть, «лейб-гвардии» на языке нетрезвых и отчаявшихся. На все уже готовых. Череда заглавных «Э» — икота. А «г..аф» — и вовсе, надо полагать, «граф»… титул благородного человека… рыцаря…
Впрочем, здесь самое время, наверное, от скал у устья Ангары и сосен Забайкалья, которые увидел все-таки и зарисовал для нас на долгую память Саша Алымов, «Прогулка по замерзшему Байкалу», «Вид станции Дивизионная, где мы простояли с 7 января до 10 февраля», «Поезд американского Красного креста» и т. д., пойти назад. Двинуться против течения. Наперекор и жизни, и судьбе. Вернуться от грустноватых финальных страниц книги Александра Аполлинариевича Алымова «Прощай, моя Россия» к тревожным, но все еще надежды полным, начальным.
Туда, где летом 1919-го еще возможна жизнь в деревне на восточном берегу Иртыша. И ныне существующей под тем же названием Чукреевка. В доме у немцев-меннонитов. Прогулки до высокой насыпи железнодорожного моста, с которой открывается прекрасный вид на город. Колчаковский Омск. Воскресные визиты отца и сентябрьское возвращение домой. Трогательные толстовские муки совести юного кадета, живущего вместе с родителями в здании самого кадетского корпуса. В маленькой общей комнатке:
Еще одним поводом для вспышек моего гнева был электрический кофейник, который папа купил в мае месяце из-за того, что стало невозможно ставить самовар. Нам приходилось скрывать от всех на свете то, что мы обладаем таким удобным устройством. При этом, всякий раз, когда надо было включать Ахилеса, как у нас, не знаю почему, звался в семье этот кофейник, его устанавливали на мой стол и он обязательно заливал все мои вещи. И я снова начинал возмущаться, но, правда, скоро успокаивался.
Были и другие поводы для вспышек моего гнева, столь же ничтожные. Но я это стал понимать только сейчас, насколько я был несправедлив к папе, а он ко мне добр (Adieu, 54).
А еще в семье была маленькая электрическая плитка «не больше 15 см» (Adieu, 59) в диаметре, которая звалась Медузой. То есть к Толстому добавляется еще немного уже гоголевского Манилова с его Фемистоклюсом и Алкидом. Очень хорошо.
На завтрак ели простой хлеб. На обед варили яйца. Милое, уютное дворянское гнездо, оберегаемое и охраняемое всеми силами. Домик Саши. Александра Аполлинариевича Алымова. Мальчиша-плохиша. Рай у самого-самого края пропасти. И совершенно непроизвольно приходит на память сделавший в свою очередь Василия Павловича Аксенова мальчишом-плохишом нашей литературы роман «Ожог», в котором всех бесконечных альтер эго автора — Аристраха Куницера, Самсона Саблера, Геннадия Малькольмова, Радия Хвостищева, ну и, конечно, Пантелея Пантелея соединяет с прекрасным, безнадежно потерянным прошлым одно и то же. Общее отчество. Аполлинариевичи.
Ну а что соединяет нас? Может быть, мысль о том, что самые звучные и запоминающиеся русские фамилии рождаются из татарских корней, ну, например, Ахматова, Булгаков или вот Алымов.
[1] Alymoff A. Adieu ma Russie. Paris: Les Editions Noir Sur Blanc, 2000. 142 p. Далее ссылки на издание приводятся в круглых скобках с указанием названия и страницы (Adieu). Перевод с французского — автора эссе.
[2] Газданов Г. Вечер у Клэр. — Газданов Г. Собрание сочинений в пяти томах. Том 1. М., «Эллис Лак», 2009. 880 стр. Далее ссылки на издание приводятся в круглых скобках с указанием названия и страницы (Вечер).
[3] Krejčí F. V. U sibiřské armády. Vršovice: Nákladem Památníku odboje, 1922, s. 71.
Опубликовано в Журнале №6