Горько засквозили дерева

1.  У каждого по жизни свой подход:

один грубит, берёт её за шкирку,

другой в копилку вносит каждый год

и под медаль налаживает дырку.

За жизнь ещё не стали награждать...

Но будут: матерей (уже так было).

А нам придётся малость подождать,

но только чтоб нас время не забыло.

Я ничего, по правде, и не жду:

воротит нос и ходит с кем попало,

якшается лишь с тем, кто на виду,

а я старик погасшего накала.

Но у Творца на всех отдельный счёт

и разные по сложности заданья:

глядишь, меня с другими привлечёт

переводить подстрочник мирозданья.

 

 

2.  Журавли закурлыкали снова...

Это осень нам песни поёт,

повторяя в них каждое слово,

но дослушать никак не даёт.

На земле и просторно, и сухо.

Скоро злые дожди зарядят.

У соседа заплачет старуха...

Или куры во сне загалдят.

Слышишь, осень на скрипке играет?

Всё скрипит и скрипит без конца.

А затихнет — глаза вытирает

и опять не покажет лица.

Боже мой, как же грустно на свете!

Как же птицы промокнут в пути!

Я ведь тоже за это в ответе...

Но ответа опять не найти.

 

 

3.  Прекрасен Гайдн, но моцартен местами...

Как страстен Бах и звук его речей!

(Писать бы мне рулонными листами

кантаты, что вчерашних горячей!..)

Но я не знаю смысла нотных знаков

и не умею музыку читать.

Мне мир закрыт, повсюду одинаков,

пора уже пытаться перестать.

(Дудит в жалнилку жаркая простуда.

И лоб горяч, и сны на грани слёз.)

Я, Господи, похоже, ниоткуда

и неизвестно, где доныне рос.

Мне мало жизни — маленькой, короткой,

а всё ещё приманчивой в конце.

Да вот она, с её улыбкой кроткой

уже на остывающем лице...

 

 

4.  И снова местная гроза

ломает небо над Горами.

Кричит у Шаховых коза,

стекло дрожит в оконной раме.

И что-то с неба кувырком

летит и валится к Варищам.

(Пускай лежит за тростником —

потом вернёмся и отыщем.)

Мир веселится, но без нас:

нам эти игры не по росту,

хотя уже не в первый раз

нас учат подчиняться ГОСТу...

И льёт счастливая вода,

ручей опробывает горло...

И наконец-то (как всегда) —

рвануло, хлынуло, попёрло!

 

 

5.  Всё сперва иначе стало,

а потом пошло плохеть:

просто стало очень тало

и капели стали петь.

Мы сидели и глядели,

собирались помолчать...

Но с чего-то загалдели —

только стоило начать!

И такое завертелось,

а потом произошло:

сразу разного хотелось,

сразу разное цвело!

По ночам плохое снилось,

сердцу стала грудь тесна...

Наконец-то разъяснилось:

так положено — весна!

 

 

6 ...И снова время словно раскололось,

и всё уйти отсюда не даёт...

И Анны Герман благодатный голос

мне снова из прошедшего поёт.

А мне не слово нужно — просто пенье:

звучанье, нежность, боль и теплота…

И это бесконечное терпенье —

мои, давно обжитые места.

(Есть голоса — повторы человека,

его души и потаённых мест...

Когда их нет, то человек — калека:

рот — инструмент, который пьёт и ест.)

...Я помню Люду — часто просто голос:

почти неуловимый, никакой:

как будто тонкий, невесомый волос

неслышно пролетает над щекой...

 

 

7.  Горько засквозили дерева.

Стало чисто на лугу и в поле.

И приходят лёгкие слова —

легче дуновенья канифоли.

Мир закончен и почти обжит.

Назван молодыми именами.

И бежит себе, всегда бежит —

только почему-то вровень с нами.

Я не возражаю — сам бегу,

но трусцой и без особой спешки:

я быстрее просто не могу,

несмотря на глупые насмешки...

Время грусти и безхозных гнёзд

на лугу и в поле тихо тает.

Мне из птиц всего роднее клёст:

как и я, клесты не улетают...

 

 

8.  Ударит лето бешеной струёй,

шатнётся в небе слабнущая птица,

пожар замашет дикой головнёй

и прошлое в грядущем уместится...

Мир нынче полон непонятных дел:

невиданное нарушенье меры.

Наверно, что-то Он не доглядел...

Но я, как прежде, не теряю веры:

всё воротится на свои места,

я стану молод в ожиданьи чуда:

ко мне мой шанс из неизбежных ста

придёт и снова скажет мне: — Я — Люда. —

И я заплачу радостной слезой,

и всё опять закрутится как надо —

как перед той, последнею грозой

последнего земного звездопада.        

 

 

9.  Войны — убиение друг друга.

Каждый тянет Бога на себя...

А страдают дети и округа,

женщин (с престарелыми) губя.

Небеса всегда в нейтралитете:

— Ваша драка — вам и разнимать...

Господи — всегда страдают дети!

(И за них всегда страдает мать.)

Мне себя уже давно не жалко:

старики — расходный матерьял:

нас не держит времени держалка...

А зачем?.. Я сам не устоял:

тронь меня — я падаю поленом,

мне уже бомбёжки не страшны:

я и так попахиваю тленом,

не добравшись до своей войны.

 

 

10.  Ах, это просто жизни норов —

её причудливых даров,

её намёков и повторов

среди рецептов, докторов!

Всё в кучу, смаху, напоследок:

смогу — так, может, разберу...

Я стал такой матёрый предок,

что не шути со мной — помру:

обхохочусь до полувздоха,

не то собьюсь на полпути...

А в целом, в сущности, неплохо:

могу и раньше не дойти.

Но я дышу, и это благо.

(Ведь мы же знаем, что нас ждёт.)

Есть карандаш, цела бумага...

Всё остальное — как пойдёт.

 

 

11.  Люблю негромкую погоду

меланхоличных сентябрей.

(Они, похоже, мне в угоду

приходят вроде бы скорей.)

Кто знает — может, так и надо,

а то и попросту должно

по праву сада-палисада

и подросткового кино...

Я жду лишь мелочных подарков

(число дарителей мало):

от уцелевших перестарков

и глупой памяти «алло»:

чего-то вспомнится некстати,

а всё равно плезир душе:

то коньячишко к ловкой дате,

то изреченье Бомарше.