Глиняные люди

*  *  *

 

Полем, полем, режем, режем,

подрубаем корешки,

просыпается орешник

сквозь небесные мешки,

 

тяпку в руки, нож за пояс,

звёзды россыпью в карман,

небо тоже кто-то полет,

насыпает в закрома.

 

Слышишь сверху гул и скрежет,

переход небесных плит,

небо тоже кто-то режет,

прорежает и рыхлит,

 

не презрев, не растаможив,

не исследуя причин,

небо тоже кто-то может,

кто-то должен приручить.

 

 

*  *  *

 

Что тебе рассказать? Было солнечно, стало темно,

покосился сарай, и под крышей прогнили стропила,

и ведро прохудилось, в котором соседка топила

желторотых котят, и бродило больное вино,

 

и соседка ушла, а соседи, что были кругом,

так посмотришь на свет, и уже никого не осталось,

только эта тропа, только та слизняковая талость,

что когда-то слезилась и хлюпала под сапогом.

 

Что ещё, погоди, ведь должно быть хоть что-то ещё?

То ли память слаба, то ли просто закончились силы,

потому что меня как траву эту жадно скосили,

и в охапки сгребли, и сожгли с лебедой и хвощом.

 

Я сгорела не вся, я легла горячо и внахлёст,

телом в землю вросла, и запястья оврага связала,

что тебе рассказать, если я уже всё рассказала

этой тёплой земле, небу этому в оспинках звёзд?

 

 

 

*  *  *

 

Тревогами усеян

не мир, а так, мирок,

где сеятель не семя

бросает у дорог,

 

а хрупкие соцветья

в гречишном порошке,

где прорастает ветер

из косточки в горшке

 

и комнату качает

дыханьем сквозняка,

где круг земли гончарный

вращается пока.

 

И говорит, что любит,

и любит не вcерьёз,

мы — глиняные люди,

мы — нежное сырьё,

 

на хрупком средостенье

не рвущие подпруг,

пока не затвердеем,

не остановим круг.

 

 

*  *  *

 

То ли нервы сдают, то ли жизнь убегает вприпрыжку

с рюкзаком за плечами и с обувью сменной в мешке,

то ли падают чайки и бьются телами о крышу,

и пыльца пылевая на книжном лежит корешке,

 

а за окнами свет, и до неба распахнуты пашни,

и кузнечик стрекочет так, будто живёт на разрыв,

то ли это любовь близоруко идёт в рукопашный,

то ли смерть запускает на дно ледяные багры.

 

Всё неясно теперь, потому что размыты границы,

в пограничье живя, не считаешь столбов верстовых,

то ли это беспечность, в которой нельзя повиниться,

то ли детская вера шагнуть и остаться в живых.

 

В том краю, где волна лижет рыжие лбы колоколен

и просмолены солнцем насквозь все песчаные швы,

так шагни же скорей, с этой верой смешною до колик,

с этой верой подвздошной, истошною верой живых.

 

 

*  *  *

 

Я присматриваюсь к людям — брови, волосы, морщины,

угасающее что-то, взгляд, не пойманный никем.

Я присматриваюсь к людям — дети, женщины, мужчины,

я не знаю, кто я тоже в этом шумном косяке.

 

Сквозь дыханье, как сквозь пальцы, я смотрю на эти спины,

я смотрю на эти лица бывших/нынешних детей,

я спешу (куда я еду?). Помнишь, бабушка любила

на автобусе проехать, чтоб побыть среди людей.

 

Так и я люблю, старею, приближаюсь к новой дате,

прислоняюсь к новым людям, чтоб дыханьем их обнять.

Я не стану лезть к ним в душу, я — всего лишь наблюдатель,

но зачем же это слово всё идёт вперёд меня.