«Вопросы литературы», «Горький», «Звезда», «Знамя», «Кольцо А», «Коммерсантъ», «Литературная газета», «Лиterraтура», «Формаслов», «Prosodia», «Textura»
Евгений Абдуллаев. [А. Алёхин. Варенье из падалицы. М., «Эксмо», 2023] — «Вопросы литературы», 2026, № 1 <http://voplit.ru>.
«Почти друг за другом вышли три книги литературных дневников. Именно литературных — не „как я провел тот день”, а „о чем в тот день подумалось”. Впрочем, все три книги лишены разбивки на дни (одна — даже на годы). „Запасные книжки” Владимира Гандельсмана, „Фобия длинных слов” Марины Кудимовой и „Варенье из падалицы” Алексея Алёхина».
«Все авторы — поэты. Очень разные по своим эстетическим взглядам, стилистике, но относящиеся к одному поколению: рожденных в конце 1940-х — начале 1950-х. Последнее поколение, не просто сформировавшееся, но и вошедшее в период зрелости до повсеместного распространения социальных сетей. В которых литературный дневник из текста интимного (и лишь потенциально создаваемого „для других”) превратился в перформанс, рассчитанный на мгновенную реакцию читателей. Смысловая наполненность, концентрированность слова размывается, исчезает его самодостаточность — что пытаются компенсировать визуальным рядом, злобой дня, интерактивностью… Пожалуй, лишь „Фобия длинных слов” Кудимовой как-то связана с соцсетями: фрагменты ее, как сообщается в аннотации, „читались и живо обсуждались десятками тысяч пользователей”. Связь эта, однако, чисто внешняя, „техническая”: все записи написаны с той неспешной интонацией, которая больше свойственна „бумажному”, чем „сетевому” слову. Особенно это справедливо в отношении книги Алёхина, о которой и пойдет речь».
Дмитрий Аникин. Овидий: наука изгнанья. — «Вопросы литературы», 2026, № 1.
«Или Овидий придумывает себе ссылку, не особенно заботясь о правдоподобии причины и поводов? Пусть там историки гадают: заговор — не заговор, развратные стихи или развратные действия. Автор гонит сюжет, а читатели придумывают для него смыслы. Надо только нарочито затемнить начало истории — так, чтоб впервые показать героя уже собирающим вещи в дорогу. Пора, мой друг, пора! Поэту, говорившему от имени женщин, нетрудно заговорить от имени изгнанника. Сначала „Тристии”, потом — „Письма с Понта”…»
Денис Балин. Протокол повседневности — о книге Дмитрия Данилова. — «Prosodia» (Медиа о поэзии), 2026, на сайте — 23 февраля <https://prosodia.ru>.
«Тексты новой книги [«Imagine», М., 2025] датированы периодом с 2017 по 2024 год. Это стихи, фиксирующие состояние, которое можно описать как существование „после”: после утраты привычного ритма жизни, после разрушения представлений о предсказуемости будущего, после исчезновения ощущения, что происходящее поддается контролю и объяснению».
«Стихи часто разворачиваются как последовательное перечисление или развернутый рассказ, где композиционное напряжение накапливается постепенно. Автор редко пользуется традиционной для лирики моделью резкого поворота или эффектного финала, однако это не означает отсутствия кульминации как таковой. Напротив, в его текстах кульминационный момент чаще всего возникает за счет длительного интонационного давления и количественного накопления однородных элементов: действий, деталей, фраз, образов».
«Такой способ письма предполагает иной тип финала: смысловой акцент здесь не „выстреливает”, а как бы выдавливается всей предшествующей массой текста. Образный или концептуальный вывод оказывается подготовленным настолько последовательно, что воспринимается как логическое следствие происходящего».
Михаил Гундарин. Другое и другие. Эссе к вековому юбилею Юрия Трифонова. — «Кольцо А», № 192 (декабрь 2025) <http://soyuzpisateley.ru/ring-a.html>.
«Столетие Юрия Трифонова незамеченным не прошло. Но, кажется мне, прежде всего в литературных кругах. Поностальгировали и читатели старшего поколения. Про массового молодого читателя я уж лучше промолчу, но ведь и молодые прозаики искренне не понимают, чем так хорош Трифонов. Ну, то есть, признают, что классно сделано, подогнано одно к одному, идейно обосновано, но… Но что в нем есть такого, чего нет в современной прозе? Конечно, отличие прозы Трифонова от так называемой „современной прозы” примерно такое, на мой вкус, как хорошего коньяка от лимонада. Но метафора мало что объясняет. Проведем эксперимент. Взглянем через сегодняшнюю критическую оптику на одну из лучших повестей Трифонова „Другая жизнь”. (Постараюсь удержаться, что называется, в рамках, в преувеличения и пародию не скатываться — писать так, как писал бы про современную книгу)».
Наталья Иванова. Амбивалентная ностальгия. Булат Окуджава и Юрий Трифонов: рифмы жизни и творчества. — «Знамя», 2026, № 2 <http://znamlit.ru/index.html>.
«Можно сожалеть, что все-таки доставшийся Булату Окуджаве „глоток свободы”, перестройка и гласность, „вторая оттепель”, как ее иногда называют, не достался Трифонову, — и гадать, что бы он еще оставил, какую стратегию творческого поведения он, переживший зрелый и поздний сталинизм, оттепель и застой, выбрал бы. Булат Окуджава провел этот период жизни, активно участвуя в политической жизни общества, входя и учреждая — чего он ранее не делал — новые гражданские структуры, выйдя из КПСС. Допустимо ли предполагать? Трифонов любил такие предположения — например, достраивал в воображении жизнь Чехова, как если бы тот пережил революцию, Гражданскую, 1930-е, и потом войну, вплоть до 1943-го, мерз бы в эвакуации в Чистополе… Если бы знать. Но думаю, что новых гражданских структур Трифонов, при своей нерасположенности к гражданской активности, избегал бы — хотя безусловно всегда был сторонником демократических ценностей».
Константин Комаров. «Маяковский — вот это да…» Борис Рыжий и Владимир Маяковский. — «Знамя», 2026, № 2.
«Таким образом, общность Маяковского и Рыжего обретает еще и ментальное измерение: несмотря на то что один упирал на то, что он „по рожденью грузин”, а второй играл в „еврейство” — оба были до самых глубин русскими, соединяя в себе, в некотором роде, Ивана и Митю Карамазовых».
Леонид Костюков. «Надо отказаться от презрения к уму». Беседу вел Борис Кутенков. — «Лиterraтура», 2026, 3 февраля <http://literratura.org>.
«Критика, как мне кажется, это некоторый этап жизни, когда ты очень в теме, когда ты энергичен и так далее. Но с годами люди уходят из критики, потому что даже те, кто были альтруистами, становятся эгоистами. Свое как-то важнее, чем чье-то еще. Но с таким настроением сложно быть критиком».
«Я был не на первых ролях, сейчас я претендую на то, чтобы быть на первых. Но это относится только к поэзии, а не к критике и прозе. Проза для меня на данный момент практически невозможна. Почему? Потому что мне сейчас 66 лет, и существует понятие обратного отчета, сколько тебе осталось. Никто не знает, сколько осталось, но примерно люди прикидывают. Допустим, даже если предположить, что все эти годы ты будешь абсолютно сохранен и будешь писать не хуже, чем писал в тридцать пять. Но если мерить мое будущее в романах — это будет пять романов или три романа, а если в стихах — это будет пятьсот или тысяча стихотворений. А резкий переход быстро не делается. Идя от одного стихотворного текста к другому, я смогу сделать резкий переход, а если в романах — это будет в сто раз реже».
«Для меня самый главный поэт — Георгий Иванов».
Николай Крыщук. Тоска по биографии. Цветаева, Мандельштам, Винокур, Бродский. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 2, продолжение следует <http://zvezdaspb.ru>.
«Винокур пишет: „…речь идет о таком процессе, в динамике которого исторический предмет сам впервые становится. Это есть, следовательно, некоторого рода контекст, в котором ни один отдельный момент не может быть понят без связи с целым, и только в этом контексте как в едином целом может быть узрен самый предмет истории”. В этом смысле только и можно говорить, что личная жизнь в истории есть история личной жизни, поскольку в динамическом контексте истории личная жизнь становится. Говоря проще, история лепит биографию».
«С такими намерениями писал я книгу об Александре Блоке. С такими убеждениями пишу и эти заметки. Так в качестве персонажа, а вернее, собеседника и оппонента вошел в них Иосиф Бродский. На протяжении многих лет в своих публичных выступлениях, интервью, эссе он последовательно выражал не просто негативное отношение к биографии, но и ее полное отрицание. Он был уверен, что даже чрезвычайно насыщенная событиями биография поэта к литературе имеет отношение очень отдаленное. „Существуй подобная зависимость между судьбой и искусством на самом деле, литература ХХ века — русская во всяком случае — представляла бы собой иную картину”. Я представляю дело противоположным образом. Это касается и биографии самого Иосифа Бродского».
«Короче, вот убеждение Бродского: „Биография поэта — <…> это биография материала”. Или иначе: „…поэтика и есть содержание”. Иосиф Бродский слишком авторитетный человек в литературе, чтобы молча с ним не согласиться».
Литературные итоги 2025 года. Часть II. На вопросы отвечают Евгений Абдуллаев, Наталья Иванова, Данил Файзов, Александр Снегирев, Михаил Павловец, Денис Драгунский, Роман Сенчин, Стас Мокин. — «Формаслов», 2026, 15 февраля <https://formasloff.ru>.
Отвечает Евгений Абдуллаев: «Что ж, придется быть еще внимательнее: как бы какими-нибудь лингвистическими признаками не выразить ненароком суицидальных идей. А то — пишут тут всякие: „Дар напрасный, дар случайный, / Жизнь, зачем ты мне дана?..”».
Отвечает Наталья Иванова: «Поэзия. Назову всего три имени — из многих достойных. Мария Степанова. „Священная зима 20/21”. Книга стала для меня событием этого года, хотя в выходных данных обозначен 2021. Дмитрий Данилов. Imagine. Новый сборник Данилова подробно анализирует Ирина Роднянская в новомирской статье № 11, 2025, „Где стерегут нас ад и рай”, рекомендую читать как послесловие. Вячеслав Попов. Журнальные публикации 2025 года, которые сложились в моем восприятии в книгу»
Отвечает Роман Сенчин: «Многие, знаю, критически встретили издание романа Эдуарда Лимонова „Москва майская”. Да, далеко не самая лучшая лимоновская книга, но без нее его художественная автобиография была неполной».
Отвечает Денис Драгунский: «Что же касается главного события литературного года — то для меня таким событием стал роман екатеринбургской писательницы Людмилы Садовниковой „Мать-и-мачеха”. Давно не видел такой великолепной русской прозы — сильной, человечной, психологически достоверной — и, главное, глубоко народной и по сюжету, и по стилю. Вещь на уровне Астафьева или Шолохова (только не надо о загадках авторства „Тихого Дона” — речь идет о тексте, а не о детективной истории). Этот роман я прочитал в рукописи и очень надеюсь, что его все-таки напечатают — и эта публикация поднимет современную русскую литературу на новый уровень. Точнее говоря, вернет ее на прежний достойный уровень».
Первую часть опроса см.: «Формаслов», 2025, 15 декабря.
Александр Межиров. Поэма «Шоу-бизнес» (1974). Публикация и послесловие Зои Межировой. — «Знамя», 2026, № 2.
Поэма «Шоу-бизнес» была обнаружена в домашнем архиве Александра Межирова (1923, Москва — 2009, Нью-Йорк).
Незаконное явление. Интервью с Евгением Яблоковым о Михаиле Булгакове. Текст: Василий Гыдов. — «Горький», 2026, 27 января <https://gorky.media>.
Говорит доктор филологических наук Евгений Яблоков, подготовивший десятитомное собрание сочинений Михаила Булгакова: «Вообще, в этом плане интересно проследить за самооценками Булгакова. Вот его дневник 1923 г.: „Я, к сожалению, не герой”. Вот письмо 1932 г.: „Теперь уже всякую ночь я смотрю не вперед, а назад, потому что в будущем для себя я ничего не вижу. В прошлом же я совершил пять роковых ошибок”. А вот запись в дневнике его жены Елены Сергеевны 1938 г.: „…постоянный возврат к одной и той же теме — к загубленной жизни М. А. М. А. обвиняет во всем самого себя”. Взглянем также на целую галерею булгаковских героев, в образах которых присутствуют автобиографические черты. Это рассказчики „Записок на манжетах” и „Богемы”, доктор N в „Необыкновенных приключениях доктора” и доктор Алексей Турбин в романе „Белая гвардия”, Голубков в пьесе „Бег” и безымянный герой „Записок юного врача”, Сергей Поляков в рассказе „Морфий” и герой-рассказчик повести „Тайному другу”, Максудов в „Записках покойника” — ну и мастер, конечно. Между ними есть явное, хотя и несколько неожиданное сходство. — Чем же они похожи друг на друга? — Тем, что сами себе кажутся, да и со стороны выглядят слабыми, нерешительными, подвержены эскапизму, мечтают о покое. В „Белой гвардии” Алексей Турбин с самого начала назван „человеком-тряпкой”. Мастер говорит: „Меня сломали, мне скучно, я хочу в подвал”; и все помнят суждение о мастере, принадлежащее Левию Матвею (либо это переданное им мнение Иешуа): „Он не заслужил света, он заслужил покой”».
«Но при этом — каким кажется нам Булгаков по его произведениям? Какой „имидж” выстраивается из его биографии — биографии человека, у которого за всю жизнь вышла на родине одна „полноценная” (160 страниц) книжка, который пережил разгром 1929 г., затем разгром 1936 г., которого кормила, по существу, только возобновленная в 1932 г. во МХАТе пьеса „Дни Турбиных”? — Действительно, какой? — „Великолепное презренье” — впечатление не только Ахматовой, но и многих знавших Булгакова».
Михаил Павловец. «Наш долг — помогать избавляться от страхов». Беседу вел Борис Кутенков. — «Формаслов», 2026, 15 февраля.
«По моему ощущению (которое я стараюсь проверять в том числе и научными методами), в современной поэзии, помимо прочих, сосуществуют два — можно назвать их „направлениями”. Одно идет от заслуживающих внимания традиций советской поэзии, в том числе и авторской песни: достаточно традиционная просодия, внятность, стремление к формульности и афористичности, пуантам, так и просящимся в мемы; песенная склонность к рефренам (не случайно этот тип поэзии злые языки прозвали «интеллигентским шансоном» — но я против такого рода ярлыков). О такой поэзии в свое время писали, что она „ориентирована на сознательное (или неосознанное) воспроизведение канона, некогда бывшего актуальным, а теперь вошедшего в архив”. Однако этот канон по-прежнему актуален для людей, воспитанных на поэзии прошлого и позапрошлого века, людей глубоко образованных и много читающих, просто — не испытывающих потребности в достаточно радикальных, подчас экстремальных эстетических опытах, большого интереса к ним. Все-таки критерий „абсолютной новизны” — стиховой формы, проблематики, проявленности субъекта — далеко не для всех столь уж абсолютен, кому-то важнее узнавание привычного, того, что создает ощущение хотя бы глубинной устойчивости разворошенного миропорядка. Другой же тип поэзии — поэзии, которую можно назвать инновативной, поисковой, актуальной, миноритарной, — не так озабочен комфортом своего читателя. Она наследует тем поэтическим практикам, которые складывались в культурном андеграунде советского времени, а также в современной „мировой” поэзии, где поэт пребывает в читательском вакууме и адресуется предельно узкому кругу компетентных и заинтересованных „своих” читателей — посетителей его котельной / его семинара в университете».
«Так называемая „тривиальная” („массовая”, „сетевая”, „любительская”, „самодеятельная” и др.) поэзия в последнее время приобретает интерес не только подростков и молодежи, но и исследователей. Думаю, не случайно: она вряд ли имеет существенную художественную ценность, но безусловно социально значима — поскольку связана с современными практиками социальной коммуникации. Более того, я убежден: от стихотворений Солы Моновой или Эс Сои путь к поэзии Пушкина или Маяковского гораздо короче, чем путь к ним из полной алексии — нечтения. Взять на уроке „Меня тошнит от вас от всех…” Ах Астаховой, прочитать, сравнить — с „Нате” Маяковского, потом, может быть, с „у фонарного ночью столба…” Алексея Цветкова, найти общее, обсудить различия — особенно на уровне формы и мотивировки чувств говорящего в этих стихотворениях. Непременно обсудить, кто адресат поэзии таких авторов, как Ах Астахова, почему его/ее не задевают гневные филиппики кумира».
«„Повелитель мух” никакая не антиутопия». Как писатель Уильям Голдинг убил в себе романтика и вынес приговор цивилизации. Беседу вел Александр Юдин. — «Сноб», 2026, 12 февраля <https://snob.ru>.
Говорит Дмитрий Шамонов: «Известный факт, что „Повелитель мух” задумывался как полемика с романом Роберта Баллантайна „Коралловый остров” (написанном еще в XIX в.), где мальчики на необитаемом острове воспроизводят идеальную модель Британской империи».
«Он [Голдинг] показывает, как на самом деле формируется цивилизация, на чем держится жесткая иерархия, почему жертвы и насилие оказываются неизбежными и почему побеждает сильный. Это мрачная притча и сатира на человеческую природу. Не про то, каким мир может стать, а про то, каким он уже является — просто в этом мы не хотим себе признаваться».
«...Художественный мир выстроен как патриархальный — ровно такой, в каком вырос сам Голдинг. В британской культуре первой половины XX века существовало жесткое разделение полов: мальчики и девочки воспитывались и обучались раздельно, особенно в привилегированной среде. Девочек готовили к роли будущих „достойных жен” в специальных пансионах, а мальчики проходили через систему закрытых школ, интернатов и строгой дисциплины. Поэтому девочкам нет места на „острове Голдинга”».
Поэзия после стихов. Что нужно знать о Льве Рубинштейне и концептуализме. Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2026, 30 января <https://snob.ru>.
Говорит Валерий Шубинский: «Пригов и Рубинштейн — соратники, но и полюса. Пригов своего главного периода остается поэтом в традиционном смысле слова, но выдает себя (как и Олейников) за пародиста и юмориста. Условно говоря, это Баратынский, притворяющийся Мятлевым. А Рубинштейн отрицает само понятие стихотворения и вообще авторского „текста”, он радикален и в то же время метафизичен. Пригов тоже метафизичен, но иначе, у него выход на метафизику через рефлексию чужого сознания и речи, а у Рубинштейна — через речь, ставшую как бы ничейной, и через смысловые провалы в ней».
«Концептуализм не мог „победить”, потому что в культуре ничто никогда окончательно не побеждает. И Пригов с Рубинштейном совершенно определенно не ставили перед собой такой цели, они понимали, что возможны разные пути. Концептуализм заставил задуматься о том, что такое поэтическая речь, что такое персона автора, что такое субъектность — в этом и заключается его победа, а не в том, что всякое другое искусство умрет».
Артем Пудов. Контраст как основа. Драматургия в литературных журналах 2022 — 2025 годов. — «Знамя», 2026, № 2.
Среди прочего — о трех пьесах, опубликованных в «Новом мире»: «Господин Кто Угодно. Рассуждения о богах и вакханках» Юрия Буйды (2025, № 4), «Стоики» Дмитрия Данилова (2024, № 6), «Сад „Аквариум”» Родиона Белецкого (2024, № 12).
Ирина Роднянская. О читательских событиях 2025 года. — «Textura», 2026, 7 февраля <http://textura.club>.
Среди прочего: «Подхватываю новое у всегда отслеживаемых мною имен. В нынешнем [2025] году это „документальная повесть” Олега Ермакова „Позывной для странника” в № 6 „Нового мира” об одиноком вторжении в среднерусскую глубь — на Валдайскую возвышенность, откуда стекают три великие наши реки. Особая черта О. Ермакова как рассказчика от первого лица — способность завораживать свободой ассоциаций и мнимыми отступлениями от темы: куда ни перебросит нас его прихоть — все к месту и в лад. Здесь посреди ландшафтного и исторического упора вдруг возникает красноречивая хвала Н. А. Римскому-Корсакову. Я, читатель, торжествую, ведь столь же и мною любим этот композитор, с неоправданной чрезмерностью оттесненный мировым именем Петра Ильича Чайковского. Спасибо за него создателю афганских рассказов, „Знака зверя” и воссоздателю в слове родной Смоленщины».
Павел Рыжков. Хармс в Курске. Ссылка. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 2.
«21 марта 1932 года Даниил Хармс „во внесудебном порядке” за сочинение детских стихов (ведь никаких иных его поступков следствие не изучало) получил… три года концлагеря. Отец, Иван Павлович, старый политкаторжанин, вымолил смягчение: на оборотной стороне приговора „вредителю” речь идет уже всего-навсего о „минус 12” крупных городах для проживания. Курское заточение Даниила Хармса длилось с июля по октябрь 1932 года».
«Сам Хармс в записной книжке вскоре покаянно записывал: „Не умел ценить Петербург”. Насколько было тяжело петербуржцу, до 1918 года столичному жителю, оказаться в курской глуши, говорит хотя бы такое обстоятельство. В Курске Хармс если и покидал комнату в доме на Первышевской улице, то чаще всего ходил на соседнюю Почтовую, где находилась, что неудивительно, местная почта. И ни разу в его дневниках не встречается упоминания, что хоть кого-либо из служащих конторы заинтересовали имена на конвертах, которые он получал или отсылал в Ленинград или Москву. А ведь среди адресатов странного ссыльного были Борис Житков, Николай Заболоцкий, Николай Олейников, Евгений Шварц и даже Максим Горький! Или один из авторов «Республики ШКИД» Л. Пантелеев — Алексей Иванович Еремеев, в письме к которому от 23 июля 1932 года ссыльный изливает душу: „Курск — очень неприятный город. Я предпочитаю ДПЗ. Тут у всех местных жителей я слыву за идиота. На улице мне обязательно говорят что-нибудь вдогонку. Поэтому я почти все время сижу у себя в комнате…”»
Сегодня царит недочеловеческое. Александр Мелихов: «Стараюсь сделать свой интеллект слугой страсти». Беседу вела Татьяна Нужная. — «Литературная газета», 2026, № 6, 9 февраля; на сайте газеты — 11 февраля <http://www.lgz.ru>.
Говорит Александр Мелихов: «В классическом „петербургском тексте”, мне кажется, ощущался столичный статус Петербурга: „Люблю, военная столица, твоей твердыни дым и гром”. Сегодня этого нет, а потому в петербургской прозе, мне кажется, меньше суетности. Хотя, возможно, это самообольщение. Но вот Петербург как поэтическая или мрачная декорация явственно присутствует у Сергея Арно, у Елены Колиной, у Михаила Кураева, у Арины Обух, у Валерия Попова, да и сам я отнюдь не пренебрегаю этим приемом. Стоит написать слова „Литейный” или „Васильевский”, и на страницу сразу упадет отблеск какой-то поэзии, которой пропитан наш город».
«Мне кажется, стремление к сверхчеловеческому осталось в романтическом прошлом. Сегодня царит недочеловеческое — культ материального, который я бы назвал рабством у материи».
Игорь Смирнов. Захлебнувшаяся трансгрессия. Крах «вечного возвращения» в прозе Константина Вагинова. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 2.
«Местом рождения нонконформистской литературы 1950—1960-х годов в Ленинграде стал тот предел, к которому — по уразумению авангарда-2 в его обэриутском исполнении — подошло и на котором прекратилось „вечное возвращение” высокой культуры. „Пушкинский дом” (1964 — 1971) Андрея Битова начинается там, где Вагинов терминирует в „Козлиной песни” ницшевский круговорот. Дед Левы Одоевцева, главного героя „Пушкинского дома”, формулирует основоположную идею романа: „…вы считаете, что семнадцатый год разрушил, разорил прежнюю культуру, а он <…> законсервировал ее и сохранил. Важен обрыв, а не разрушение. <…> …продолжения не будет. Все перевернулось, а Россия осталась заповедной страной”. Дальнейшее развитие духовной культуры для Битова, как и для Вагинова, застопорилось. „Пушкинский дом” содержит в себе несколько сигналов, долженствующих указать на интертекстуальную зависимость этого повествования от „Козлиной песни”».
Екатерина Цимбаева. За кулисами литературного текста. «Во вкусе умной старины». — «Вопросы литературы», 2026, № 1.
«В предыдущей статье предлагаемого цикла рассматривались вопросы, связанные со столь обычной в художественной литературе ситуацией дороги. В данной работе описываются некоторые из бесчисленных проблем, обусловленных самим фактом жизни в домах середины XVIII — начала XX века, но не упоминавшихся писателями указанного периода как слишком привычные для их современников. Можно даже признать, что дорожная тема на страницах произведений встречается чаще, чем домашняя. Только в исторических романах или в описаниях непривычного читателям-современникам жилища (бедных лачуг, роскошных дворцов или пещер разбойников) авторы уделяли внимание собственно повседневному быту персонажей. Знакомый же большинству быт был им малозаметен. Лишь немногие писатели, как Пушкин или Джейн Остин, умели заметить значительное в общепринятых мелочах. Однако, сознаваемые или нет, различные стороны домашнего быта, включая просто предметы мебели, обои и свет, нередко прямо влияли на жизнь, здоровье и смерть персонажей».
«Нынешнее впечатление о сохранившихся особняках, превращенных в музеи, не отражает реальность прошлого. Толстые, прочные стены и высокие, просторные помещения с элегантной меблировкой привлекательны только на вид. Прежде всего жилье было сырым. Английские дома обогревались, но не протапливались, воздух был теплым только у камина. В спальнях камин зажигали только перед сном и утром перед вставанием: возня горничной у камина в восемь часов утра будит персонажей половины английских романов XIX века, но без этого подниматься с кровати было бы мучительно. Во французских домах камины зажигали совсем редко из экономии. Д. Фонвизин был потрясен, застав французскую маркизу за обедом с сыном и горничной на кухне...»
«В России топили хорошо, но только при хозяевах; редкие семьи безвыездно жили в усадьбе, не уезжая надолго в гости, на сезон в город и т. д. (и, соответственно, из города в деревню); обычно дом пустовал по полгода или вообще годами. Так, семья, приехавшая из Парижа в русскую деревню на самое короткое время в „Вишневом саде”, должна была найти его отсыревшим и пропахшим плесенью. Заботливый Фирс рад был бы постоянно топить дом, но средств на это не имел; Варя из экономии, конечно, не топила пустующие комнаты. <...> Дрова или уголь экономили, отапливая комнаты в меру их использования. Обитатели дома весь день совместно переходили из комнаты в комнату (гостиную, столовую, даже гардеробную). Особенно характерно это было для Англии, что и отражено во многих английских художественных текстах. Хозяин дома мог позволить себе уединиться в кабинете или библиотеке, но чаще и он проводил время с семьей. Не возбранялось сидеть в одиночестве, но в нетопленом помещении, поэтому комнаты выстуживались и отсыревали».
«Была еще одна причина сырости. Свечи, керосин и особенно газ выделяли водяной пар как продукт горения. Испуская теплоту, они нагревали помещение, но не высушивали. Сырость текла по стенам равно императорских дворцов (они-то как раз очень редко посещались владельцами) и бедных домишек, обитателям которых не хватало средств на топливо, покрывала их грибком и плесенью, нередко замерзая зимой до инея (даже в роскошном Версале!)».
Сергей Чередниченко. Нарцисс на грядке. Вышел роман «Поминки» Романа Сенчина. — «Коммерсантъ», 2026, № 28, 18 февраля; на сайте газеты — 17 февраля <http://www.kommersant.ru>.
Среди прочего: «Родители Сенчина в книге получились по-человечески теплые и положительные. Однако в романе по-настоящему глубоко обозначен только один драматический эпизод. Неожиданно оказывается, что отец Валерий тоже был писателем — сочинял эпизодически, но почти всю жизнь, немного печатался в кызыльских альманахах, тяжело переживал отказы из столичных журналов. Сенчин не цитирует ни строчки из отцовских текстов, вообще пишет о них с едва скрываемым пренебрежением („так и не дочитал — не осилил”). Тем печальнее, что magnum opus отца „Урянхай” забыт сыном в квартире бывшей жены. Надо отдать должное мужеству Сенчина за честные муки совести, за разоблачительный рассказ о писательской ревности, которая, будучи непроговоренной, замалчиваемой, связывала их с отцом долгие годы. Но это нравственное, а не эстетическое достоинство».
Составитель Андрей Василевский