СТИХИ
Юрий Ряшенцев. «Слова от сердца»
Новый номер «Нового мира» открывается подборкой Юрия Ряшенцева, приуроченной к 96-летнему юбилею поэта. В публикацию вошли стихи, написанные в текущем году. Эта поэзия – настоящее торжество жизни, победа человечности, душевной силы и внутреннего полета, но еще – глубокое ощущение истории и собственной причастности к происходящим в мире событиям – начиная с прошлого и завершая нашими днями.
А в будущем – кто знает, что там?
Вот опять этот миг:
не в кино, не во сне
пробирается солнце
от дуба к сосне.
Исчезает глава бытия.
Эпилог остается. И я.
Я пока еще форму держу:
и театр посещаю, и ржу
над усильем цензуры унять
то, чего не дано ей понять,
и рожденную другом строку
от иных дураков берегу.
<...>
Андрей Гришаев. «Мы сами все это»
Пространство стихотворений Андрея Гришаева от самых простых и привычных понятий незаметно расширяется до космической бесконечности и соразмерных ей вопросов: кто мы? существуем ли мы на самом деле и в каком качестве? что есть время и что там, в посмертии? – так маленький и земной человек становится частью звездного пространства – вечного, Божественного – и уже не может жить прежней бытовой жизнью.
Главец вещей, и стражник, и острожник,
Во все концы похмелец, наконец,
Сна на краю, словно большой треножник,
Явился предо мной отец.
О чем-нибудь спроси, – он мне устало
Сказал, и вихри проползли над ним.
Ты не отвец, – ему во мне сказало,
И я во сне рассыпался как дым.
<...>
Игорь Метельский. «Поворот тысячегранника»
Стихотворения Игоря Метельского строятся из удивительных образов: от тончайше лирических до научных, почти строгих – и вся эта эклектика органично живет в тексте, рождая одновременно ироничные и философские стихи, мир которых выходит далеко за рамки земного пространства и времени.
заоконный натюрморт
тишиною поит истинной
в полусумрачный офорт
проникает воздух лиственный
гаснет новая звезда
в лабиринте мрачных надписей
умирает навсегда
чтобы жить прозрачным кладбищем
трепетна как лист легка
процарапанная линия
вспышка весть издалека
слепит все неумолимее
<...>
Елена Гродская. «Поэт живет»
Лирическая героиня Елены Гродской – родом из детства, – светлого, чуткого и сердечного. Ее предназначение – «может буду поэтом // а не этим вот». И вот, на наших глазах рождается поэт, который видит и дарит другим этот мир – одухотворенный, живой до мельчайших деталей; мир, в котором каждое существо, каждое дерево обладает собственным неповторимым характером. Человек в этом мире, как водится, одинок, – и этим одиночеством он болен. В поисках исцеления человек тянется к руке Всевышнего, тянется горячей с надеждой.
Светила ночь в раскрытое окно,
и лился дождь шумящий и шуршащий.
И было мне не темно, но темно.
Кораблик-город плыл как настоящий.
Прохожие-матросы из дверей
выглядывали в темь полночной рани.
Нам рядом было холодно, верней,
почти тепло, верней, на этой грани.
<...>
Алексей Зензинов. «Родинка»
Стихи, проросшие из боли и крови сегодняшнего российского времени, – горячего, переплескивающегося через край, но чаще – замершего внутри себя – и от этого еще тревожнее.
Раненое прошлое раны не считает.
Мало ли, что спьяну говорит народ.
Пусть вчерашние окопы ветры заметают.
Бывший – это завтрашний. И наоборот.
Раненое прошлое верит обещаньям,
что его загладят и не предадут,
будут речи говорить, совесть не смущая,
и настанет миру – мир. А потом – салют.
<...>
Алексей Сосна. «Дальше уже только рай»
Первая публикация поэта в «Новом мире». Стихи, полные рефлексивной печали о человеке и веке нынешнем, но никогда – тоски и отчаяния, потому что Господь осязаемо – рядом. Он ведает наше страдание, ибо Сам Его испытал, – а значит, нет и не может быть у человека никого и ничего ближе Бога – всеведущего и воздающего каждому по нуждам его: «Он и сам без тебя разберет // кому что а кому извини».
<...>
Это кем-то как будто сознательно заведено.
Так и ходим по жизни – безбашенный каждый второй.
Если только ногами не бьют, то снимают кино,
или орден дают, потому как народный герой.
Ты прости меня, мама, за этот сомнительный ряд,
барабанную дробь в безымянные наши гробы.
Оправдает Господь если в чем перед Ним виноват...
Он и Сам из толпы. Говорят, чуть не с той же тропы.
ПРОЗА
Олег Ермаков. «Аргонавты двадцатых»
Предварительное повествование
Маленький ребенок назвал бы это повествование-эссе очень большим читательским дневником, посвященным… одному поэту – «биокосмисту», или «астроанархисту», как его называет сам автор. И правда, это дневник восприятия стихотворного сборника Александра Ярославского «Корень из Я», а вместе с ним и самой личности поэта, его биографии (отдельного внимания заслуживают главы о жене поэта, Евгении Маркон, и их общей трагической судьбе), мировосприятия, художественного метода – того самого «золотого руна», которое делает каждого поэта самоценным и неповторимым.
Но сначала Ярославский, остановившись в своем странствии в Москве и оглядевшись, примкнул к москвичам, сплотившимся вокруг харизматичного Святогора. Он стал биокосмистом. Нет, все-таки надо в этом разобраться, чем же отличались новоявленные космисты-святогорцы от просто космистов? Что утверждали космисты? Всеединство, преображение человека и космоса, с Богом или – у Циолковского, Вернадского, Умнова – без Него.
А биокосмисты? Без Него однозначно и с большевиками и анархистами во всем мире. Биокосмисты Святогора чаяли революционного преображения капитализма повсеместно. И если Федоров ни словом не обмолвился насчет метода воскрешения мертвых, ну, точнее, рассуждал о мире как музее и музеефикации, то есть накоплении артефактов для восстановления хозяев оных в будущем, то биокосмисты решение проблемы восстания мертвых из праха видели в анабиозе. Новообращенный Ярославский и поэму такую написал – «Анабиоз». Зачин короткий и ясно-ярый, как узоры январского окна:
Синей небесной угрозе
Нашу ли мощь расплескать?
Завтра весь мир заморозят –
Анабиоза войска.
Нет, хочется и продолжить разглядывать узор:
Холода львиная доза
Избавит от глупых задир,
Челюсти Анабиоза
Завтра захлопнуть мир.
<...>
Урмат Саламатов. «Родовое гнездо»
Повесть
Неторопливое повествование от лица лирического героя - киргиза Эрмека, живущего в самой глубинке, – рефлексивное, порою очень поэтичное и всегда честное с самим собой. Он рассказывает о себе, о своих старых родителях, о своем самом близком друге – озере Иссык-Куль, о своей жизни и убеждениях, о самом главном – своей семье, жене и детях. Эта повесть скорее напоминает лирический дневник, полный оголенной искренности, боли, сомнений, но в первую очередь – огромной и чуткой любви к своим близким, своей земле, своему труду. Но перед рассказчиком постоянно всплывает вопрос выбора: город или деревня, традиции или перемены, собственное желание или мечты жены и детей?
Иногда я думаю: может, это и есть свобода? Быть маленьким человеком. Быть настолько маленьким, что все эти большие разговоры, как капли дождя,
капают сверху, но не задевают нутро. Жаль, что так невозможно отстраниться от всего. Есть вещи, которые доходят до нас, даже если мы не хотим. Цены, например. Цены – как холодный ветер: он не спрашивает, хочешь ты или нет. Было время, мы покупали муку одним мешком и не думали. Сейчас же считаем, насилуем голову: взять пять килограммов или десять и удастся ли на оставшееся купить масло. Видит Бог, каждый раз меня до тошноты охватывает отравляющее чувство стыда оттого, что приходится так мелочиться. И стыдно мне не перед людьми, а перед отцом. У каждого поколения свои трудности в жизни, но я помню, как отец, в отличие от меня, стойко переносил их. Как справлялся с нуждой, как ловко маскировал нехватку, делая ее незаметной для нас. Помню, как он держал хозяйство и заботился о семье, когда я был маленьким. Без сомнений, у него получалось лучше. Бесспорно то, что и как отец он лучше, чем я, потому что он видит, понимает, что мне тяжело. Потому что знает, чувствует, что сыну сейчас нужно. И по вечерам в кругу семьи, когда пьем чай с вареньем, он придает мне сил, будто невзначай произнося: «Все хорошо, балам. Ты – молодец». И это помогает мне жить дальше.
Светлана Богданова. «Цырыга»
Рассказ
Цырыга – вьюн на старом коровнике. Цырыга живет в лесу, отнимает у коров молоко и телят, забирает людей... и возвращает уже погубленными. Ерунда, конечно, цырыга – никакое ни чудовище, а всего лишь вьюн, ставший детской выдумкой. Но что если сказки о Цырыге реальны, а старые друзья, поминающие вместе с Санькой ушедшего из жизни товарища, уже вовсе и не люди? Можно ли из этого городка воспоминаний и кошмаров выбраться человеком?
Саня вздохнул. Зеленый шелк полей сменился приятной тенью:длинные еловые лапы устало повисли вдоль дороги, а та петляла, словно заплеталась, недаром даже навигатор окрестил ее Пьяной. А вот и коровник, проржавел, опустел, полукруглый вход зиял коричневой темнотой, ветер качал полуоторванный кусок жести. Саня остановил машину, открыл окно, вытащил свой вейп и присмотрелся. По стене коровника полз пышный вьюн, и Саня вспомнил, что этот вьюн они как раз и звали цырыгой. И что же тогда было в лесу? Чего они там боялись? А ведь, кажется, было чего бояться... Как тогда...
Ася Даничева. «Золотой час»
Рассказ. Вступительное слово Леонида Юзефовича
Очень человечная история болезни и возможного пути к Богу – сложного, очень противоречивого и полного сомнений во всем: в церковных обычаях, в строгих ликах святых, в бесконечных очередях к святыням, в собственном страхе сломаться и не успеть в «золотой час». Читатель видит, слышит и думает от лица главной героини – и ее поток сознания становится необыкновенно живым, кинематографичным и эмоциональным – от физиологических ощущений до восприятия духовного мира.
Мам! Пойдем домой.
«Это Сергий Радонежский, приложись, он по учебе помогает».
Глаза смотрят сверху вниз с высоты строго-строго. У всех строгие. В самый низ деревянной рамы – лбом ткнуться, выше не достать, даже если на носочках. В горле – сладость дыма. Священник ходит, пахнет сильно ладаном.
Свечка не втыкается никак в подсвечник, мнется воском в руке. Падает.
Мам! Почему все такие строгие на иконах?
Мам! Почему у того дяденьки руки трясутся?
Мам! Правда, что в храм не приходят здоровые и здоровые о Боге не думают?
<...>
Наталья Анико. «Вертер из Ельца»
Эссе
Разговор о «страданиях молодого Бунина», а позже и постаревшего «Вертера» русской литературы – его первой, еще гимназической любви Варечке, а позже – встрече с будущей женой Верой, о творчестве, о начале писательского пути и бытовой жизни молодого писателя на рубеже столетий.
Бунин – признанный стилист. Выбор слова всегда точный. Кажется, единственно возможный. Так же тщательно писатель подбирал имена и фамилии своим героям. Их списки, распределенные по национальностям, сословиям, местности обычно лежали на его рабочем столе. Среди женских имен в повестях и рассказах Бунина есть Ольги, Веры, Натальи, Татьяны, Марии, Софьи. Но нет имени Варвара, очень распространенного тогда. Родная тетя писателя Варвара Николаевна, сестра его отца, послужила прототипом одной из героинь повести «Суходол», но получила там имя «тетя Тоня». Кажется, только один раз в прозе Бунина упомянута «милая, чувствительная тетя Варя» («Подснежник»). Возможно, писатель просто не мог назвать этим именем какую-то выдуманную женщину. Оно принадлежало только ей, единственной – Варваре Пащенко.
МИР НАУКИ
Максим Винарский. «Полвека без Лысенко»
Пятьдесят лет назад ушел из жизни Трофим Денисович Лысенко – одиозная личность в мире науки, автор «учения» о «мичуринской» биологии. О противоречивом образе (псевдо)ученого, его «веселой науке творческого дарвинизма», отношениях с коллегами, о его последователях рассказывает доктор биологических наук Максим Винарский.
Однако едва ли Трофим Лысенко был шарлатаном или ловким проходимцем, манипулирующим мнением своих слушателей. Он был по-настоящему уверен в собственном мессианском призвании, так хорошо отвечавшем попыткам власти досыта накормить свой бедствующий и бедный народ.
Лысенко истово верил в то, что он знает, каким образом можно в считанные годы «изменить наследственность» культурных растений, чтобы буквально по мановению руки вывести высокоурожайные, устойчивые к болезням, вредителям и суровому климату сорта пшеницы, ржи, картофеля… В отличие от «классических» генетиков, воспитанных в убеждении, что для успешной селекции нужны долгие годы, даже десятилетия, главный советский «мичуринец» с легкостью принял на себя роль демиурга. Он заявлял, что не может «пассивно ожидать случайных, самих по себе возникших полезных для человека изменений с тем, чтобы их подхватывать, отбирать. Ведь в этом случае нередко ожидать приходится очень долго, а это бывает скучно».
КОНТЕКСТ
Елена Тюрина. «На что Маяковский тратил деньги?»
«Я получаю меньше, чем следовало бы. Расходы все съедают». Кандидат филологических наук, старший научный сотрудник ИМЛИ РАН Елена Тюрина анализирует финансовую ситуацию Владимира Маяковского на основе воспоминаний о поэте, его интервью и прочих документальных материалов, рассказывая о его образе жизни, самооценке, отношениях с людьми – в особенности с Лилей Брик.
Маяковский действительно любил игру – покер, рулетку, бильярд, шашки, маджонг – и мог как выигрывать, так и терять значительные суммы. При этом за границей Маяковский нередко оказывался в стесненном положении, занимая деньги у знакомых.<...>
Предсмертное письмо Маяковского можно читать не только как личный документ, но и как итог его финансовой жизни. На фоне обращений к близким особенно выделяются строки, связанные с деньгами и обязательствами. Обращаясь к государству, Маяковский фиксирует круг лиц, за материальное благополучие которых он нес ответственность, и, понимая невозможность продолжать ее лично, фактически передает эту функцию государству <...>.
ОПЫТЫ
Михаил Горелик. «Мишкина лапа»
Все мы выросли на знаменитых стихотворениях Агнии Барто об игрушках – легких, милых, порой печальных, но чаще – очень добрых и светлых. Михаил Горелик делает попытку отыскать в крошечных шедеврах глубокоий философский, да и житейский смысл.
Лет через двадцать заплачет безымянная Танина дочка. Правда, не о мячике, упавшем в реку, а о шарике, улетевшем в небо. Типологически одно и то же. Потерявшая шарик девочка проплачет всю жизнь и обретет его вновь, когда жизнь прожита. Вечная история. То же предстоит Тане. Тише, Танечка, не плачь. Что плакать: утонет мячик, не утонет мячик – разве это горе? Горе впереди. Как много его впереди! Потому-то маленькая Таня и безутешна. Глядя на уплывающий вниз по течению мячик, что толку, что он не тонет, она знает, не умом, конечно, а как-то глубже и иначе, что эта потеря, кажущаяся ничего не понимающим взрослым утешителям смешной, вобрала в себя все будущие потери, обиды, несчастья, одиночество, бессилие, невозможность ничего изменить.
ПУБЛИКАЦИИ И СООБЩЕНИЯ
Андрей Попов. «О горбатых и крылатых»
Речь в этом эссе идет о путевых дневниках Михаила Михайловича Пришвина и конкретно о... верблюде, которого писатель жалел за его «уродство» и вместе с тем неожиданно сравнивал с птицей и ассоциировал животное со своим другом Алексеем Ремизовым. Чем же так впечатлил Пришвина верблюд?
Как и в представлениях древних тюрков, пришвинский верблюд – проводник между землей и небом, между жизнью и той реальностью, о которой опасливо сказано: «оно есть». Верблюду ведомо то, что скрыто от человека, то, что находится по ту сторону жизни. Он везет умершие души через ту последнюю пустыню, которая больше и страшнее всех земных. Возможно, это и есть крест, «взятый на себя».
Крест не как страдание, а как служение.
Дмитрий Марьин. «Шукшин и бокс»
Судя по рабочим записям Василия Шукшина, он горячо интересовался боксом, что нашло отражение и в его творчестве. Самое первое появление Шукшина на экране – в короткометражке «Убийцы» по Хэмингуэю в роли боксера. Позже появилась эпизодическая роль в фильме «Мишка, Серега и я», да и на страницах шукшинских рассказов тема бокса также не раз находила отклик.
Шукшин сыграл роль боксера Оле Андресона, которого разыскивают наемные убийцы (Эл – Валентин Виноградов, Макс – Вадим Новиков). Следует заметить, что обладавший средним ростом (175 см) Василий Шукшин мало подходил на роль «длинного шведа» (как у Хемингуэя!). Но дело в том, что в кадре актер все время лежит на кровати, а скуластое лицо на среднем и крупном планах выглядит вполне «боксерским».
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ
КНИГИ
В новом номере составитель рассказывает о книге Анны Козновой «Городок писателей в Переделкине. Люди и положение», в центре внимания которой – Борис Пастернак, Борис Пильняк, Исаак Бабель, Александр Афиногенов и другие.
ПЕРИОДИКА
Июльский обзор интересных литературоведческих и литературно-критических публикаций за месяц. В поле зрения составителя – онлайн- и печатные СМИ: «Вестник Санкт-Петербургского университета», «Русская литература», «Звезда», «Философические письма. Русско-европейский диалог», «Словесность и история», «Формаслов», «Литературный факт», «Вопросы литературы», «Практики и интерпретации» и др.
Например:
Федор Гайда. Открывая новое десятилетие: настроения 1910 года. – «Философические письма. Русско-европейский диалог», 2026, том 9, № 1.
Среди прочего: «Международным в это время стал и русский футбол. Сборная России (Петербурга) по футболу в октябре 1910 года сыграла свой первый неофициальный международный матч, обыграв сборную Богемии (Чехии) со счетом 5:4. Четыре гола чехам забил левый нападающий Г. Никитин (погибнет в марте 1917 года на полях мировой войны). Репортер сообщал: „Матч чешской команды ‘Corinthians’ против сборной команды, составленной из лучших игроков Петербурга, собрал на поле спб. кружка любителей спорта небывалое у нас количество публики (около 4500 человек), прошел удивительно интересно и оживленно и неожиданно окончился победою нашей петербургской команды” [Новое время, 1910]».