...Это — кочевники, совершающие налеты на территорию автора и уносящие с собой всё, что им приглянулось, — таковой видел роль читателя один из исследователей и последователей Зигмунда Фрейда французский социальный философ Мишель де Серто.
Задачу художественного литературного перевода в этом отношении можно было бы уподобить осторожным действиям гостя, который прибыл — порой с большим опозданием — в дом автора с самыми добрыми намерениями и почти по праву родства, но и с особым вниманием к тому, что ему «приглянулось».
Разумеется, этот гость действует деликатно. Но — без обязательств писать под диктовку. Он пишет собственной рукой.
Предложенные для литературного перевода подстрочники балканских поэтов XVI — XX веков были именно таким приглашением к путешествию. С правом выбора личного родства и допустимых интерпретаций.
Подстрочники мне прислал доктор филологических наук, профессор, специалист по польской и сербской литературе Андрей Базилевский, так неожиданно и безвременно ушедший в пасхальные дни 2019 года, не успев закончить свою многолетнюю работу над антологией «Сербская поэзия X — XIX веков» для ИМЛИ РАН им. Горького.
В моем переводе сохранены интонации и формы стихотворений разных времен. В этом и была сложность задачи, которую я себе поставила: показать подлинники эпохи, подчеркнув контур там, где он намечен слабо, заменив тот или иной малоубедительный образ, — но с внутренним обязательством — не вольничать и не «подновлять» оригинал.
Некоторые стихотворения могли бы быть упомянуты в духовных завещаниях их авторов. Как, например, «Молитва» поэта из Далмации Николы Димитровича (его стихотворение «Николе Нале» в переводе Александра Ревича вошло мотивом поэзии Возрождения в один из томов «Библиотеки всемирной литературы»).
«Молитва» Димитровича строга и безыскусна, подчинена логике и выверенному ритму, подобна каноническому славословию. Мы слышим речитатив в уединенной келье в тот час, когда пора к заутрене и вот-вот встанет солнце: «…освети все пути наши / и надёжный дай нам знак, / как королям востока волхвам, / которым ты его смиренно даровал».
«…Мой взгляд привлекла эта свежая тень, что медленно тускнеет, эта травой заросшая тропка, где нередки фиалки. Тут, возле ручья, среди разных цветов, я сижу, чтоб укрепить свое слабое сердце щедрыми красотами прекрасного дня». Этот прощальный вздох — из подстрочника стихотворения авантюриста и галантного кавалера Стефана Зановича, фигуры весьма заметной даже для бурного XVIII века. Его жизнь — кураж, маскарад, гонения. Родился в Будве, рос в Венеции, получил образование в Падуанском университете. Уже в 18 лет на пару со своим братом Стефан шулерски обыграл некоего англичанина на целое состояние.
И далее в его биографии — непрерывная череда удивительных событий: «В 1783 году появился в Амстердаме под именем Царабладаса, но там за долги был посажен в тюрьму. Поляки выкупили его из тюремного заключения. Тогда он начал принимать деятельное участие в голландском восстании против императора Иосифа II». Братья Зановичи были книгочеями, прекрасно танцевали «…и еще лучше владели шпагами и ятаганами». Можно добавить, что Занович был знаком с энциклопедистами д’Аламбером и Руссо. Писал на итальянском, французском, латинском, немецком и сербском языках. Блестяще владея мастерством обольщения, он покорил сердце знаменитой герцогини Кингстон (тщетно добивавшейся звания статс-дамы у Екатерины II), которая намеревалась выйти за него замуж. Когда же Стефан Занович вновь оказался в тюрьме, она сообщила, что ее кавалер завершил земной путь, приняв яд, находившийся у него в перстне.
Столь впечатляющая биография, даже показанная предельно кратко — все-таки исключение, и нам не удалось бы уравновесить ее с жизнеописаниями других балканских поэтов. Однако все они родственны друг другу в силу исторической идентификации культуры, ее подвижности и восприимчивости, общности развития «между Востоком и Западом».
Наверное, они могут быть близки и нам — по праву культурного рождения, духовного родства и волнующей поэтической искренности. И мы благодарно воспринимаем у этих поэтов то, что нам «приглянулось»: молитву и надежду Николы Димитровича, светлый поток ветра у Стефана Зановича, мёд поцелуя у Спиридона Йовича, тоску неусмиренного сердца у хорвата, генерала австро-венгерской армии (его именем названа площадь в центре Загреба) Петара Прерадовича.
НИКОЛА ДИМИТРОВИЧ
(около 1510 — 1554)
Молитва
Наш истинный и милосердный Бог
своею кровью драгоценной
всем — чьи тела земные тленны —
дал искупления залог.
Господь пресветлый нас избавил
от вечной скорби и тоски,
разжал тяжёлые тиски,
на путь добра сердца направил.
О, Сыне Божий! Помоги,
дай знак, который дал волхвам, —
такой же свет пошли и нам,
звезду во мраке нам зажги!
Иначе зло грешить заставит —
нам скверных дел не искупить,
коль без молитвы будем жить,
и свет прекрасный нас оставит!
Наш Отче, чтобы людям жить —
им укажи ворота рая,
чтоб день и ночь душа простая
могла о них светло молить.
*
СТЕФАН ЗАНОВИЧ
(1752 — 1786)
Всего лишь ветер
Ветер, что веет сквозь свежие листья,
Светлым потоком в меня проникает —
Будто во мне оживлённо струится,
В жилах моих с новой силой играет.
Но я увидел: вдруг стала заметной
Тень на тропе, где фиалок так много,
Где я вдыхаю бальзама лесного
Нежность под шёпот листвы неприметный…
Здесь у ручья я сижу, одинокий.
Верю, что солнце одарит меня
Щедростью ясного летнего дня,
Щедростью ясного летнего дня…
Силы иссякли, а день светлоокий
радует только слепцов — не меня.
Из-за тебя!..
Из-за тебя, госпожа, мне никак не заснуть
В час тишины,
когда свежестью веет из сада.
Клори, ты видишь — не смею спугнуть
Образ я твой,
хоть покой не подаришь в награду.
Думал я прежде, что ты —
тот холодный алмаз,
Что на распятии, как украшенье, сияет.
Был я глупцом,
пелену эту сбросил я с глаз:
Ты ли виновна, что сердце чужое сгорает?
Был гордецом и надменно кичился собой,
Думал, что с вечностью
дерзко веду разговор,
Но на коленях я ныне стою пред тобой!
Я сокрушён и унижен, и горек позор.
Только тебе благодарность, о Клори, одной.
Молишься ты за меня.
И печален твой взор.
*
НЕСТОР ЖУЧНЫЙ
(1886 — 1915)
В простом постоянстве не вижу отрады
Жить где-то в неведомом тёмном углу,
где вещи и люди так прочно вошли
в свой круг и в домашнюю пыльную мглу
и там своё мнимое счастье нашли.
Быть дома в спокойном и тихом мирке,
о корке сухой вдохновенно мечтая,
под крышей убогого тесного рая
цыплёнком заснуть у себя в скорлупе.
В простом постоянстве не вижу отрады,
не смог бы я жить неподвижно, беззвучно,
в бескрылом спокойствии сна.
Страдания делают жизнь полнозвучной.
Хотел бы я этой бесценной награды —
пусть будет тревожной она.
*
РИСТО ОДАЛОВИЧ
(1868 — 1914)
Напрасно!
Напрасно я к светлой иконе взываю,
Напрасен упрёк и укор;
Ничто не достигнет желанного края —
Напрасен с ним мой разговор.
Там пусто и хмуро! Лишь Молох смеётся,
А мир ему вторит в ответ,
И блеском ему пустота отзовётся —
Но света в том мире всё нет.
Напрасно вью песни я с лиры печальной,
Напрасно о счастье пою;
Нет отзвука в душах,
всё спит в моём дальнем,
забытом, прекрасном краю…
*
СПИРИДОН ЙОВИЧ
(1801 — 1836)
Воспоминание
Помнишь ли, милая, как это было —
как своё сердце внезапно открыла?
Белые руки меня обнимали,
ты говорила: «Останься со мной».
В день, когда стали мы общей судьбой
губы признание нежно шептали.
Помнишь, как час испытания пробил?
Голос суровый и ясный промолвил,
что разлучает он нас.
Не было жалости и состраданья —
остановил для влюблённых свиданье
жестокосердый приказ.
Я не забуду, как слёзы блестели,
на сердце словно излиться хотели,
рану его залечить.
Не было слова тебе в утешенье
— лишь оттого, что немое смятенье
мне не дало говорить.
Дни пролетают без милой далёкой.
Образ незримый её светлоокий
рядом со мною всегда.
Горько в пустыне теперь одиноко
странствовать по принуждению рока
в эти лихие года.
Вновь обовьют меня нежные руки,
и позабуду пустыню разлуки
— снег её, холод и лёд.
Верить хочу, что печали минуют,
губы любимой меня поцелуют —
выпью я с уст её мёд!
*
ПЕТАР ПРЕРАДОВИЧ
(1818 — 1872)
С чем сравнить любовь нам надо?
Что считаем мы любовью, — в страсти нежной
Ты мне шепчешь, — с чем сравнить её нам надо?
С синевой небес безбрежной
Иль с ростком земного сада?
Радость это или горе? Почему печальны гости,
Что на славный пир идут?
Что получат? Счастья горсти
Или горе лишь найдут?
О, душа моя, поверь — этой тайны не понять,
На печати — Божья воля,
В силе смерть её сломать.
Что же может в утешенье нам любовь земная дать?
Изредка, сквозь дождь и слёзы,
Яркой радугой сиять?
За тобою летит неуёмный мой дух
Ты бежишь от меня, ты не смотришь, мой друг,
Отказала в привете своём.
Всё напрасно — судьба говорит!
За тобою летит неуёмный мой дух…
Но я вижу — не быть нам вдвоём.
Я и сам приказал себе: стой же, смирись,
Не гляди, раз она не глядит.
Всё напрасно — судьба говорит!
Моё тело не рвётся в любовную высь,
Только сердце — как прежде горит.
Если в страсти любовной все чувства связал
И в блаженстве ослеп, изнемог,
Где лекарство, что дух исцелит?
Догорай, раз горишь — так я сердцу сказал,
Стань же пеплом — и тот улетит…
Пискарева Татьяна Вячеславовна родилась в Москве. Поэт, эссеист. Окончила факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова. Публиковалась в журналах, альманахах и антологиях. Стихотворения переведены на сербский и китайский языки. Автор сборника эссе «Время, не пойманное на часы» (СПб., 2026). Лауреат Международной премии им. Фазиля Искандера (2024). В «Новом мире» публиковались — предшествующие настоящим — переводы Т. Пискаревой из балканской поэзии (Сербские поэты XIX — XX веков. Тем, кто лишается сил. — «Новый мир», 2023, № 4). Живет в Москве и Санкт-Петербурге.