Этот маленький свет

Ангел

 

Где ангел подлунный в сиреневом свете

Взирает на землю зимы,

Он видит лесов опустевшие сети,

Печальные эти холмы,

Внизу, у подножья, как гроздка калинья,

Дрожанье пугливых огней

Да снегом густым опушённые крылья

Куда-то бредущих коней.

 

Из топкого наста, из вязкого бора

Не вынуть усталых колен.

Как мучит неволя, как манит свобода,

Как снежный томителен плен!

Но кто же услышит, и кто отзовётся,

Когда воспарят наконец?

Вот-вот зарыдает, вот-вот оборвётся

Под гулкой дугой бубенец.

 

И вспомнят, наверно, лишь малые дети,

Что воля горька и глуха,

Раз ангел подлунный в сиреневом свете

Не сходит на наши луга,

Раз мимо летит он в рассеянной дымке

По краю земли и небес,

Раз не с чем припасть нам к стопам невидимки,

Пока он совсем не исчез.

 

 

Век

 

Жизнь — это жест,

Не потому ль наш мир

Похож на съезд

Вертлявых пантомим,

Где каждый клоун, претерпев опеку,

Готов играть назначенную роль?

Бегун бежит. Гурман сдувает пенку.

О щит врага ломает меч герой.

И не стихает звонкое бряцанье.

Ещё один поверженный поник.

Единственную правду прорицает

В ущерб иным сужденьям еретик.

 

«Нет!» — пишет сын на шарфе полинялом.

А батя в галифе спешит на пир.

И всё ожесточённей с Голиафом

Борясь, Давид преобразует мир.

 

И пиротехника ещё не отчудила,

Цветная с неба сыплется зола.

Курятся миротворные кадила,

Качаются, скрипя, колокола.

 

Сегодня под трагическою маской

Кроит гримасу криворотый фарс.

Ты, кровью агнца окропивший Пасху,

Век-разрушитель, повернись анфас.

Твоё лицо уже бледней, чем саван.

Как стяг, стекает по рукам закат.

Ты — век, так подавись своею славой,

Сжимая маслянистый автомат!

 

 

Рождение поэта

 

При чём здесь дата записи церковной,

Оставленной елоховским дьячком,

И первого стишка стежок неровный,

Который просто так и не о чём?

 

В тринадцать лет свой возраст, холодея,

Он ощутит как горькую вину,

Когда сквозь арку Царского лицея

Цвет гвардии пройдёт к Бородину.

 

А что там ждёт, никто не даст ответа,

И никому на свете не открыт

Вот этот миг рождения поэта

Под крик трубы и чоканье копыт.

 

Ашдод

 

Осень. Вечер в Ашдоде. Хозяин старик-эфиоп

Не жилец и не гость, а рачительный домовладелец

Одиссеем обходит квартирных своих пенелоп,

Виноградную гроздь теребя, как беззубый младенец.

 

Он взимает своё за красивый пейзаж из окна,

Близость моря, комфорт — неизбежный, как мыт предоплаты;

За песчаные пляжи из тех, что когда-то волна

Намывала на берег, как царственный дар Клеопатры.

 

Что-то есть от цыгана в повадке твоей, романэ,

На триере приплывшего древле в окрестности Рая.

Получай свою мзду из телячьих тугих портмоне,

Виноградные косточки в тёплый кулак собирая.

 

 

*  *  *

 

Всю высоту над Окою

Глазом, попробуй, окинь.

Кто воспарит над такою,

Тронет остывшую синь?

 

В час, когда воды окутал

Сизый туман заварной,

Ласточкой прянет под купол

Чья-то душа надо мной.

 

И отзовутся на это

Чуткие колокола

Ей, что в обители света

Чистую радость свила.

 

 

Заблудившийся бас

 

Что ты, Федя, давно не поёшь свои долгие песни?

Распотешь волгарей, потрудись подивить их опять.

Народись на заре, проживи, опочи и воскресни.

Ты ведь мог как никто необъятное песней объять.

 

А зима на Москве — это Цюрих, сопливая сырость.

Солнца с месяц как нет, лишь шуршат ледяные дожди.

Лишь дожди! Обрушай свою барскую шубу на вырост

И в кабацкую ночь подпалившийся бонус дожги.

 

Из театра Артиста несли, как дитя в колыбели.

Но прошли времена, поменяв номера у квартир.

А театр всё Большой... Лишь колонны его похудели.

И в Москве — маскарад: «Отворяй ворота, карантин!»

 

По бульварам кружит итальянцем сработанный обод.

В ресторанах Солянки — Полянки — Таганки — Тверской

Ты кричишь: «Человек!» — А из нетей является робот.

Просишь: «Щуку на стол!» — Подают тарталетку с треской.

 

Но горят фонари, и фонтан узнаётся по стуку.

Купол крохотных звёзд озарился и снова погас.

А Фортуну спросить: «Это кто там потребовал щуку?» —

И Фортуна ответит: «Да так... Заблудившийся бас».

 

Нам нельзя повторить ни минувшее время, ни место.

И нельзя повторять! Партитуры их слишком толсты.

На десерт господам здесь предложат немецкое меццо,

И сиденья, спеша, водружают уже на столы.

 

 

Луч

 

В листопаде до пят

ширь боярских дубрав.

Снова древний обряд

                      правит, силу забрав:

Льются шёлк и парча,

                      лес рыжее лисы,

И сползает с плеча,

Точно мех, горяча,

Шуба пышной листвы.

 

Погрузи посошок

                      в шелестящую топь.

Как люблю я, дружок,

                      дятла бодрую дробь,

И небесную гладь —

                      жизни синий предел,

Где перунова рать

На моё: «Исполать!»

Шлёт пучки своих стрел.

 

Солнца царский колчан

                      истощится не вдруг.

Был недаром мне дан

                      луч, заправленный в лук.

На колено припав,

                      я послал его ввысь,

Хоть, надежды поправ,

Средь воздушных дубрав

Он не сможет найтись.

 

Пущен в раннюю рань,

                      невесом и певуч,

Не на звёздную брань,

                      как письмо, этот луч,

Этот маленький свет

                      от начала времён

До скончания лет —

Жизнетворцу в ответ

Благодарный поклон.

 

 

*  *  *

 

Из волнистых, извилистых створок,

Уснастивших морские луга,

Море выберет капелек сорок

Не спеша расточать жемчуга.

 

Пусть иные до времени зреют

В глубине, недоступной для глаз,

А над ними за парусом реют

Сорок чаек, меняющих галс.

 

В ком от юности дар обнаружен,

Кто в ночных волхованьях окреп,

Те молочным свеченьем жемчужин

Узнаются на склоне судеб.