«Волга», «Горький», «Два века русской классики», «Достоевский и мировая культура», «Звезда», «Литературная газета», «Логос», «Москвич Mag», «НГ Ex libris», «Textura»
Дмитрий Аникин. Капнист. Всеобщая ябеда. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 3 <http://zvezdaspb.ru>.
«Идеал сатирика задал Свифт — великий умник, мучимый черной меланхолией; смех, от которого беспросветная тоска бытия становится еще безнадежнее. Внешне Капнист не таков — бойкий, неунывающий малороссиянин, частенько вместо едкой сатиры готовый отделаться добродушной ухмылкой в духе стихов, приведенных выше. Но уж таково ремесло сатирика, что само по себе отравляет кровь, портит характер, чтобы тем вернее подвести под монастырь».
Татьяна Апраксина. Слово о котурнах. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 3.
«Что же есть котурны? Котурны — это дистанция, знак обобщенности, художественной объективности, вынесения искусства за рамки обыденности, возвышения над суетой. Котурны указывают уровень, свободный от подчиненности изменениям, независимый от частных мнений. Уровень, локализующийся в обширном пространстве между человеческим и божественным. Частное оседает внизу, а индивидуальность возвышается до „маски”, до обобщения в образе».
И. А. Беляева. «Если теперь не поймут моего „Иванова”, то брошу его в печь и напишу повесть „Довольно”»: тургеневские контексты ранней драматургии А. П. Чехова. — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2026. Том 8, № 1 <http://rusklassika.ru>.
Среди прочего — замечательная сноска: «Двусмысленность оценок П. И. Кичеевым характера Иванова подкрепляется интересными фактами биографии самого критика: в конце 1860-х гг. он „застрелил ‘из мести’ незнакомого студента, ошибочно приняв его за соблазнителя своей сестры” и 2 года отсидел в Бутырской тюрьме, после чего оказался в доме умалишенных, а в 1870-х гг. дважды был судим „за составление подложных денежных документов”, потом он инсценировал свое самоубийство, и эта история была описана Чеховым в „Рассказе без конца” (1885). Так что П. И. Кичеев во многом интерпретировал Иванова, исходя из своего собственного жизненного опыта».
Л. Е. Бушканец. А. П. Чехов: бытописатель или фантаст? Споры чеховских современников об особенностях его поэтики и некоторые перспективы чеховедения. — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2026. Том 8, № 1.
«Современный Чехову читатель привык, что литература должна „объяснять” российскую жизнь, а главная ценность Чехова состоит в том, что он „великолепный бытописатель русской жизни”, особенно ее, как это называли, „несовершенств”, и в этом его „историческое значение”».
«Безусловно, само понимание действительности у каждого было свое. Но картина, созданная Чеховым в „Мужиках” и „В овраге” казалась в малой степени реальной очень многим представителям самых разных направлений, не только народнику Н. Н. Златовратскому. Колоссальное число критиков не желало признать Чехова ни „бытописателем” русской жизни, ни вообще писателем, правдиво отразившим русскую жизнь».
«Так сформировались размышления о загадке чеховской поэтики: как ему удалось синтезировать правдоподобные и неправдоподобные бытовые детали, глубину психологических открытий и неправдоподобие мотивировок поведения персонажей, постижение неумолимой логики жизни с маловероятностью отдельных ситуаций так, что „стык” между ними трудно сразу заметить?»
«Фиаско, которое в массе своей потерпела современная Чехову критика, свидетельствует о том, что очевидное содержание произведения — высказывания героев, фабула — не помогают его понять, более того, в пересказе (а аналитический пересказ был одним из важнейших приемов критики, вполне подходящим для произведений многих беллетристов) рассказ или пьеса производят странное впечатление».
«Зло не исчезнет от того, что мы перестанем о нем упоминать» — писатель Леонид Юзефович. Текст: Мария Ганиянц. — «Москвич Mag», 2026, 13 марта <https://moskvichmag.ru>.
Говорит Леонид Юзефович: «В моем романе „Казароза” Бэла Шеншева была прототипом вымышленной героини, а теперь я написал книгу о ней настоящей. „Таитянка из Кронштадта” — это ее биография, документальная, но с лирическими отступлениями и рассказами о ее знаменитых друзьях, об эпохе».
«Мне не очень нравится это название — Серебряный век. Оно стерлось от слишком частого употребления, что-то в нем появилось даже пошлое, но приходится им пользоваться — другого-то нет».
«Для меня исторический роман начинается за пределами памяти трех поколений. История — это то, чего не помнят по собственной жизни родители наших родителей. Мои бабушки и дедушки пережили революцию и Гражданскую войну, и я считаю, что пишу не исторические романы, а романы о прошлом».
«Думаю, что величайший роман всех времен и народов — „Анна Каренина” Толстого. Я читал его трижды в разные периоды моей жизни, и каждый раз читал словно бы другой роман. „Войну и мир” я тоже перечитывал, но при очередном прочтении это был тот же самый роман. А с „Анной Карениной” такое ощущение, будто текст менялся вместе со мной, чтобы сказать мне что-то важное о человеке в соответствии с моим возрастом».
«Если мне предложат что-то убрать и если это логично, то уберу. Я не отношусь к тем писателям, которые считают, что их текст — святыня, никто не смеет на него посягать. С другой стороны, нынешняя борьба со всем тем, что вы перечислили, часто принимает гротескные формы».
«Интернет оказался самой ненадежной вещью» — литературовед Александр Чанцев. Текст: Игорь Шулинский. — «Москвич Mag», 2026, 31 марта.
Говорит Александр Чанцев: «Даже можно не говорить о том, что это часть культуры, нашей традиции. Тому же журналу „Новый мир” исполнилось 100 лет. Достаточно просто убить традицию, а вот завести какой-то бренд, который проживет 100 лет, очень сложно. Второй аспект: толстые журналы были в последнее время таким заповедником свободных жанров. У них достаточно плохая ситуация с продажами. И все эти журналы, борясь за выживание, разрабатывали какие-то новые рубрики, опросы, конкурсы… Давали площадку молодым авторам. Так что в последнее время получилось, что толстые журналы были гораздо свободнее, чем даже интернет-издания. <...> Платят мало. Скажем так, не все и могут платить… Сейчас безгонорарность — чуть ли не обычный тренд. Толстые журналы вообще на грани исчезновения, поэтому вопрос о больших гонорарах не стоит в принципе».
В. В. Королева, С. В. Бузина. Переосмысление гофмановских традиций в ранних рассказах А. П. Чехова. — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2026. Том 8, № 1.
«Чехов создает два мира и в рассказе „Наивный леший”, где вновь повторяется сюжет, основанный на столкновении мира мифологического с миром реальным: влюбленный леший под влиянием русалки отправляется в люди умнеть. Искренний леший сталкивается с пошлостью и филистерами. Перепробовав себя в разных сферах деятельности: от почтмейстера до литератора, леший вынужден согласиться с советом, данным ему правоведом, последователем Обломова: „…Самая лучшая и безвредная специальность — это лежать на диване, задрав вверх ноги, и плевать в потолок”. В результате леший не только ума не набрался, но и ‘научился врать, изворачиваться, взятки брать, как люди”».
Владислав Кривонос. Специфика присутствия книги у Гоголя. — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2026, № 1 (33) <http://dostmirkult.ru>.
«Так, [во втором томе поэмы] Чичиков возит с собою рядом с „банкой с одеколоном” и „календарем” еще и „два какие-то романа, оба вторые тома”. Странный выбор книг, сопровождающих его в поездках (почему-то только вторые тома двух романов), оставлен без объяснения, поскольку и без него понятно, какого рода читателем он является. Ведь вряд ли с того времени, как Чичиков покинул город N. и „немножко постарел”, он приобрел отсутствовавшую у него привычку к регулярному чтению и, например, прочитал первые тома каких-то романов».
Александр Криницын. «Чужая жена и муж под кроватью» в контексте поэтики и проблематики прозы Достоевского. — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2026, № 1 (33).
«Помимо узнаваемых гоголевских, в рассказе есть и специфически „достоевские” мотивы, дающие проекцию на дальнейшее творчеству писателя. Характерологически весь рассказ является развертыванием переживания унижения главного героя: как перед случайными лицами, так и перед женой и ее любовником. На это обратил внимание еще Н. К. Михайловский, посчитавший «унизительность и мучительность» злоключений героя „ненужной жестокостью” по отношению к нему со стороны автора. Внешне это единственный случай, где можно согласиться с его едкой критикой, поскольку все остальные случаи описываемых им „жестокостей” Достоевского уже имеют углубленную психологическую перспективу и служат „снижающим” контрастом к высокой романтической проекции идей героев послекаторжного творчества. Но некоторые очертания будущих психологических парадоксов намечены уже и в переживаниях героя „Чужой жены”, связывающих его с такими „низкими” героями-философами, как Подпольный Парадоксалист или Лебедев („Идиот”)».
Анатолий Кулагин. «Зато хорош со всех сторон». О стихотворении Александра Кушнера «Памятник». — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 3.
«О петербургских же памятниках Кушнер писал не раз. Появляются в его стихах и в эссе и знаменитый Медный всадник, и памятники Пушкину (их отражению в творчестве поэта мы несколько лет назад посвятили даже специальную статью) и Грибоедову, и — неожиданно, в ироническом ключе — памятник биологу Мечникову („Лучше камнем быть, камнем… <…> / Как в саду этот Мечников в каменном сюртуке, / Простоквашей спасавшийся — не помогла, как видно”), и бросающийся в глаза своей неуместностью памятник Есенину в Таврическом саду, где Сергей Александрович, „которого никак не назовешь певцом Петербурга” (эссе „Дешевого резца нелепые затеи…”), едва ли и бывал… Теперь в поле поэтического внимания оказался [микешинский] монумент на площади Островского. Стихотворение „Памятник” только на первый взгляд может показаться незатейливой прогулочной зарисовкой. На самом деле оно стягивает к себе некоторые важные нити творчества поэта».
«Литература в литературе» Алексея Ремизова. Интервью с составителями книги «Алексей Ремизов глазами современников». Текст: Анна Грибоедова. — «Горький», 2026, 6 марта <https://gorky.media>.
Говорит Николай Мельников: «Потенциальным читателям книги — независимо от того, являются они поклонниками Ремизова или нет, — я бы порекомендовал ее как своеобразную хрестоматию по истории критики первой половины ХХ века (как русской, так и иностранной), представленной образчиками ее основных жанров: рецензиями, литературными портретами, эссе, фрагментами литературных обзоров, пародиями, наконец».
Говорит Сергей Федякин: «Да, [ново] почти все, что писали о Ремизове иностранцы. Это заслуга моего товарища по общему делу — Николая Мельникова. Кроме того, есть малодоступные работы авторов выдающихся — как, например, эссе „Бесовское подземелье” историка и филолога Николая Ульянова. Есть малодоступный отзыв Георгия Адамовича из послевоенных „Русских новостей”, есть малоизвестные отклики других эмигрантов. Воспоминания Владимира Вейдле даются по „Новому русскому слову”, а не „Новому журналу”. Здесь сам источник менее известен и мемуары менее „причесаны”, нежели в журнальной публикации. В сущности, много нового можно обнаружить в разделах с пародиями, с интервью, в разделе „Ремизов в дневниках и письмах современников”, в комментариях. Своеобразным украшением книги стали шаржи на Ремизова, извлеченные из периодики тех лет».
«Свое участие в революционном движении, аресте, ссылке сам Ремизов подавал как цепь странных случайностей. Как выяснили исследователи, ссылка была вполне „заслуженной”. Другая легенда, созданная Ремизовым, — это образ писателя „гонимого”, вечного неудачника и т. д. Но уже современники чувствовали, что многое в этом образе преувеличено. А когда читаешь некоторые страницы автобиографической книги „Подстриженными глазами”, не оставляет ощущение, что именно здесь и рождается авторская мифология. В то же время нельзя забывать, что писатель Ремизов без такого рода мифологии не мог бы существовать».
«Мир все еще держится, потому что живы один или два праведника» — композитор Владимир Мартынов. Текст: Мария Ганиянц. — «Москвич Mag», 2026, 27 марта <https://moskvichmag.ru>.
Говорит Владимир Мартынов: «Человечество не закончилось, но оно очень сильно изменилось. Мы переходим в другое эволюционное состояние; у человека сейчас нет запроса на фундаментальные культурные свершения».
«Когда мы говорим о конце времени композиторов, это не означает конец времени музыки. Музыкальная практика продолжается, как она была до появления композиторов. Ни великие цивилизации древности, ни современные традиционные культуры не нуждались в фигуре композитора. Достижения там нисколько не меньше, а может быть, даже больше: григорианика, арабские макамы (это традиционные модальные системы арабской музыки), буддийское пение — это все не композиторская музыка. Джаз и рок тоже не композиторские практики. Поверьте, у меня большой опыт игры в рок-группах. Кто такой композитор? Это тот, кто пишет текст, и этот текст потом исполняют музыканты или певцы. Этот текст, как строительные леса — во время работы над произведением он участвует, а потом убирается. Этого не надо бояться, вся великая музыка древних культур не композиторская».
«В конце 1970-х я ушел из пространства культуры в пространство церкви. Это была такая эмиграция, гораздо более глубокая, чем любая другая эмиграция. Люди меняют государства, но остаются внутри культуры. Вот моя ситуация оказалась глубже, потому что я ушел из пространства культуры в пространство церкви. Благодаря этому мне удалось посмотреть на культуру как бы извне. Когда я вернулся обратно в мир искусства, то ощутил себя совершенно иным человеком в культурном плане, нежели ощущал до того, как эмигрировал в церковь».
Мария Михновец. Слово «политика» в «Дневнике писателя» Ф. М. Достоевского. — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2026, № 1 (33).
«Любопытно, что еще в начале 1860-х годов в журнале братьев Достоевских „Время” сложилась некая смысловая оппозиция, связанная со словом „политика”: рубрика, посвященная событиями Российской империи, именовалась „Внутренние наши новости”, в то время как международные новостные обзоры публиковались в „Политическом обозрении”».
«Таким образом, словарная статья [в Толковом словаре В. И. Даля] не фиксирует связь слова „политика” исключительно со сферой межгосударственных отношений, но при этом очевидным образом демонстрирует, что в языке середины XIX века в его семантике преобладали негативные коннотации. В ходе исследования был рассмотрен 21 случай употребления слова „политика”, при этом анализ статьей „Дневника писателя” обнаруживает поразительную тождественность смыслового содержания слова „политика” тем определениям, которые дает в словаре Даль. Практически каждое употребление этой лексемы Достоевским связано с одним из значений, обозначенным составителем словаря. При этом в редчайших случаях слово „политика” не имеет нейтральной коннотации, но почти всегда несет в себе негативную окраску».
Музыка, пожирающая человека. Как Блок упивался крахом цивилизации. Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2026, 31 марта <https://snob.ru>.
Говорит Василий Молодяков: «Боюсь, это покажется „политически некорректным”, но для Блока „европейская цивилизация” и „цивилизация” были синонимами. Вряд ли он задумывался о судьбе древних цивилизаций, как Валерий Брюсов и Вячеслав Иванов. „Летящий в бездну Рим” для него неразрывно связан с современной европейской цивилизацией как этап в ее развитии».
«В современности он видел „две враждебные расы” — „монголы и Европа”: вспомним „Скифов”. „Монголы” — Азия в широком смысле, то, что не Европа. Это понимание идет от Владимира Соловьева, от стихотворения „Панмонголизм” (1894), из которого Блок взял эпиграф к „Скифам”, от „Краткой повести об антихристе”, включенной в „Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории” (1899 — 1900). Она оказала влияние на Блока, но еще большее на Брюсова и Андрея Белого».
«Да, он мог одним и тем же словом называть разные вещи, иногда объясняя это, а иногда не объясняя. Например, называя Катилину „римским большевиком”, он специально отметил, что имеет в виду „стихию большевизма, а не фракцию социал-демократической партии”. У Блока, особенно в поздней прозе, о которой мы говорим, многое дано в становлении, а не в устоявшихся формах».
«Романтический идеал позднего Блока — это апология „Я”, но не как гражданина-избирателя-налогоплательщика европейской псевдодемократии, а как „человека-артиста”, героя, творца и деятеля, которым движет „безумная прихоть певца” (слова Фета, которые Блок цитировал). Его романтический герой и есть „Я”, а не „мы”. Причем неважно, сколько этих „мы”: „двенадцать” или „сто пятьдесят миллионов”».
Елена Невзглядова. Зависть. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 3.
«Но Пушкин так сказал об этом феномене: „Зависть — сестра соревнования, следственно, из хорошего роду”. И это тоже верно».
Алексей Пурин. «Бесполезнее облаков». Книга Константина Липскерова — возвращение читателю подлинного поэта. — «Литературная газета», 2026, № 9, 4 марта; на сайте газеты — 6 марта <http://www.lgz.ru>.
«Долгожданное и, несомненно, значимое издание [Константин Липскеров. Выбор Максима Калинина. М., „Б.С.Г.-Пресс”, 2025]. Восстановление существенного звена русской поэзии, связывающего, например, поэтику Вячеслава Иванова с поэтикой Николая Заболоцкого периода „Лодейникова” и „Школы жуков” (<...> что прежде не приходило в голову: по прижизненным книгам Липскеров казался всего лишь одним из последователей М. Кузмина). Очевидный вклад в изучение истории сонета в России… Да просто возвращение читателю, если не открытие подлинного поэта, что не было вполне очевидным ранее: публикация его оригинальной лирики практически прекратилась в 1922 году, когда автору было тридцать три года, ровно „посредине странствия земного”».
«Вот что пишет составитель [Максим Калинин]: „В книгу вошли избранные стихотворения <…> из пяти прижизненных книг и трех неопубликованных авторских сборников, хранящихся в РГАЛИ. Отдельными циклами представлены сонеты и ‘восточные стихотворения’, взятые из всех собраний. Эти циклы озаглавлены названиями прижизненных книг: ‘День шестой: Сонеты’ и ‘Песок и розы’. Сборник ‘путевых заметок’ ‘Кочующий огонь’ приводится практически целиком с сохранением авторской композиции. Все остальные стихотворения составили цикл, названный по (неопубликованному. — А. П.) авторскому сборнику ‘Напрасней розы’. <…> около половины стихотворений публикуется в книге впервые по рукописям и машинописям…” (Мы не станем укорять составителя, основательно поработавшего в архивах, и издателей этого пионерского издания за его „ненаучность” и отсутствие комментария. Будем ждать научное издание, где прижизненное отделят от посмертного и все прокомментируют, — важно, что задел есть.)».
Михаил Ремизов. Миф о модерне. Консерватизм в его эпохе. — «Логос» (Философско-литературный журнал), том 35 (2025, № 6) <https://logosjournal.ru/archive>.
«Миф — не инструмент мысли, а силовое поле, в котором она разворачивается. Попадая в это силовое поле, мы не „используем” миф, а идем за ним. Инструмент (в том числе инструментальное понятие) определяется своей полезностью. Миф — своей неизбежностью. Без него просто не получается рассказывать некоторые истории».
«Так, без мифа о современности невозможно рассказать историю политических идеологий. Современность создает пространство, в котором они могут появиться, и представляет собой арену, на которой они сталкиваются. В этом столкновении каждая из идеологий стремится не только поразить противника, но и дать свою разметку пространства, в котором они соприкасаются, — свое истолкование эпохи модерна. Я попытаюсь предложить некий вариант ее консервативного истолкования, который представляется мне продуктивным для понимания и развития консерватизма как политического мировоззрения».
«Мифы о мировых эпохах стары как мир. И миф о модерне по всем признакам относится к их числу. Не так важно, что у Гесиода эпохи связаны нарративом упадка, а миф о модерне связан с нарративом прогресса. Ядро этого мифа — не в том, движемся мы вверх или вниз по лестнице, а в самом представлении о ступенях».
«Может показаться, что консерватизму незачем упорствовать в том, чтобы удержать современность в ее границах. Ведь это эпоха, которая, как было сказано в начале, не может не раздражать консерватора своим культом новизны и не может не удручать его запрограммированным дефицитом авторитета. Но консерватор — не тот человек, кто руководствуется принципом „хуже уже некуда”. Он знает, что худшее всегда возможно. И если современность предстает как история мира, разворачивающаяся между смертью Бога и смертью человека, то стоит ли торопить ее конец?»
Ирина Роднянская. О читательских событиях 2025 года. Часть II. — «Textura», 2026, 14 февраля <http://textura.club>.
«Для меня стала едва ли не главным обретением книга: Бочаров С. Г., О Пушкине. Сост. И. З. Сурат, подгот. текста И. З. Сурат, А. С. Бочаровой. — М., ИМЛИ РАН, 2025. — 656 с. Филологическая проза Сергея Георгиевича Бочарова (1929 — 2017), авторским девизом которого было: „Литературоведение как литература” — т. е. как жанр, при научной строгости близкий по внятности и выразительности к повествованию художественному, — остается для меня недосягаемым образцом и профессиональным ориентиром».
«Из области исторических изысканий горячо рекомендую труд, которым в „Новом мире” (2025, № 9) дебютировал журналист (филолог, но также историк по своим занятиям), проживающий в г. Александрове Владимирской области и работавший в архивах музея-заповедника „Александровская слобода”: Шуйский Андрей. Сын Грозного Иван. Жизнь и смерть. Документальное расследование. Сразу предупреждаю, что загадка смерти 27-летнего наследника престола (успевшего жениться за свою короткую жизнь) и степень виновности грозного отца в гибели сына останутся здесь не раскрытыми, хотя все современные версии развязки скрупулезно перечислены; автор считает, что ни к какому однозначному выводу и впредь прийти будет невозможно. Но картина правления Ивана IV в эти годы опричнины, привлечение взрослого сына к весьма специфическим государственным делам, нравы царского двора в напряженные годы поисков крамолы и череды казней — все это обогащается новыми красочными деталями и проливает дополнительный свет на итог царствования, закончившего кончиной государя через три года после смерти его сына».
Часть первую см.: «Textura», 2026, 7 февраля.
Ксения Румянцева. «Бесы» Ф. М. Достоевского в новой орфографии: что поменялось для читателя? (На материале первой части романа). — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2026, № 1 (33).
Среди прочего: «„Бесы” в новой орфографии отличаются большим количеством сносок — да и неудивительно, французского языка в романе достаточно. При этом в прижизненных изданиях сносок нет совсем. Степан Трофимович по-французски говорит, как парижанин, Варвара Петровна, Лиза и другие с легкостью вплетают в русскую речь французскую, во французскую русскую, понимают друг друга, не переспрашивают, не просят перевести. И такая же легкость ожидается и от читателя в XIX веке. Он скользит взглядом по тексту, иногда даже не отмечая, на каком языке написана фраза, для него это естественно („Сейчас видно, что высший свет!” — сказала бы Марья Тимофеевна Лебядкина), он не тратит на это дополнительных усилий, он просто читает и понимает. Поэтому у Достоевского сносок нет — они там не нужны. Сегодняшний читатель, как правило, не так тесно связан с французским языком. Поэтому при переиздании романа в новой орфографии в него добавили сноски — перевели французские выражения. Отдельный вопрос — насколько точен этот перевод, насколько полноценно он передает суть оригинального текста».
«Итак, сегодня мы не можем погрузиться в Достоевского, не можем внимательно выслушать монолог Степана Трофимовича. Мы вынуждены снова и снова отвлекаться от текста, обращаться к переводу, снова возвращаться туда, где оставили героя, снова погружаться, снова слушать — ровно до следующей сноски. Любое движение глаз означает переключение внимания и потерю концентрации. Как говорил английский драматург Ноэл Кауард, „наткнуться на сноску — все равно что спуститься вниз, чтобы ответить на дверной звонок во время занятия любовью” [Grafton, 1997]. И даже тот, кто хорошо знает французский язык и не нуждается в переводе, но читает Достоевского не по изданию XIX века и натыкается в тексте на сноски, пусть и игнорируя их, — не может избежать общей участи. Так как „игнорирование чего-то представляет собой активное действие, требующее работы мозга” [Хансен, 2021]».
Скорость лирики выше. О романах в таблетках, «родах» в Литературном институте и секретах писателя. Беседу вела Дарья Леднева. — «НГ Ex libris», 2026, 12 марта <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.
Говорит Михаил Попов: «Студенты [в Литературном институте] у меня разные. Представляете, какой бы был ужас, будь они все одинаковые. В основном это барышни. В самом начале были три парня, остался один. „Что-то девушки в почете, что-то пареньки в загоне”, если немного переиначить знаменитое стихотворение про физиков и лириков Бориса Слуцкого, написанное в самом конце 50-х годов прошлого века. А теперь так. И это главная отличительная черта времени нынешнего от тогдашнего. Литературное будущее моих семинаристок и семинаристов для меня в полнейшем тумане. Правда, начались изменения в союзном строительстве, я имею в виду Союз писателей. И к молодежи там особое внимание, если посмотреть на решения только что прошедшего 18-го съезда. Но как оно обернется, это особое внимание, кто знает».
«Считаю, в нашей культуре есть два самых страшных человека. Антон Чехов и Степан Разин. Оба против Божьего порядка. Чехов еще хуже дурного волжского бунтовщика. Хотя в руках его перо, а не сабля. Кстати, Екатерина II примерно в тех же словах высказывалась. Про Радищева, „он бунтовщик хуже Пугачева”. Так вот, Чехов хуже Радищева, а Разин хуже Пугачева, у того хоть мысль о царстве была. Чехов мне вообще кажется самым умным человеком в русской культуре. Когда я читаю о том, что они гуляют с Толстым, мне кажется, что Толстой мальчик, а Чехов при нем старший брат».
Н. Н. Смирнова. Чеховское «перестал читать стихи или романы» и «кризис воображения». — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2026. Том 8, № 1.
Среди прочего: «Характерно, что мастерство стиля Чехова, отмечаемое каждый раз в критике и философской мысли, снабжалось совершенно различными характеристиками. Лев Шестов подчеркивал уничтожающее всякую надежду видение писателя („В руках Чехова все умирало”), Шкловский — завершение определенной логики развития формы рассказа, М. О. Гершензон — изображение внешних проявлений жизни чувств и намеренное игнорирование глубинных душевных движений (в „закрытый аппарат человеческой души взор г. Чехова не проникает”».
Фильм на фарфоре. Памяти Дмитрия Бавильского. На вопросы отвечают Александр Чанцев, Кирилл Ямщиков, Ольга Балла, Александр Марков, Татьяна Набатникова. — «Textura», 2026, 20 февраля <http://textura.club>.
Говорит Александр Чанцев: «Дима был в литературе, в музыковедении (от его прорывной книги интервью с современными композиторами до эссе обо всех симфониях Шостаковича, постах о концертах), в современном искусстве (его последних годов посты про походы на выставки). Это был просто всплеск культуры, ее притяжение, впитывание с последующим щедрым делением со всеми. Такой маленький ядерный реактор. А его записи в „Живом журнале” о погоде вокруг его дома, мыслях в это время, подневные эти записи — проект сродни „Пассажам” Беньямина, который кто еще когда издаст и осмыслит. По сути, Дима был таким автономным отделом культуры».
«Дима любил ЖЖ, вел его до последних дней (и очень расстроился, когда на исходе 2025 года ЖЖ перевели в режим за деньги, регистрацию, просто так не написать. Это, думаю, тоже как-то сказалось. Он решил уйти из всех блогов. А даже в родительском доме в Челябинске-Чердачинске, какое общение у него было? В родном городе минимальное, кажется. И это тоже сказалось, кроме медицины-физики). Еще Чоран, общая любовь, он, кстати, называл себя русским Чораном, этого и интервью касалось, которое я у него для „Независимой газеты” очень давно брал. И новая классика, та музыка, что еще не забронзовела, не стала классикой обычной и живет авангардно и привольно. Которую Дима перестал слушать, перейдя на галереи. Почему? Вопрос для личной беседы. Той, которую все откладываешь, — навсегда, как оказывается. А так-то большинство бесед у нас были во время общих встреч. Нет, и тет-а-тет, когда, например, Лена Соловьева вызвала нас в Екатеринбург, в Белинку, мы жили в одном отеле, до библиотеки ходили пешком и болтали, то есть, конечно, слушал больше я. В этих разговорах — можно, видимо, это сказать — было много об общих знакомых, именах на слуху, кто раздружился, отошел с ссорой или нет. И это не о характерах отдельных или нравах общих, а о том, насколько он был глубоко и серьезно укоренен в делах литературных. А эта среда, что греха таить, шабаш пираний в кислоте».
Говорит Кирилл Ямщиков: «В моем понимании Дмитрий Бавильский — перво-наперво эссеист, вольный мыслитель, и тут, что греха таить, традиция вырисовывается серьезнейшая. Не беря в расчет французскую и английскую манеру, упомяну Иннокентия Анненского („Книга отражений”, 1906), Юлия Айхенвальда („Силуэты русских писателей”, 1906-1913), Акима Волынского („Борьба за идеализм”, 1900), Ивана Соллертинского. Перед нами гении разнообразия, их образы важны и приметны. Бескорыстие в служении Искусству — и, как демонстрирует мое нехитрое перечисление, Искусству самому разнообразному: музыке, архитектуре, поэзии, театру, прозе etc.».
Говорит Александр Марков: «Я ставлю Бавильского в сложный ряд. С одной стороны, это, конечно, классики метафизического реализма: Андрей Платонов (по интенсивности взгляда на вещь), отчасти Генри Миллер (по „био-графичности” текста, вписанности тела в культуру). С другой стороны, это мыслители-эссеисты вроде Вальтера Беньямина или Зигфрида Кракауэра — с их вниманием к поверхностным явлениям как к симптомам глубинных сдвигов бытия. Но есть и третья линия — его связь с „московским романтическим концептуализмом”, с Приговым и Рубинштейном, но без их иронии, с заменой ее на пафос искренности. Он как никто умеет работать с „большим временем” культуры, встраивая в него сиюминутное».
Аркадий Штейнберг. «Я работаю вовсе не для тех, кто не знает языка». Три вечера у Александра Кривомазова (1980—81 гг.). Запись вечеров — Александр Кривомазов. Оцифровка — Илья Симановский. Расшифровка, комментарии, вступление — Владислав Резвый, Илья Симановский. — «Волга», Саратов, 2026, № 1-2 <https://volga-magazine.ru>.
«Во второй половине 1970-х — начале 1980-х годов физик, фотограф и мемуарист Александр Николаевич Кривомазов (1947 — 2024) проводил на своей квартире литературные чтения. В воспоминаниях о поэте, переводчике и художнике Аркадии Акимовиче Штейнберге (1907—1984) он свидетельствует: „Несколько его <Штейнберга — В. Р., И. С.> вечеров записаны с хорошим качеством на наш катушечный магнитофон, который я приобрел с некоторым опозданием <…>». После каждого литературного квартирника Кривомазов просил выступавшего автора оставить датированный автограф. Эти автографы он затем подшивал в альбомы вместе с собственными фотографиями, сделанными на квартирниках. В альбомах Кривомазова зафиксировано пять выступлений Аркадия Штейнберга. От первых двух, прошедших 2 апреля и 24 декабря 1977 г., остались только три записанных автором в альбом стихотворения, свидетельствующих о том, что Штейнберг читал на вечерах как переводы, так и оригинальные стихи. От последующих трех вечеров, кроме автографов и фотографий, остались магнитофонные записи, сделанные хозяином квартиры. Фрагменты расшифровок этих фонограмм из личного архива Кривомазова, недавно оцифрованных И. Симановским, мы и представляем в настоящей публикации» (Владислав Резвый, Илья Симановский).
Среди прочего Штейнберг говорит: «Постепенно я понял, что стихи — настоящие стихи больших поэтов или вообще стихи, в которых есть поэзия, а не просто версификация, — перевести на другой язык вообще нельзя. Как нельзя одного человека перевести в другого человека — это просто физически невозможно. Стихи существуют только в том языке, в котором они созданы, потому что это — явление языка прежде всего. Так же как сам язык есть явление душевной жизни людей и народа. И они существуют только в том языке, в котором они написаны. То, что мы называем переводом, — это, конечно, не перевод. Перевести можно статью из газеты, перевести можно учебник, перевести можно... и то, насчет перевода прозы у меня тоже есть большие сомнения. Я прозой писать не умею, сам никогда не писал. Но я подозреваю, что перевести можно только сюжет, то есть информацию о содержании. А если это произведение прозы такого писателя, как, скажем, Бунин… Это перевести можно, но только можно перевести какую-то информацию, о чем он рассказывает. А магию слова бунинского — ее нельзя перевести, а что-то надо другое с этим сделать. А что же делать? И вот, оказывается, то, что мы называем художественным переводом или переводом стихов, — это не перевод. Вы можете только создать образ оригинала, а не сам оригинал. Точно так же, как если вы пишете в стихах о закате, или о реке, или о лесе, или о любви, — вы только даете образ этих вещей, вы в слове не можете непосредственно восстановить явление природы. Только образ. А образ оригинала можно создать...»
В. Г. Щукин. Глазами художника на рубеже веков. О рассказе А. П. Чехова «Дом с мезонином». — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2026. Том 8, № 1.
«Предлагаемая читателю статья является попыткой медленного прочтения „Дома с мезонином” с использованием метода „close reading”. Приступая к прочтению, мы заранее, на основе собственной интуиции предполагаем наличие многочисленных сигналов пришествия новой эпохи [модернизма] в тексте рассказа. Но это предположение нуждается в доказательствах».
Юрий Юдин. «Туманность Андромеды»: спиной к прошлому. Герои Ивана Ефремова политикой не интересуются. — «НГ Ex libris», 2026, 5 марта.
«Давайте посмотрим, каковы же, по Ефремову, возможности человечества через 12 с небольшим веков. Нормальный срок человеческой жизни здесь — 170 лет, хотя люди экстремальных профессий живут меньше — около 100. Но в любом случае смерть считается главным злом, и человечество лелеет мечту когда-нибудь ее вовсе отменить. Болезни почти побеждены. Биосфера неустанно очищается от „вредителей” (от вирусов до волчьих стай, от бацилл до барракуд, от комаров до сорняков). Люди „выявляют и уничтожают вредную нечисть прошлого, таинственным образом вновь и вновь появлявшуюся из глухих уголков планеты”. Но это Искоренение еще далеко от Одержания. „На новые средства истребления микроорганизмы, насекомые и грибки отвечали появлением новых, стойких к самым сильным химикалиям форм и штаммов”. Все это чем-то напоминает сталинский тезис об обострении классовой борьбы по мере приближения к социализму».
«Информационно-развлекательный паек в ТА тоже довольно скудный. Есть стереотелевидение — в основном для научно-образовательных целей. Дважды в сутки все собираются перед экранами послушать новости. Есть радиотелефоны, но не в личном пользовании. Вся радиосвязь — только узконаправленная. Это плод личной радиофобии Ивана Ефремова: „С тех пор как наши предки поняли вред радиоизлучений и ввели строгий режим, направленные лучевые передачи стали требовать значительно более сложных устройств, особенно для дальних переговоров. Кроме того, сильно сократилось число станций”».
«Я научила женщин говорить, но… как их замолчать заставить?»: как в Ахматовой сочетаются все женские архетипы. Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2026, 5 марта.
Говорит Валерий Шубинский: «Если поэт не владеет своим инструментарием так, как это нужно для его задач, о таком поэте и говорить не стоит. В случае Ахматовой этот инструментарий был, скажем так, несколько более традиционным, академическим, „классическим”, чем у большинства других первоклассных русских поэтов XX века. Однако она не перестает быть модернисткой: в ее поздних стихах при некоторой намеренной архаичности (а иногда, напротив, обескураживающей простоте) языка происходит сложнейшее взаимоналожение смыслов и образов. А классический стих с одной стороны отсылает к опыту прошлых веков с его торжественностью и высотой, с другой — обнажает свои неожиданные возможности. Иногда кажется, что поздняя Ахматова чуть-чуть на котурнах. Это раздражает многих, но в этом нет никакой неестественности. По крайней мере, меня это не раздражает».
«О страдательной природе ахматовской героини, о ней как о „музе плача” говорили с самого начала, и удивительным образом не обращали внимания на другие ее черты — ясность ума, стоическое достоинство, приятие жизни по ту сторону всех печалей. Лишь немногие критики об этом писали, например, Иероним Ясинский. Но, конечно, жизнь и век были такими, что было что оплакивать. И все-таки это не главное в Ахматовой. А вообще ее поэзия — это поэзия победы („холодное, чистое, легкое пламя победы моей над судьбой”), а не поражения. Поэзия силы, а не уныния».
Кирилл Ямщиков. И медью будь (Михаил Кузмин. Смерть Нерона. Пьеса. Подготовка текста, комментарии и послесловие Лады Пановой. СПб., «Издательство Ивана Лимбаха», 2025). — «Волга», Саратов, 2026, № 1-2.
«Судьба этой „пьесы в трех действиях и двадцати восьми картинах” типична для всякого большого высказывания, что случается между эпох и неминуемо проваливается в безвременье. „Смерть Нерона” была задумана Кузминым по следам похорон вождя русской революции, но обрела крылья только пять лет спустя. Во многих отношениях актуальная драма о писателе-эмигранте, становящемся героем (заложником?) им же написанного труда, чересчур заметно противопоставляла себя литературной погоде конца 1920-х годов и точно не могла оказаться на сцене».
«Неправдой при этом было бы сказать, что „Смерть Нерона” антонимична духу советской драматургии той поры. Близки в трагикомических очертаниях, гротеске — пускай и не всегда намеренно — „Самоубийца” (1928) Николая Эрдмана, „Хочу ребенка” (1926) Сергея Третьякова, „Заговор чувств” (1929) Юрия Олеши, „Квадратура круга” (1927) Валентина Катаева. Все они разглядывают человеческую психологию в непривычном для последней антураже „нового быта”, который, по выражению Николая Заболоцкого, „даруя милость, в тарелке держит осетра”».
Составитель Андрей Василевский