СТИХИ
Александр Кушнер. «Десять стихотворений»
Первый осенний выпуск «Нового мира» открывается стихами Александра Кушнера – легкими и в то же время очень созерцательными и внимательными к «немелочам» жизни, ведущими ненавязчивый диалог с читателем о самом важном для души человеческой. Поздравляем Александра Семеновича с юбилеем!
<...>
Впрочем, есть ведь и Красное море!
Я в Египте, в Израиле был:
Пальмы, рифы, цветы, санаторий,
Синий цвет, я его не забыл.
А без Черного моря и вовсе
Обойтись невозможно, и Крым
Всех прекрасней, он, как на подносе,
Синеву мне дарил – и любим.
Забывая о будничном вздоре,
Шел навстречу я синей мечте.
А названия Синее море
Почему-то не видел нигде.
Феликс Чечик. «Все тише и тише»
Тихие стихи-размышления об одиночестве, о по-осеннему печальной человеческой жизни и о ее скоротечности. Особое внимание подлинного художника – одухотворенной и очеловеченной природе, вливающейся в городские будни отголоском чуда и непрерывно исчезающей в каменной суете. Подборка приурочена к юбилею поэт.
Жизнь – не сказать чтоб дорогая...
Когда, валяя дурака,
закроешь дверь и вдруг другая
откроется от сквозняка.
И там за дверью, что незрима
для зачарованных сердец, –
вдруг папа Миша, мама Сима
тебя обнимут наконец.
И будешь счастлив ты, как не был
в прошедшей жизни никогда.
И задохнешься зимним небом,
как полуночная звезда.
Игорь Бобырев. «Между словами»
Теплые, пристрастные, вместе с тем, несколько «потусторонние» верлибры, наполненные дышащими образами и узнаваемыми ситуациями, помогающими осознать собственную жизнестойкость и живость, – прежде всего души.
[какая-то вялая тоска
какой-то сноп из тоски и идей
окружает меня
туманит
делает доступным и злым
среди разных вещей
которые трогают
задевают меня
есть несколько
простых историй [идей]
которые происходили со мной]
вчера я шел по улице
по дороге меня встретил
какой-то сумасшедший
странный мужчина
который что-то спросил
я тогда вынул наушники
чтобы услышать что он мне говорит
оказалось он спрашивает
был ли я в военкомате
<...>
Елена Орлова. «Сонеты»
Первая публикация автора в «Новом мире». Подборка сонетов, объединенных узнаваемой шекспировской атмосферой – страстной, искренней, ироничной – с предисловием старшего поэта и педагога Виктора Куллэ.
<...>
Чего бы я потом ни говорила,
Все рыцарство московское – фигня,
Когда припомню Вульфа Михаила,
А вместе с ним и Гошу Воробья.
Один из них – второй, другой – не первый.
Идальго костромских я не предам!
Мне эти двое вытрепали нервы
На зависть трем столичным господам.
Пускай от горя мучаюсь ночами,
Припомню этих двух, и – полегчает.
Валерий Сосновский. «В зачарованном сне»
Античная лирика
Эта подборка – действительно диалог с атмосферой античных легенд, мифов, трагедий, с их богами и героями. Это разговоры о том, что во все времена было первостепенно: человеческое предназначение и одиночество, ощущение смерти и неотвратимость любви, столкновение с судьбой и сопротивление ей, наконец, размышления о подлинной родине. История повторяет себя, а значит, Время может идти во всех направлениях, меняя каждое мгновение, меняя его снова и снова. Так поэт подбирает слова и рифмы, постоянно созидая новые смыслы.
Не верь, что время безвозвратно.
Смотри, подобно пастуху,
Как дождь из воздуха обратно
Собрался в облако вверху;
Как вороненок перья скинет
И погружается в яйцо;
Как проявляется в мужчине
Младенца мудрое лицо;
Как флейта с медленным журчаньем
Рождает стебель камыша;
Как мысль становится дыханьем
И узнает себя душа.
ПРОЗА
Илья Кочергин. «Михаил Пришвин»
Главы из книги
Фрагменты из книги, посвященной Михаилу Михайловичу Пришвину, в которой Илья Кочергин заново открывает писателя – и для себя, и для читателя, рассказывая, анализируя, размышляя и, безусловно, много цитируя – в особенности знаменитые пришвинские дневники, фактически «оживляющие» писателя и делающие его близким и понятным.
Кем представлялся мне этот писатель? Какой образ возникал у меня, когда я слышал его фамилию?
Что-то советское, официально-детское, официально-доброе, бородатенькое, представленное в черно-белом изображении. Брюки с высокой талией (как у Хрущева) и шляпа. Писатель, рассказывающий младшим школьникам о собаках, цветах, белочках и о Ленине на охоте.
Я попросил языковую модель DeepSeek описать внешность Михаила Пришвина. Вот примеры тех фраз, которые она сгенерировала на основании больших текстовых данных: «Пришвин выглядел как добрый и мудрый деревенский дед...» или «...добрый взгляд его светлых глаз, контрастирующий
с седой бородой патриарха».
Неудивительно, что моя читательская встреча с этим писателем, родившимся, подобно Лао Цзы, сразу мудрым и добрым стариком, так долго откладывалась.
Но вот я открыл книгу, которая определила судьбу Германа Крепса и о которой рассказал детям. На удивление быстро и с удовольствием проглотил ее и взялся за следующий северный очерк Пришвина «За волшебным колобком», потом не отрываясь прочитал «Черного араба», «Женьшень» и принялся за «Кащееву цепь». А затем погрузился в Дневник – неторопливо, с карандашом и огромным интересом.
Саша Николаенко. «Мы остаемся»
Рассказ
Лирическая проза (или лирика в прозе?) четкой ритмикой, мелодикой и образностью гораздо в большей степени похожа на поэзию. Не столько рассказ, сколько поэма-ностальгия, поэма-воспоминание о детстве и юности, в которых даже самое будничное и бытовое становится вдохновением для художника, а само детство полнится удивительными звуками, запахами, светотенями, почти очеловеченными вещами... И через все детство в настоящее рука об руку идут два образа – мамы и Бога, а может быть, когда ты еще небольшой человек, мама – это и есть Бог, мудрый, понимающий и заботливый?
Как будто летний снегопад обрушил тополя на землю, и десять лет спустя и двадцать лет, чеширский кот Дебражелон сидит и улыбается в засаде, нас растворили в этом воздухе вчера, или мы растворились сами? Ты пропускаешь свет сквозь растопыренные пальцы, а там, вверху, в каком-то из окон стоишь и смотришь вниз, на нас, и ты не ты, и я не я, мы как набор подарочных открыток с видами кремля, коробка диафильмов, фильмов и значков, мы лестниц черных сквозняки, свет новогодних праздничных гирлянд, мы шарики на елке, запах мандарин, не помним лиц, имен, времен, а свет все льется, льется, проходит сквозь тебя, меня, сквозь нас, насквозь. В пруду бездонном лужи синева, и, если в лужу наступить, провалишься на небо, душа бессмертная до старости качельками блажит, как будто девочка убитая жива, сбиваясь стайкой к берегам кувшинки лепестков отцветших яблонь, под небом золотым, под Богом козырька подъезда, чтобы не видно сверху нас. И спать, и ужинать пора убитым майским громом, сметенного застройщиком вчера. Там голубя Дебражелон поймал и съел наполовину, наполовину, Саша, прям как нас. И мы то есть, то нет, мерцаем, как на бульваре вечером сквозь дождь фонарные огни...
Ирина Виноградова. «Одноименные заряды»
Одноименные заряды – это, конечно, вы с родственниками. Всегда отталкиваетесь. Но порою происходят чудесные открытия: и так у полуграмотного работяги обнаруживается бабушка-литератор, а то еще мать оказывается настоящим прототипом Мефистофеля (с рожками!). Интересная жизнь вырисовывается!
Сын боялся услышать самое страшное. Мать не боялась самое страшное думать. Она вообще никогда ничего не боялась. В горы? Легко! По порогам на байдарке? Запросто! А потом, сидя у костра, кутала продрогшего Сашку в свою куртку, курила взатяг, с хрипотцой подпевала: «Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены...» Демонстративно зевнув, уверенно шла в палатку. Следом, крадучись, как волк за Красной Шапочкой, семенил какой-нибудь бородач. В конце похода, когда: «Вот и окончилось все, расставаться пора», она делала несколько шагов по перрону за отъезжающим поездом, стояла некоторое время неподвижно, прямая и звенящая, потом поворачивалась и, натужно улыбаясь, возвращалась к сыну.
Сергей Носов. «О “Костре”»
Главы из книги
Воспоминания автора о работе в штате журнала «Костер»: курьезные рассказы о внутренней жизни редакции и ее сотрудниках, восторги, разочарования и размышления о роли литературных журналов для современного поколения.
...Есть у меня в романе «Франсуаза, или Путь к леднику» такой эпизод. Старенький художник-иллюстратор эмоционально реагирует на нетребовательность начинающего поэта, чью детскую книгу он обстоятельно, не торопясь и очень ответственно иллюстрирует. Даю с захлестом, потому что здесь прямым текстом о нашем «Костре» непосредственно.
«– Знаете, Андрей, у меня не то чтобы большой, у меня очень большой опыт работы с детской книгой. Я работал с корифеями. Я работал во времена легендарные. За мной школа, за мной традиция, за мной понимание самого существа детской книги. Когда мы приносили наши иллюстрации в „Костерˮ, их обсуждали на редсовете – в нашем присутствии. И любая деталь, любой штрих мог стать предметом ожесточенных споров. Ценился авторский стиль. Знали цену и фантазии, и тому, что есть достоверность. Вот был Горлит, другим
словом, цензура. В редакцию возвратили из Горлита рисунок, мой рисунок, с предписанием переделать. Девочка по снегу идет. Почему возвратили? Думаете, потому что без пионерского галстука девочка? Или потому, что церквушку
с крестами вдали нарисовал? Нет, Андрей. Потому что девочка в шубке, Андрей. А из рукавов у нее варежки на резинках. И обе варежки на одну руку! На одну руку нарисовал! Никто не заметил. Я не заметил. Редсовет не заметил. А там заметили. В цензуре! <...> Вот какая требовательность была!»
Никола Альдо Ковьелло. «Несибирский сибиряк: путешествие Пушкина по Сибири»
Заметки на полях к ненаписанному тексту
Очень интересный материал, исследующий отношение Александра Пушкина к Восточной Сибири, его восприятие этой земли и себя в ее контексте – как человека, как поэта, а также знаковые исторические и литературные фигуры, во многом повлиявшие на пушкинское видение Сибири.
Несибирский сибиряк: в этом словосочетании – соединение бескрайних просторов, тишины и пустых степей, тайги и тундры как состояния души.
И абсолютно неважно, где человек находится на самом деле. «Стать сибиряком» не значит переехать в Сибирь или притвориться коренным жителем. Сибирь – это чувство чистой, могучей силы (холод, безграничное пространство, одиночество) и присутствие этого в жизни.
...А что же с текстом, который так и не увидел свет? Кто может с уверенностью сказать, что случилось бы, если бы Пушкин все-таки написал о Сибири?
Что бы вышло из-под его пера? Стихотворение, рассказ, эссе? Кто знает...
КОНТЕКСТ
Игорь Сухих. «Виктор Шкловский: история легенды»
«Искусство в основе иронично и разрушительно. Оно оживляет мир. Задача его – создание неравенств». «Филологический гений», автор множества статей и эссе об искусстве, которые можно спокойно разбирать на цитаты и афоризмы... В непростом феномене Шкловского разбирается – и полемизирует! – Игорь Сухих.
Отношение к истории литературы как «новой земле» сохраняется у Шкловского на всю жизнь. В двух последних книгах не наберется и десятка ссылок на исследования коллег-филологов.
ОПЫТЫ
Василий Авченко. «Старик и лес, или Трагедия о Кожаном Чулке»
«Среди трех с лишним десятков романов Джеймса Фенимора Купера (1789 — 1851) есть морские и военные, американские и европейские, историко-приключенческие, социальные, сатирические… И все же по-настоящему его прославили книги об охотнике Натаниэле Бампо, он же — Зверобой, Соколиный Глаз, Следопыт, Кожаный Чулок. О них и поговорим в год 200-летия выхода “Последнего из могикан” и 175-летия ухода из жизни его автора». Василий Авченко погружает читателя в историческую подоплеку романов, рассказывает, как они создавались, и, разумеется, подробно рассматривает образ Натаниэля Бампо, его развитие из романа в роман, а также экологические и социальные проблемы современного Куперу американского общества.
ПУБЛИКАЦИИ И СООБЩЕНИЯ
Виктор Есипов. «Пушкин. Французская литература»
Подробное внимание уделяет автор незавершенным статьям Пушкина «О французской словесности» и «О ничтожестве литературы русской», в которых Александр Сергеевич размышляет не только о французском языке и поэзии, но и о феномене французской культуры в целом.
Нельзя не заметить, что в поле зрения юного поэта также находились античная, итальянская, испанская, английская литературы, но предпочтение отдавалось все-таки французской и это продолжалось еще в течение ряда лет после окончания лицея. Продолжалось вплоть до 1822 года, когда Пушкин записывает черновой план статьи «О французской словесности». План статьи свидетельствует о сохранении интереса именно к литературе Франции, но вместе с тем обозначает изменение отношения к ней. Признавая, что французская литература «изо всех литератур» имела самое большое влияние на русскую, Пушкин впервые довольно резко высказывается по поводу Буало, проповедовавшего эстетику классицизма и возобладавшей под его влиянием тенденции следовать в поэзии разуму, а красоту ставить в зависимость от разума.
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Павел Глушаков. «Еще раз о “слезинке ребенка”, “клейких листочках”
и “камнях Европы”»
Образы «Лавки древностей» Ч. Диккенса в романе Ф. Достоевского «Братья Карамазовы»
Обстоятельное исследование о связи легендарного образа «слезинка ребенка» из «Братьев Карамазовых» Достоевского и похожих мотивов у Диккенса, которого Федор Михайлович определенно читал и наверняка считал родственной душой. Сопоставляя фрагменты обеих книг, Павел Глушаков обнаруживает и доказывает текстуально эту родственность восприятия мира у двух классиков, а также определяет культурное происхождение образов «слезинки ребенка» и «клейких листочков» и их смысловую наполненность.
РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ
Андрей Мелихов. «Отец земной и Отец Небесный»
Рецензия на роман Сергея Шаргунова «Попович»
Роман о сыне священника, старшекласснике Луке, и его внутреннем конфликте между верой и строгим воспитанием и первой влюбленностью вкупе с желаниями юности. «От книги действительно невозможно оторваться. Все персонажи совершенно живые, а мучения главного героя Луки настолько естественны, что не ощутить эмоциональную близость к нему тоже почти невозможно».
Кирилл Ямщиков. «В пивной настала осень»
Рецензия на книгу Александра Мещерякова «Бывалые люди в небывалой стране»
Александр Мещеряков – японист с внушительным стажем – написал не столько сборник рассказов, сколько, по мысли автора рецензии, «автобиографический дневник» о путешествиях по Японии и России. Но это не просто травелог, это очень личное и поэтичное восприятие двух «небывалых» стран в их самых различных проявлениях. И еще это «книга чудес» о подлинном патриотизме, который – про любовь среди отравленного ненавистью мира.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ
КНИГИ
Составитель рассказывает о «Солженицынских тетрадях» – альманахе, содержащем материалы и исследования, посвященные творчеству писателя, и что самое ценное – неопубликованные тексты Солженицына, документы, связанные с его жизнью и литературной деятельностью, воспоминания современников.
ПЕРИОДИКА
Составитель отмечает интересные материалы из печатных и онлайн изданий, таких как «Москва», «Вопросы литературы», «Новое литературное обозрение», «Литературная газета», «Textura», «Forbes», «Сноб», «Год литературы», «Москвич Mag» и др.
Например:
Проспавшись до Твери, в Твери опять напьюся. Что нужно знать о Денисе Давыдове и русских стихах о войне. Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2026, 27 июля.
Говорит Валерий Шубинский: «Мифологическое сознание, которое очень архаично, во все времена поэтизировало храброго и удалого мачо. При этом еще желательно, чтобы он был весельчаком и нарушал правила. <...> Он [Денис Давыдов] был ценимым профессионалами поэтом и не просто героем, а заслуженным военачальником. К тому же — вполне серьезным военным писателем и мемуаристом. Когда он воспевает рубак, которым интересна только водка и которые презирают умников, читающих Жомини (тоже крупный военный теоретик), — это условность, которую все понимали».