Фрагменты синего

О Роберте Фросте Константина Гадаева

 

Это не «переводы» в строгом смысле слова, смотреть на эти стихи надо как на образец жанра «переложение из» (такого-то). Уверен, читатель с детства помнит эти обозначения: «Из Гёте», «Из Зейдлица», «Из Байрона» — именно романтики любили такого рода названия (а чаще подзаголовки), показывая, что исходный текст может быть отправной точкой, при этом автор переложения не обязан дословно следовать за оригиналом.

В случае переложения свобода его создателя, в общем, почти ничем не ограничена. Автор сам выбирает степень приближения или удаления от исходного текста — это зависит только от его чувства слова и его намерений. В стихах «Из Фроста» Константина Гадаева дело так и обстоит — местами мы видим почти дословный перевод, а местами — довольно свободные авторские решения, далекие от всякой дословности. Главное, что движет поэтом, пишущим в жанре «переложения», — не желание познакомить читателя с образцом зарубежной поэзии, а желание сказать о насущном, о своем. Выразить себя и свое время.

Поэтому Фрост Гадаева очень современен. Часто в этих стихах мы видим тревожного, временами даже измученного, изъеденного какой-то внутренней мукой, поэта. Даже когда он вроде бы добродушен, прост и ясен (тут на время на сцене появляется Фрост-фермер, Фрост — сельский мудрец), этот образ в любой момент может порваться, как будто был нарисован на тонкой бумаге и прикрывал совсем другое лицо.

Вот поэт обращается к дереву, которое растет у него за окном, — казалось бы, откровенно идиллический сюжет: сельская тишина, отсутствие суеты, единство человека с природой:

 

В окне раскрытом шелест твой ночной.

Я не задёргиваю штору,

Чтоб за полночь вернуться к разговору

Между тобой и мной.

 

Земные соки превращая в сны,

Ты облаком в саду моём повисло.

Пусть в лепете твоём не много смысла,

Он лучше мёртвой тишины.

 

Только в словах о «мертвой тишине» есть намек на какую-то иную реальность, не столь идиллическую. Но дальше — резкий поворот:

 

Я видел, как в грозу металось ты,

И я без сна метался на постели,

Себя осознавая еле-еле

В наплывах темноты…

 

Мне кажется, что камертон к стихам «Из Фроста» Гадаева — именно вот эти найденные поэтом слова: «Себя осознавая еле-еле / В наплывах темноты». Причем это именно слова Гадаева: в тексте Фроста, в словах, обращенных к дереву, нет «наплывов темноты».

В стихах «Из Фроста» не прописан большой внешний мир, с его экономикой и политикой, вообще мало примет современности, но когда мы видим героя входящим в селение с черными потушенными окнами, или посещающего заброшенное кладбище, или размышляющего о «вывернутости наизнанку» мира, мы чувствуем, что этот большой и холодный мир незримо присутствует, потому что только он мог вызвать у поэта такие состояния, загнать его в такие тупики, поставить перед ним такие вопросы.

Казалось бы, Фрост давно в прошлом, и какое сейчас до него дело российскому читателю? Но нет — гадаевский «Фрост» прямо касается нас, в его строках мы узнаем себя, и это вдруг (чего не ожидаешь) дает нам возможность дышать. Даже когда воздуха, кажется, не осталось и дышать нечем.

 

Михаил Кукин

 

 

Наедине с ночью

 

Я с этой ночью был наедине.

Я вышел в дождь — и возвратился в ливень.

Я побывал у темени на дне.

 

Забуду ль переулок сиротливый

и сторожа? Как я отвёл глаза,

чтобы не встретить взгляд его тоскливый.

 

Я встал столбом, не зная, что сказать,

когда издалека услышал крик.

Откуда он донёсся, указать

 

я не берусь. Но он в меня проник.

Не призывал на помощь он и не

прощался навсегда. И в этот миг

 

я циферблат увидел в вышине,

сиявший равнодушием ко мне.

 

Я с ночью этой был наедине.

 

 

В поисках певчей птицы зимой

 

На западе тускнеет золото.

Дыхание саднит от холода.

По зыбкой, снежной целине

Я продвигаюсь как во сне.

 

И вдруг — мне видится иль мнится? —

На серебристой ветке птица...

 

Когда я летом здесь бывал,

Её всегда я заставал

За пением самозабвенным,

Ликующим и сокровенным.

 

Вкруг дерева я обошёл,

Но птицы певчей не нашёл.

На голой ветке, одинок,

Лишь мёрзлый вздрагивал листок.

 

Пошёл я дальше и с холма

Увидел маленький свой дом,

И я увидел, что зима

Незримым занималась делом:

Мерцало белое на белом

И золото на золотом.

 

И то ли облак, то ли дым —

По синему мазком одним.

И голубым кристаллом льда

Блеснула первая звезда.

 

 

Остановившись у леса снежным вечером

 

Владелец леса мне знаком.

Тут на опушке мы с конём

Передохнуть остановились,

Припорошённые снежком.

 

Переступает мой конёк,

Ему, похоже, невдомёк

Чтó я, в такой дали от дома,

Высматривать в потёмках мог.

 

Уздечки звяк, позёмки шорх...

Мне в недрах ночи хорошо

Меж мёрзлым озером и лесом.

Не знаю, что я здесь нашёл.

 

Из чёрного лес белым стал.

И я устал, и конь устал.

Нам предстоит неблизкий путь,

Чтоб наконец-то отдохнуть.

Чтоб наконец-то отдохнуть.

 

Потерявшийся

 

Я помню, расступились облака —

В ночную синь окошко распахнулось,

Но я не мог сказать наверняка,

Что за звезда со мной перемигнулась.

 

В той части неба не хватало звёзд,

Чтоб угадать знакомое созвездье.

Я понял, от жилья за много вёрст,

Что где я нахожусь, мне не известно.

 

Не расступайтесь шире, облака!

Я на земле и в небе заблудился,

Но мне моя потерянность легка —

Я, может, для неё на свет родился.

 

Время поговорить

 

Если друг нежданно окликнет меня,

Жеребца осадив у ограды,

Делать вид не стану в разгаре дня,

Что ему здесь не слишком рады.

Но воткну мотыгу вверх лезвиём,

Пусть блестит на солнце, а сам по полю

Побреду, чтоб с другом побыть вдвоём —

Полчаса, не боле.

 

Один

 

То рёв, то завыванье ветра —

Приоткрываю дверь с трудом

И вижу перепады света

И вспенившийся водоём.

День кончился, а с ним и лето,

Клубясь, листва шумит об этом,

И тучи застят небеса,

И зреет в воздухе гроза.

И, хлопнув дверью, ветр зловещий

Округу облетает с вестью,

Что всяк желающий легко

Раскроет мой секрет с порога:

Со мною не осталось никого,

Помимо Бога.

 

 

Однажды у Тихого океана

 

Шеренги волн из гулкого тумана

Обрушивали ярость океана

С невиданною силою на сушу,

Взметая брызги с ветром вездесущим.

Сквозь космы туч молниеносный взор

Метнуло небо в грозовой простор.

Оно на гибель берег обрекало,

Но встали на защиту строем скалы,

За скалами простёрся континент,

Но всё казалось, что спасенья нет,

Что близится не только ночь, но век,

Когда бессилен станет человек,

Когда, гонимы океанским гневом,

Не только волны вдрызг под этим небом

Рассыпятся… И мир сойдёт на нет.

И напоследок Бог потушит свет.

 

 

На заброшенном кладбище

 

Живые, по живой траве ступая,

Надгробные читают письмена.

Здесь больше не хоронят. Тишина

Всех уравняла, листья осыпая.

 

Рефрен единый у надгробных плит,

Их тяжести никто не избежит.

Прощальные слова о друге скажешь,

А завтра сам с ним рядом в землю ляжешь.

 

Так мрамор, убеждённый в правоте,

Нас приучает к мысли о тщете,

Но даже он не может не спросить:

Что ж мёртвых перестали приносить?

 

Конечно, камню можно и соврать,

Мол, смертные в любви забыли меру

И разучились вовсе умирать.

И камень примет эту ложь на веру.

 

Фрагменты синего

 

Фрагменты синего то тут, то там —

То камень, то цветок, то бабочка, то птица…

Но нам от века свойственно стремиться

В сплошную синь, навстречу небесам.

 

Земля не райский сад, но здесь красиво,

Хоть, говорят, есть красота иная.

То тут, то там мелькает здешний синий,

О вечной синеве напоминая.

 

Хорошие часы

 

Мне вздумалось пройтись пешком,

Морозным похрустеть снежком.

И я побрёл деревней сонной,

По окна снегом занесённой.

 

Я был один на фоне белом,

А в чьём-то доме скрипка пела,

На занавесках против света

Два рисовались силуэта.

 

Жизнь теплилась в любом окне,

Как бы не помня обо мне.

Пройдя последний дом в деревне,

Я встретил чёрные деревья

 

И, возвращаясь, был не рад

Увидеть чёрных окон ряд.

Хруст снега в стылой тишине

Кощунством показался мне.

 

И что я здесь хотел найти,

Гуляя после десяти?

 

Дерево в моём окне

 

В окне раскрытом шелест твой ночной.

Я не задёргиваю штору,

Чтоб за полночь вернуться к разговору

Между тобой и мной.

 

Земные соки превращая в сны,

Ты облаком в саду моём повисло.

Пусть в лепете твоём не много смысла,

Он лучше мёртвой тишины.

 

Я видел, как в грозу металось ты,

И я без сна метался на постели,

Себя осознавая еле-еле

В наплывах темноты.

 

Не зря соединила нас природа.

Живём, единым воздухом дыша.

Тебе важней вопрос: Как там погода?

А мне: Как там душа?

 

 

Пустынные места

 

Одновременно снег и темнота

Укрыли те пустынные места,

Где шёл я, где любой сухой былинкой

Подчёркивалась поля чистота.

 

Вокруг на страже чёрные леса,

В них до весны умолкли голоса.

И вдруг я понял, ночь пересекая,

Как одинок я в эти полчаса.

 

Но как ни бесприютно было мне,

Я не поддался этой белизне,

Объятой темнотою и бездушной —

Мне чуждо одиночество вовне.

 

Я не страшусь космической пустыни,

Где звёзды без людей горят и стынут.

Во мне самом, и рядом, и окрест

Полно таящих страх пустынных мест.

 

 

 

Представленные стихотворения — часть большого цикла «Из Роберта Фроста» Константина Гадаева.