«Волга», «Вопросы литературы», «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Литературная газета», «Литературоведческий журнал», «Лиterraтура», «Москва», «НГ Ex libris», «Новый филологический вестник», «Проблемы исторической поэтики», «Сибирские огни», «Урал», «Textura»
Дмитрий Аникин. Крылов. Урок баснописцам. — «Москва», 2026, № 1 <http://moskvam.ru>.
«Как по-разному играли в карты русские поэты! Пушкин и Вяземский проигрывали кому попало, Некрасов проигрывал нужным людям, обдирая как липку ненужных, а Крылов только и делал, что выигрывал, причем по-крупному. Он играл „наверное”, то есть был профессиональным игроком, каталой».
«Блаженные времена: за свои басни Крылов получал от книгопродавцев столько денег, что куда там романистам. Поэзия кормила даже лучше крапленой колоды. А в случае Крылова еще и с меньшим риском».
«Выражение „писатель-библиотекарь” в первую очередь вызывает ассоциацию — Борхес. Но наш Крылов прослужил библиотекарем больше тридцати лет, и эта должность была для него не только синекурой. Он любил книги, он понимал и честно исполнял свое дело».
Андрей Арьев. Памяти Акакия Акакиевича. (Поиски антигероя.) — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 1 <http://zvezdaspb.ru>.
«Одним из первых в данной ему среде обитания Гоголь разглядел „маленького человека”. Загадка в том, что с течением времени вместо объекта сочувственного понимания, каким он стал мыслиться в отечественных сочинениях, этот „маленький человек”, „ничей брат” — возьмем образ из ленинградской прозы 1960-х — превращается в личность с немереными никаким его социальным положением амбициями. А затем в субъект, осознающий себя центром попорченной вселенной, „антигероем” „Записок из подполья”, стоящим в ужасную для него минуту со „сложенными à la Napoléon руками”. Этот антигерой окружен многообещающим подлеском из тургеневских „лишних людей”. Сложность в том, что и у Тургенева, и у Достоевского их герои не были завершающей инкарнацией. Они много в кого воплотились в следующем веке». А дальше — большая статья о ленинградских прозаиках ХХ века.
М. Н. Волвенкин. Гимнастика в «Анне Карениной» Л. Н. Толстого и «Бесах» Ф. М. Достоевского: тело, движение, упражнение. — «Проблемы исторической поэтики» (Научный журнал ПетрГУ), Петрозаводск, 2025, том 23, № 4 <https://poetica.pro>.
«...Достоевский наделяет Кириллова таким гимнастическим атрибутом, как мяч. Нужно отметить, что он совершенно не типичен для самых распространенных гимнастических систем XIX в.: французской (военной, „практической”), немецкой (педагогической) и шведской (врачебной). Этот предмет не только объединяет рассматриваемые нами эпизоды, но благодаря ему открывается ретроспектива: упражнения вошли в жизнь героя во время его пребывания за границей. Однако гимнаст с мячом — совершенно нетипичный образ для XIX в.».
«Заметим, что упражнения с гирями (хотя и не только с ними) дают результат, что отражается в теле Левина. Например, на обеде у Облонского он демонстрирует гостям свой бицепс...»
Владимир Гандельсман. Выемки и выкладки. — «Дружба народов», 2026, № 1 <http://дружбанародов.com>.
«Я бы катапультировался. Но некуда. Всюду люди».
Дмитрий Данилов. «Люди трагически мало живут». Беседуем с известным поэтом, прозаиком, драматургом. Беседу вела Ирина Крупина. — «Литературная газета», 2026, № 1-2, 14 января; на сайте газеты — 19 января <http://www.lgz.ru>.
«Я веду драматургический курс уже довольно много лет, и я всегда говорю, что если вы напишете пьесу и не нарушите ни одного из драматургических правил, то у вас ничего интересного не получится. Будет просто аккуратная, ремесленная пьеса. Как Михаил Угаров иронически говорил: „Хорошо написанная пьеса”. Надо нарушать осознанно, зная, что ты нарушаешь и на что ты идешь, и понимать, что, если ты заходишь в зону совсем тяжелых нарушений, есть большая вероятность, что люди это не примут. Надо с этим жить».
«Литературные люди — депрессивные, театральные — маниакальные».
«Знаете, глубочайший абсурд мне видится в том, что люди трагически мало живут. Мы живем очень мало. Мы только-только начинаем что-то понимать — даже не понимать, а только намек на будущее понимание появляется. А нам помирать уже пора. Это создает удивительный абсурд. Когда от человека требуют определиться со своим жизненным путем в восемнадцать, двадцать лет. Мне пятьдесят шесть лет, и я понимаю, что сейчас мне пришло время осторожно задумываться о том, где бы я хотел учиться. Еще даже не учиться, но подумать об этом. А подпускать человека к какой-то серьезной работе раньше ста — ста пятидесяти лет вообще нельзя. Мы не успеваем накопить опыт, не успеваем накопить понимание. Только мы чуть-чуть начинаем понимать, а у нас уже мозги не соображают ничего, тело разрушается, мы уже бессильные, болеем дикими болезнями и потом умираем. Мы умираем, когда жизнь только начинается. Вот в чем один из главных абсурдов человеческой жизни. Абсурд не связан с политикой, с какими-то внешними вещами, а он в том, как наша жизнь устроена».
«Я верующий человек. Я понимаю, что мы живем в испорченном мире. В испорченном вследствие грехопадения. Отсюда вся смерть наша. Человек вообще не был задуман про смерть, он был задуман про бессмертие. Что-то пошло не так, и мир испортился, к сожалению».
Геннадий Евграфов. Чтение должно быть беспорядочным и огромным… Из неизданной книги. — «Знамя», 2026, № 1 <http://znamlit.ru/index.html>.
«Я уже писал, что в течение многих лет мне доводилось беседовать с Давидом Самойловым на самые разные темы. И довольно часто и много мы говорили о книгах, о культуре чтения и о влиянии прочитанного на самих писателей. Что-то я записывал, что-то нет, публикую, что осталось в дневниках. Набросаю несколько штрихов к портрету времени, когда велись эти разговоры. А велись они на переломе восьмидесятых, когда существовало такое понятие, как книжный бум, исчезнувшее вместе со страной „развитого социализма” в декабре 1991 года. Книги, вернее, хорошие книги, были таким же дефицитом, как икра или колбаса» (Г. Евграфов).
«Д. С.: Я не могу назвать себя библиофилом или библиоманом, потому что никогда книги не были моей такой уж одержимой страстью, и я никогда не приобретал книги просто так, для коллекционирования. Я всегда покупал их для чтения».
«Внешнее оформление книг для меня лично, в том числе и авторских, никогда не играло большой роли. Я никогда не видел оформления до выхода в свет большинства моих книг, и всегда это было такой некой неожиданностью — какой она будет».
«Я считаю, что чтение должно быть беспорядочным и огромным, и тогда оно складывается в систему».
И. А. Есаулов. О многомерности Акакия Акакиевича, или Почему в русской литературе нет образа «маленького человека». — «Проблемы исторической поэтики» (Научный журнал ПетрГУ), Петрозаводск, 2025, том 23, № 4.
«Но если в повести Гоголя персонажу в конце концов удалось-таки поймать за воротник то „значительное лицо”, которое его так сильно обидело, то со странной репутацией „маленького человека” (которую он приобрел в нашем филологическом цехе), дело обстоит куда более печально. Полагаю, что пришло время освободить, наконец, Акакия Акакиевича от этой этикетки (или, лучше сказать, клейма)».
«Так что мы имеем все основания подчеркнуть: если „маленькому человеку” полагается „репрезентировать” жизнь определенного слоя общества, то гоголевский персонаж замечателен ровно противоположным: он резко выделяется из общего ряда как в своей земной жизни, так и в посмертном существовании».
«Вот только какой именно житийной традиции наследует в данном случае Гоголь? По-видимому, речь идет о традиции юродства, которой наследует и другой известный переписчик (и опять отнюдь не „маленький человек”) — князь Мышкин».
Александр Жолковский. «Только этого мало» и другие филологические виньетки. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 1.
«Вот уже скоро семь десятков лет, как я восхищаюсь стихотворением Мандельштама, написанным в марте того же 1931 года, — на мой взгляд, одним из его лучших, в котором я, строго говоря, не понимаю ничего, хотя вроде бы понимаю каждое слово ...»
К. А. Жулькова. «Он вспомнил домик в переулке пестром»: образ дома в лирике В. В. Набокова. — «Литературоведческий журнал» (ИНИОН РАН), 2025, № 3 (69) <https://litzhur.ru>.
«О желанном возвращении — одном из многочисленных лирических и прозаических попыток дотянуться до родного дома — свидетельствует и напечатанное в газете „Руль” стихотворение „Билет” (1927), в котором лирический герой Набокова с мешающим волнением рассказывает о напечатанном для него на немецкой фабрике вожделенном билете на родину. Откликом на это стихотворение стала опубликованная в газете „Правда” отповедь Демьяна Бедного, чей фельетон назывался „Билет на тот свет” (1927) и содержал такие строфы:
С чего бы, а, у вас такие мысли?
Вас Чемберлен взбодрил иль Чжан Цзолин?
За рубежом советским кисли, кисли,
И вдруг в Москву! Домой! Прощай, Берлин!
<…>
Что ж? Вы вольны в Берлине «фантазирен»,
Но, чтоб разжать советские тиски,
Вам — и тебе, поэтик бедный, Сирин! —
Придется ждать до гробовой доски!
Особенное внимание обращает на себя строка: „И вдруг в Москву! Домой! Прощай, Берлин!”. Демьян Бедный, несомненно, ошибся: в Москву автор „Билета” точно не собирался. Ни одного стихотворения о Москве у Набокова предсказуемо не было и быть не могло, так как никогда он Москву не посещал, считал провинцией и как город желанного возвращения не рассматривал».
С. А. Кибальник. Повесть А. П. Чехова «Дуэль» как гибридный гипертекст. — «Проблемы исторической поэтики» (Научный журнал ПетрГУ), Петрозаводск, 2025, том 23, № 4.
«Перенеся действие повести в иную, более демократическую социальную среду, Чехов как бы продолжает ее на свой лад, начав сразу со второго тома „Анны Карениной”. При этом в „Дуэли” сбывается первое и едва не сбывается второе предчувствие Каренина: Надежда Федоровна и в самом деле вступает „в новую связь”, а Лаевский едва не „бросает” ее».
«Таким образом, повесть Чехова представляет собой как бы гибридный гипертекст сразу двух в свою очередь связанных между собой произведений. При этом значение „Анны Карениной” для „Дуэли” ничуть не меньше, чем значение „Мадам Бовари”».
Леонид Костюков. «Поэт должен уметь держать удар». Беседу вел Борис Кутенков. — «Textura», 2026, 9 января <http://textura.club>.
«Георгий Адамович близок мне тем, что он смог оторвать свое представление о себе как о поэте от своей эссеистики».
«Что мне важно у Адамовича — его мысль о целительности поэзии. В одном эссе он пишет о том, что произносит строку Лермонтова „По небу полуночи ангел летел”, и она спасает его от отчаяния; даже больше — полстроки, „по небу полуночи”. Эта мысль — что поэзия может быть целительной — для меня идет от Адамовича, я в нее долго не верил. А сейчас поверил».
«Допустим, мы представим человека, который истребил в себе лирическое „я”. Не как Заболоцкий или Тютчев, фокус внимания которых смещается с них на мир, но это все равно их взгляд, их эмоции. Возьмем Пригова — он ближе всего к ответу на этот вопрос. Пригов сделал некоего гомункула и передоверил ему свои стихи. Этот гомункул имеет какие-то черты, но он неживой. Нежить в отрыве от тебя; может быть так, что ты мистер Хайд, а нежить твоя — доктор Джекил, или наоборот. Некоторая расщелина между этими людьми пропилена до конца. Я думаю, что с помощью гомункула не вывести поэзию на высокий уровень, иначе бы это за тысячу лет кто-то сделал. Она идет до некоторого уровня Пригова — и дальше она не идет. Потому что ты грешишь собой — и дышишь собой, и грешишь тем, чем дышишь».
Т. Н. Красавченко. Лермонтов versus Пушкин: полемика о литературном каноне в среде русской эмиграции первой волны. — «Литературоведческий журнал» (ИНИОН РАН), 2025, № 3 (69).
«100-летие со дня гибели Пушкина — „день памяти” поэта, своего рода „пасхальное событие” — отмечалось в 1937 г. по всему миру во всех центрах русской эмиграции в 42 странах — в 231 городе, и прежде всего в Париже, где еще в 1935 г. был создан юбилейный Пушкинский комитет, объединивший деятельность 166 комитетов по всему миру. <...> Однако во втором выпуске эмигрантско-молодежного альманаха „Круг”, вышедшем в этот юбилейный пушкинский год, Владислав Ходасевич, поэт и главный критик парижской газеты „Возрождение”, к своему изумлению, не нашел не только ни одной статьи о Пушкине, но даже упоминания о нем. И это объяснялось не враждебностью или эпатажем: Пушкина „просто забыли”, он был „вне сознания” целого круга молодых русских литераторов. В рецензии „Книги и люди. ‘Круг’, кн. 2-я” (Возрождение. 1937. 12 ноября) Ходасевич назвал такое „отпадение от Пушкина” путем к катастрофе — „выпадению из искусства: в хаос, в небытие, в тартарары”. Это суждение Ходасевича звучит как почти итоговое в его полемике с поэтом и критиком Георгием Адамовичем, которая длилась более десяти лет <...>».
«Ходасевич жаждал цельности, гармонии и был ориентирован на Пушкина, на традицию. Нечто аналогичное можно найти в творчестве, скажем, неоклассициста Т. С. Элиота, т. е. Ходасевич существовал в системе координат европейского модернизма. Адамович — это уже иной тип творческой личности. Он сознавал, что живет в лишенном цельности мире, но не сопротивлялся его „дробности”. По крайней мере, в своей специфической критике, учитывая ее волатильность, он даже культивировал эту „дробность”».
«Об Адамовиче ничего нельзя сказать определенно; и, возможно, вот суть его взгляда на мир, изложенного им в 1930 г. в „Комментариях” (Числа. № 2/3): „Бог не создал мира, не хотел создавать его. Мир ‘вырвался’ к бытию помимо его воли, из его полноты, рискнул пожить за свой страх, на авось, на будь что будет. И вот выясняется, что ровно ничего не ‘будет’. Смерть непобедима, несчастья и страдания неустранимы, их будет все больше и больше на ‘пути прогресса’, потому что пути нет, прогресса нет и всякое ‘вперед’ есть только дальнейший прыжок в пустоту, без малейшей надежды на что-то опереться, чего-либо достичь”. В свое время Г. Федотов уловил, что Адамович „усвоил гностический миф <...>”».
Виктор Куллэ. Продолжение времени: Евгению Рейну — 90! — «Литературная газета», 2025, № 51, 24 декабря; на сайте газеты — 29 декабря.
Среди прочего: «Знаменитое высказывание Бродского, неоднократно именовавшего Рейна своим „единственным учителем”, похоже, сыграло в судьбе Евгения Борисовича злую шутку: на него обрушивались чиновничьи кары, предназначенные раздражающему, но уже недоступному ученику. А когда слава Бродского взлетела на недосягаемую высоту, литкритика отвела Рейну почтенную, но анахроничную роль эдакого Жуковского при Пушкине. Надо сказать, что единственным из прежнего „волшебного хора”, кто прореагировал на феерический взлет младшего товарища без зависти, с истинным благородством, был Евгений Борисович. Полагаю, причина кроется не только в рыцарском отношении Рейна к поэзии, но и в простых законах любви. Касательно пресловутого „учительства”: Евгений Борисович, когда об этом заходит речь, отмахивается, поясняя, что, будучи на несколько лет старше, просто рекомендовал начинающему стихотворцу к прочтению некоторые книги (что в условиях советского информационного голода немаловажно) и дал пару практических советов».
Александр Марков, Оксана Штайн. Полимерный век: химический синтез 1980 — 1990-х. — «Волга», Саратов, 2025, № 11-12 <https://volga-magazine.ru>.
«Понятие „Бронзовый век” может быть правильным и уместным, но его ареал строго ограничен. Оно применимо к тем явлениям, что работали с переплавкой классического наследия, создавая новые, но монолитные и веско-материальные формы. В литературе — это роман-лабиринт „Пушкинский дом” Андрея Битова или поэма-антимистерия „Москва — Петушки” Венедикта Ерофеева. Здесь плоть текста — переосмысленная, но узнаваемая плоть классической традиции Золотого и Серебряного века, словно отлитая в бронзе — тяжеловесная, с осязаемой патиной мифа и вечной темой. В живописи — это, например, метафизика Дмитрия Краснопевцева или медитативность Ильи Табенкина. Их натюрморты и сцены — не сиюминутные впечатления, а застывшие, вневременные артефакты. У них есть та самая бронзовая фактура — холодный блеск загадки и матовость утраченного, но вечного смысла».
«Однако „бронза” бессильна там, где искусство не отливают, а собирают, не чеканят, а синтезируют. Культовые герои времени творили из лома, шума, пленки и нервных импульсов. Их мир был не литым, а склеенным, спаянным, синтезированным. Его имя — Полимерный Век. Это не просто удачная метафора, а ключ к пониманию самой сути явления. Полимер — длинная цепь, где звенья, мономеры, соединяются в нечто новое, обладающее иными свойствами. Такова была культура этих лет: она собиралась из обломков идеологии, осколков мировой культуры, языков разных искусств и технических знаний в причудливые, прочные и в то же время хрупкие конструкции».
«Полимерный Век не закончился с приходом нулевых. Он распался, как распадается полимерная цепь, но его мономеры вошли в состав новой культурной материи. „Брат” — Данила Багров — стал мифом. Песни Цоя и Летова звучат в наушниках первокурсников. Эстетика „Поп-механики” просвечивает в современных мультимедийных проектах. Поэзия Рыжего переиздается и цитируется. Он не стал „золотым” или „серебряным” — он был пластмассовым, целлулоидным, магнитным. Он был собран на коленке из того, что было под рукой, — из обломков утопии и оберток новой жизни».
Инга Матвеева, Игорь Евлампиев. Необычный творческий диалог. Пьеса «Живой труп» Л. Толстого как ответ на роман «Идиот» Ф. Достоевского. — «Вопросы литературы», 2025, № 6 <http://voplit.ru>.
«Начало этому оригинальному диалогу положил Достоевский, наградив титулом князя героя своего романа „Идиот” и дав ему имя Лев Николаевич. Хотя в критической литературе высказывалась гипотеза, что Достоевский намекал в данном случае на Толстого, никто из исследователей не рискнул дойти в развитии этой гипотезы до естественного итога: признать, что при всей сложности смыслового наполнения образа князя Мышкина Достоевский хотел выразить через него свое отношение к творчеству и даже к личности Толстого, более того, что так Достоевский оформил в своем романе своеобразное „послание” Толстому».
«В исследовательской литературе уже отмечалось удивительное сходство „педагогической практики” Мышкина в отношении детей и педагогического метода Толстого, который тот применял в своей яснополянской школе для обучения крестьянских детей и который изложил в цикле статей 1860—1863 годов».
«К сожалению, он [Толстой] ответил Достоевскому, когда того уже не было в живых. Тем не менее он обозначил адресата своего обращения точно таким же способом, как это сделал Достоевский, — назвав героя своего произведения его именем. Такой герой появляется в незавершенном произведении Толстого, в повести „Фальшивый купон”, причем имя героя — Федор Михайлович Смоковников — это первые слова повести».
«Прежде всего вновь обратим внимание на имя главного героя [«Живого трупа»] — Федя Протасов. Имя Федя присутствует уже в набросках плана пьесы; о герое, впервые появляющемся в сцене под названием „Цыгане” (картина 2, акт 1), сказано: „Федя пляшет”. В первоначальных набросках действия I о герое говорят Марья Васильевна Крюкова и няня. Крюкова справляется о Протасове, называя его по имени-отчеству: „А Федор Васильич?” Няня объясняет: „Федор Васильич? Где же ему быть (вздыхает). Третью ночь не ночевали”. Однако в одном из набросков сцены встречи Феди Протасова с женой Лизой возникло имя Федор Михайлович».
Елена Невзглядова. Обида. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 1.
«Нет жизни без обиды. Она входит в состав жизни, каждому знакомо это чувство. <...> У Анненского это слово встречается много раз. Это какое-то анненское слово. „О, дайте вечность мне, — и вечность я отдам / За равнодушие к обидам и годам”. В стихотворении „То было на Валлен-Коски” поэт говорит, что обида куклы, брошенной в водопад в развлекательной для туристов игре, может быть „жалчей”, чем своя, человеческая обида».
Е. Г. Николаева. Лев Лосев и Лев Толстой (к теме смерти). — «Литературоведческий журнал» (ИНИОН РАН), 2025, № 3 (69).
«Предметом статьи является анализ двух предсмертных стихотворений Лосева на вечную тему, заявленную в названии, — „В клинике” и „С детства” — в их соотношении с поздними сочинениями Льва Толстого — рассказом „Записки сумасшедшего”, в котором совершается выход на эту тему, и повестью „Смерть Ивана Ильича”, погруженной в нее целиком и полностью. <...> Стихи, о которых пойдет речь, — это лирика высшей пробы и одновременно поразительные автобиографические документы».
Опрос журнала «Лиterrатура»: литература в 2026 году ― кто? что? как? Нашли время в новогодней суете и, заглянув в чертоги предчувствий, поделились своими мыслями о новейшей литературе Наталья Иванова, Андрей Василевский, Андрей Грицман, Елена Погорелая, Александр Переверзин. [Редактор: Ольга Девш] — «Лиterraтура», 2026, № 236, 1 января <http://literratura.org>.
Отвечает Александр Переверзин: «Для русской литературы 2026 год, скорее всего, станет продолжением раздробления и одновременно консолидацией внутри нескольких (уже не двух, а трех или даже четырех) параллельных и слабо сообщающихся литературных сообществ. Процесс, безусловно, травматичный для культуры. Официальное пространство будет все больше занимать литература, соответствующая государственной идеологии: исторический ревизионизм, военная риторика, консервативные ценности. Ресурсы и медийное внимание будут направлены на проекты, работающие в этой парадигме. <...> Тревожит сужение пространства для поиска и художественного эксперимента. Это ведет к исчезновению питательной среды для сложных, пограничных текстов, которые продвигают литературу вперед».
Л. В. Павлова, И. В. Романова. Рубеж, граница и черта в поэзии Александра Твардовского. — «Новый филологический вестник» (Институт филологии и истории РГГУ), 2025, № 4 (75) <https://slovorggu.ru>.
«...Изучение поэтического языка и стиля Твардовского должно быть направлено на развенчание распространенного мифа о простоте и его стихов и самой поэтики прямого высказывания („Вот стихи, а все понятно, / Все на русском языке”). Исследования особенностей его словоупотребления говорят, в частности, о множественности контекстуальных значений слова, о нетривиальности поэтики сочетаемости».
Андрей Пермяков. А вдруг? О книге Алексея Алехина «Цель поэзии». — «Сибирские огни», Новосибирск, 2025, № 12 <https://www.sibogni.ru>.
Среди прочего: «Фундаментальным положением книги — а перед нами, конечно, книга, а не сборник статей — кажется тезис о высочайшей автономности поэзии. Ее обособленности в рамках искусства. В свою очередь, искусство обособлено в рамках культуры. А культура — в рамках цивилизации. Смешения представляются недопустимыми. Автор данной рецензии тоже не в восторге от поэтических перформансов и подачи стихов „в контексте”, под которым подразумевается „способ и обстановка преподнесения ‘текста’ публике”. Но, скорее, по иным причинам: а вдруг и уровень стихов уважаемых коллег столь же убог, сколь обыкновенно убога техника их музыкального, пластического и прочего сопровождения?»
Платформа искусства. Литература первой четверти XXI века: мысли вразброс. В круглом столе принимают участие: Евгений Абдуллаев, Ольга Балла, Мария Бушуева, Владимир Коркунов, Борис Кутенков, Александр Марков, Михаил Павловец, Николай Подосокорский, Валерия Пустовая, Александр Чанцев. — «Дружба народов», 2026, № 1.
Говорит Борис Кутенков: «[Если сравнить с литературной жизнью такого же периода века ХХ (события и тенденции, литературные поиски и направления, организации и группы, бытование писателей), то окажется, что… —?] Что исторические аналогии хромают на обе ноги: какие-то соответствия есть (например, небольшие тиражи поэтических сборников в Серебряном веке), но натяжек и различий будет больше. Признаться, не кажется репрезентативным анализ двадцати пяти лет российского литпроцесса: литература начала 2000-х — совсем не та, что в 2014-м, а в 2014-м — кардинально не та, что в 2025-м. Можно было бы посвятить этому целую лекцию, и лучше с субъективных позиций (каждый читал что-то свое, даже если много), но в рамках короткого опроса — нет».
Говорит Валерия Пустовая: «Когда окидываешь взглядом дистанцию в 25 лет, возникают две оптические иллюзии. То ли неузнаваемо изменилась вся литература — а ты осталась прежней. То ли ты сама переменилась вся, будто другим человеком писала свои первые тексты, — а в литературе все по-прежнему. Спор о новизне безысходнее спора о птице и яйце: что устарело — эти ваши литературные новости или взгляд, который в упор не видит обновлений? Легко убедиться в том, как сильно раздражаются эксперты и читатели, сетующие на отсутствие достойных внимания событий в литературе, — когда начинаешь предлагать им навскидку имена и публикации. И все же мне ближе позиция удивления, впечатление неповторимости. <...> Лучшая литература — сейчас, потому что ни до, ни после не будет этого чудесного моего с автором совпадения в процессе жизни».
Говорит Александр Чанцев: «А ведь действительно, четверть века. Как быстро и неуловимо. 1. Тут напрашиваются какие-то исторические аналогии? А если напрашиваются, их следует гнать. Первая мысль, как и первое впечатление, ошибочна часто. 2. Литература, как и любовь, делается ограниченным составом участников, в тишине и без свидетелей. Во всяком случае, никаких манифестов я не припомнил. 3. Все рейтинги и списки вроде top 10 — дело заведомо неблагодарное».
Андрей Рубанов. «Хорошая книга — это и урок, и развлечение, и провокация, и бомба». Беседу вел Александр Рязанцев. — «Урал», Екатеринбург, 2025, № 12 <http://uraljournal.ru>.
«Мой любимый Дмитрий Балашов — он был и писатель, и ученый, хотя не историк, а филолог, и по его романам заметно, как ученый в нем боролся с беллетристом».
А также: «Какой период российской истории кажется вам самым недооцененным или требующим нового осмысления? — Дохристианская, дописьменная история. Чем дальше вглубь, тем интереснее».
И. П. Сапунова. Дневник В. Н. Муромцевой-Буниной как источник изучения культурной среды русского зарубежья (1941 — 1943 гг.). — «Новый филологический вестник» (Институт филологии и истории РГГУ), 2025, № 4 (75).
«Особого упоминания в записи Веры Николаевны заслуживает визит к Мережковским И. А. Бунина, который, как она отмечает, ранее всегда сторонился подобных мероприятий. Возможно, Вера Николаевна стремилась подчеркнуть мысль о том, что смерть З. Гиппиус вслед за смертью ее супруга, Д. С. Мережковского, шокировала Бунина, стала для него сложным моральным испытанием, как для каждого, кто понимал, что его практически ровесники (Мережковский родился в 1865 г., Гиппиус — в 1869 г., а Бунин — в 1870 г.), те, кого он знал и помнил молодыми, уходят из этого мира: „Через минуту опять звонок, и я увидела белое пальто-дождевик Яна. Я немного испугалась. Он всегда боялся покойников. Никогда не ходил ни на панихиды, ни на отпевание. <...> Ян усердно молился, вставал на колени. По окончании подошел к покойнице, поклонился ей земно и приложился к руке”».
Артем Скворцов. [А. Д. Алехин. Цель поэзии: Статьи, рецензии, заметки, выступления…] — «Вопросы литературы», 2025, № 6.
«Пятнадцать статей, девятнадцать рецензий, заметок, выступлений и три интервью, собранные воедино, за вычетом некоторых частностей выглядят на удивление цельным текстом. Сквозное чтение книги позволяет прийти к выводу, что перед нами не столько демонстрация идейной эволюции литератора-индивидуалиста, сколько трансляция ясной системы взглядов и раскрытие эстетической позиции идеолога, чувствующего ответственность за нашу современную поэзию как таковую. Фундаментальное свойство этой позиции — иерархическое представление об искусстве вообще и о поэзии в особенности, идея о демократизме старта и аристократизме финиша».
«Можно соглашаться или не соглашаться с такой точкой зрения, но в восприятии главного редактора „Ариона” оценка эстетическая есть результат интуитивного личностного высказывания, не верифицируемого в принципе. И потому литературный критик, действующий здесь и сейчас на свой страх и риск, в его глазах фигура более важная, нежели ученый, ретроспективно разбирающийся в том, что отобрано не им самим и уже отложилось в культуре. В то же время по конкретным поводам Алехин полемизирует и с арионовскими критиками, делом опровергая стереотипное мнение недоброжелателей об идейной монолитности журнала. Впрочем, это всегда спор об „оттенках”, а не о „цветах”».
Е. Г. Туманова. Смешное и серьезное: ироническая и метафизическая перспективы в стихотворениях И. А. Бродского для детей. — «Новый филологический вестник» (Институт филологии и истории РГГУ), 2025, № 4 (75).
«Образ кота Самсона в стихотворении Бродского, безусловно, автобиографичен».
Сергей Федякин. «В советской России критика перестала быть жанром». Беседу вел Борис Кутенков. — «Лиterraтура», 2025, 31 декабря <http://literratura.org>.
«Блок не только великий русский поэт, но и великая душа. Не только имя, но и явление. По масштабу личности он превосходит всех своих современников. Из писателей ХХ века столь же удивителен оказался Платонов, который во время последней опалы (после рассказа „Возвращение”) и отлучения от литературы не оправдывался, как делали другие писатели, а написал статью „Страхование урожая от недорода”, т. е. думал не о себе, а обо всех».
«С 1920-х годов, при разделении литературы на „советскую” и „зарубежную”, новое поколение прозаиков Советской России как литературное явление все-таки превосходило писателей русского зарубежья. <...> С критикой (тоже можно сказать и об эссеистике) произошло что-то противоположное. Г. В. Адамович, В. Ф. Ходасевич, П. М. Бицилли, К. В. Мочульский, В. В. Вейдле, П. П. Муратов, Ф. А. Степун и многие другие. То, что они сказали о современной им литературе, оказалось, как правило, более значимым, нежели то, что говорилось в метрополии. И по тому, как написаны были их статьи, это — художественная литература».
Игорь Шайтанов. Что не понравилось Пушкину в батюшковской «памяти сердца»? Опыт медленного прочтения жанрового текста. — «Вопросы литературы», 2025, № 6.
К 200-летию выхода в свет первого сборника пушкинской лирики «Стихотворения Александра Пушкина».
«Сначала о тексте [батюшковской элегии «Мой Гений»], каким его читал Пушкин и каким его знали и порой знают современные читатели. Слово „гений” у Батюшкова, разумеется, стояло с заглавной буквы, поскольку речь в нем не об особом даре, не о собственной одаренности, соображениями о которой решил поделиться поэт (Батюшкову подобная спесь была вовсе не свойственна), а о небесном покровителе, сопутствующем каждому человеку: у каждого свой Гений».
«В стихах Батюшкова античный миф — не только назывательная условность. Он продолжает жить. С особым пристрастием к младшим, домашним божествам — к ларам и пенатам, если вспомнить еще об одной визитной карточке Батюшкова ...»
«Понижая заглавную букву, ложную смысловую подсказку читателю установили советские издания после произведенной реформы орфографии при переходе со старого стиля. В данном случае — демонстрируя свое пренебрежение всем божественным, даже если речь идет об античности».
«Поэзия, в которую вдумывались еще меньше, чем в прозу, пострадала от советской реформы особенно ощутимо. И Батюшков в том числе».
Сергей Шаргунов. Юрий Казаков: главы из жизни. — «Дружба народов», 2026, № 1.
«Возможно, сюжет „Кабиасов” возник не без влияния Пришвина. В конце 70-х в киносценарии „Великого самоеда” Казаков использует приведенную в „Волшебном колобке” лопскую песню про страшную еретицу, покойницу колдунью, смертельно напугавшую одинокого путника Иван Иваныча воплем: „Кашкиш — карары!” Благодаря изысканиям доктора филологических наук Ильи Виницкого выясняется, что кабиасы — вовсе не из русской деревни. Это родственники хоббитов, и настоящее их название „хабиасы”. Английская (шотландская) сказка The Hobyahs была издана в конце XIX века знаменитым фольклористом Джозефом Джекобсом и впервые вышла на русском в 1912 году. Эффектные иллюстрации и простая история ввели демонических персонажей в круг городской детворы. Можно предположить, что Устинья Андреевна услышала эту страшилку в Москве, например, когда работала няней в господских домах. (Вряд ли Казакову было известно, что интересный ему писатель Леонид Андреев пугал своих детей призрачными гномами „хабьясами”, с их припевом: „Войдем, войдем в избушку, съедим старика и старушку!..” — и назвал Хабьясом свою неистовую лошадь, чуть не погубившую его жену.) Такой рассказ, небольшой, но со множеством граней: лирической, иронической, мистической, пантеистической…»
Другие фрагменты книги о Казакове см.: «Знамя», 2025, № 12; «Новый мир», 2026, №№ 1, 2.
Юрий Юдин. Полдень, XXII век, или Цивилизация попаданцев. Призраки коммунизма в советской фантастике-8. — «НГ Ex libris», 2026, 29 января.
«Итак, обитатели коммунистического будущего в П22 [Полдень, XXII век] разговаривают цитатами из старинной литературы и наперебой употребляют словечки 200-летней давности. Это как если бы мы сегодня вдруг заговорили слогом Фонвизина и Карамзина. <...> Создается впечатление, что Мир Полудня населен исключительно попаданцами из ХХ века».
«В предисловии к переизданию П22 в 1967 году Стругацкие подводят и теоретическую базу: главным предметом фантастики „является человек в реальном мире”. Поэтому мир будущего у них населен „людьми, которые существуют реально, сейчас, которых мы знаем и любим: таких людей еще не так много, как хотелось бы, но они есть, и с каждым годом их становится все больше”».
«Ефремов пытался описать принципиально иную психику людей будущего. Стругацкие предпочли населить Мир Полудня своими современниками. Как будто всех хороших людей выдернули в светлое будущее, а всех плохих оставили позади, в инфернальном прошлом».
Составитель Андрей Василевский