В легендарном цикле Дмитрия Пригова «Домашнее хозяйство» (1975 — 1984) позднесоветский быт иронично переплетен с усредненным, обывательским представлением о культурном каноне, герои которого втягиваются в авторскую рутину повседневных хозяйственных практик. Среди мелькающих классиков (Пушкин, Некрасов, Блок) особенно неожиданным видится герой одного из стихотворений — Овидий, поэт, едва ли соотносящийся с размышлениями о советской повседневности:
Когда б немыслимый Овидий
Зверь древнеримского стиха
Ко мне зашел бы и увидел
Как ем я птичьи потроха
Или прекрасный сладкий торт
Он воскричал б из жизни давней:
За то ли я в глуши Молдавьи
Гиб и страдал! — За то, за то
Милейший[1]
Включение Овидия в ряд актуальных поэтов на первый взгляд вызвано мифологией «золотого века» — прямыми («К Овидию», 1821) и косвенными («Цыганы», 1824; «Евгений Онегин», 1, VIII) пушкинскими проекциями своей судьбы на судьбу римского изгнанника[2]. Хотя реплика Овидия снижено трансформирует найденную в романе в стихах формулу («В Молдавии, в глуши степей» — «в глуши Молдавьи»), приговский античный поэт изолирован от ожидаемых ассоциаций («Искусство любви», ссылка, отношения с властью) и травестийно сближен с советской анакреонтикой[3]. «Пиршество» современного поэта, свидетелем которого становится Овидий, наводит его — вполне в духе «прогрессивной» идеологической модели поступательного развития общественно-экономических формаций — на мысли о нецелесообразности собственной трагической жертвы. Несуразность, уравновешенная иронией, лишь усиливает нелепость развертки текста.
Однако еще до Пригова одомашнить «зверя древнеримского стиха» довелось другому поэту — Евгению Винокурову, чье имя в 1970-е годы было на слуху. Редактор отдела поэзии в «Новом мире», руководитель поэтического семинара в Литературном институте, Винокуров был порядочным человеком и интересным поэтом. Войдя в литературу фронтовыми стихами, он не эксплуатировал военную тему и стремился развивать традиции философской лирики. И хотя большой философской системы Винокуров не построил, среди его произведений наберется несколько десятков сильных стихотворений. Текст, о котором пойдет речь далее, к их числу, к сожалению, не относится. В сборнике Винокурова «В силу вещей» (1973) одно из стихотворений строится на наложении двух временных пластов — античного «овидиевского» и современного «винокуровского»:
Из исторических событий
лишь остается смутный гам…
Я вижу:
вот идет Овидий
по бессарабским берегам.
Где в чайной райпотребсоюза
на окнах шторки парусят,
его ждала, быть может, муза
почти две тыщи лет назад.
И, может быть, среди райцентра
бродил певец «Метаморфоз»,
где о поднятии процента
толкует молодой завхоз,
облокотясь на спинку стула,
я взял салатик и вина…
И вечность, может быть, дохнула
сквозь шторки узкого окна[4].
В этих невольно комичных стихах транслируется опыт советской метафизики — переживание вечности обеспечивается здесь историческим ореолом места, памятью о том, что по земле Молдавской ССР некогда гулял и Овидий[5]. Винокуров-философ чувствует его соприсутствие в советской повседневности, а Винокуров-бытописатель стремится его в эту советскую повседневность интегрировать. В перспективе «дохнувшей вечности» одинаково важными оказываются и молодой завхоз, и муза античного поэта, и меню чайной. Такая эклектика сама по себе создает комический эффект, который дополнительно усиливается тем, что общий или, пользуясь термином Л. Я. Гинзбург, индуктивный[6] вывод стихотворения следует сразу за упоминанием заказанных Винокуровым «салатика и вина».
В свете строк Винокурова стихи Пригова предстают пародийными. Концептуалист спрямляет лирическую ситуацию и буквально воплощает ту смысловую интенцию, которая у советского поэта отдана на откуп читателю, — именно читатель должен был наложить друг на друга два темпоральных плана и вообразить себе Овидия, бродящего по райцентру и, вероятно, заглядывающего в чайную. На просторах читательского воображения Овидий Винокурова, таким образом, ассоциативно связывается с темой еды, а Пригов эту едва намеченную смысловую связь эксплицирует и ставит в центр текста.
Механизм вытеснения метафизического плана комическим проявляется и на уровне композиции. Если у Винокурова «дыхание вечности» оказывается итогом лирического переживания, то у Пригова в точке кульминации — пик абсурда: вызванный из «жизни давней» Овидий должен вопрошать о цели своих страданий при виде птичьих потрохов и сладкого торта. Такая инверсия смыслов характерна для приговской деконструкции: не современность возвышается до «вечности» или трансцендентное низводится до уровня быта — сближение двух планов высвечивает их несовместимость, превращая текст в когнитивный балаган[7].
Выбор Винокурова в качестве объекта пародии не случаен — его стихи как будто сами напрашивались стать одной из точек отсчета для «Домашнего хозяйства». Начиная с первых своих публикаций, Винокуров систематически «обытовлял» поэзию и всегда уделял внимание гастрономическому аспекту современной жизни[8]. Приведем почти наугад несколько примеров:
Бушуют щи, гремит бачков железо,
И затекла узластая рука
Вспотевшего до нитки хлебореза[9].
_____________
Вкушать бы простоквашу и тихо как-нибудь
Остылой жизни чашу по капельке тянуть[10].
_____________
Ты задумался. Или ты болен.
Или замер с котлетой у рта...
Время хлещет, — вот так из пробоин
Хлещет в трюм что есть силы вода[11].
_____________
Лишь только будешь ты пробит
Смертельной мыслью, точно пулей.
То сразу возвращайся в быт,
Где пар витает над кастрюлей[12].
Пристальное внимание Винокурова к бытовой стороне жизни в самых разных ее проявлениях, в том числе и пищевой, систематически отмечалось литературными критиками[13]. Редкая пародия на стихи Винокурова обходилась без упоминания еды:
Смотрю в окно. Разглядываю небо.
Предчувствую: весна уже близка.
Намазываю маслом корку хлеба.
Размешиваю сахар — три куска.
(В. Масс)[14]
_____________
Мне голос был: «Пора, мой друг, пора!
Не пропусти заветного момента!»
Откушав кофе, каждый день с утра
Хожу теперь смотреть на монументы.
(А. Пьянов)[15]
_____________
Я видел, как под ливнем кошка мокла,
хотел поймать ее, но не поймал...
Она напоминала мне Софокла,
но почему его — не понимал. <...>
А раз видал, как с кружкою Эсмарха
старушка из аптеки шла в метро.
Она напоминала мне Плутарха,
Вольтера, Острового и Дидро. <...>
Я мог бы продолжать. Но почему-то
не захотел... Я шницель уминал,
сообразив — но поздно! — что кому-то
кого-то же и я напоминал!
(А. Иванов)[16]
Последняя пародия улавливает и гипертрофирует не только тему быта, но и присущий Винокурову философский настрой, позволяющий ему свободно жонглировать знаковыми именами предшествующих культурных эпох.
В отличие от приведенных ироничных шаржей, стихи Пригова об Овидии пародируют не стилистику или тематику, а свойства поэтического мышления Винокурова, а по смежности — и других советских поэтов[17]. Торжественность обращения к культурной памяти в позднесоветском контексте повседневности и дефицита у Пригова сама по себе становится симулякром, а будучи совмещенным с «салатиком и вином» / «потрохами и тортом» — симулякром симулякра.
Можно привести и дополнительные аргументы в пользу предполагаемого интереса Пригова к Винокурову. Известно, что Пригов с любопытством — отчасти социологическим, отчасти прагматическим (в поисках рецептов успеха) — следил за разными советскими поэтами[18], не говоря уже о том, что его тексты в целом деконструируют советский литературный проект[19]. Интересным образом и Винокуров не был вовсе чужд неофициальных кругов. Он был близко знаком еще с юным Э. Булатовым, оставившем о поэте теплые и благодарные воспоминания[20]. С конца 1970-х годов Пригов и Булатов тесно общались. Словом, биографический контекст, сфера интересов и творческий метод Пригова не противоречат нашим выкладкам: обращение к практике «обытовления» поэзии и к Винокурову вообще соответствует поэтическим задачам цикла «Домашнее хозяйство»[21].
Именно этот цикл Пригова исследователи часто рассматривают в социологической перспективе, объясняя количество текстов, их тематическую фиксацию и их приемы ситуацией позднесоветского дефицита[22]. Рассмотренный же нами случай ядовитой пародии на винокуровского Овидия парадоксальным образом говорит о Пригове скорее как о традиционалисте, для которого литературный импульс может быть самодостаточен.
[1] Пригов Д. А. Написанное с 1975 по 1989. М., «Новое литературное обозрение», 1997, стр. 11.
[2] См. подробнее с указанием предшествующей литературы: Шапир М. И. Пушкин и Овидий: новые материалы (Из комментариев к «Евгению Онегину»). — В кн.: Шапир М. И. Статьи о Пушкине. М., «Языки славянских культур», 2009, стр. 109 — 115.
[3] В перспективе исторической поэтики явление Овидия к Пригову восходит к таким знаковым для поэтической традиции сатирическим текстам, как «Видение на берегах Леты» (1809) К. Батюшкова и «Тень Фонвизина» (1815) Пушкина, в которых поэты пересекают границы посюстороннего и потустороннего миров и перемещаются между прошлым и настоящим. Надо полагать, рефлексом этой традиции выступает у Пригова прямая речь Овидия, единственного «говорящего» поэта во всем цикле.
[4] Винокуров Е. В силу вещей. Новые стихи. М., «Современник», 1973, стр. 65.
[5] Оптика Винокурова в этом стихотворении несколько карикатурно настроена под оптику Пушкина. В послании «К Овидию» (1821) субъект также прозревает присутствие античного поэта в современности: «Я вспомнил опыты несмелые твои, / Сей день, замеченный крылатым вдохновеньем, / Когда ты в первый раз вверял с недоуменьем / Шаги свои волнам, окованным зимой… / И по льду новому, казалось, предо мной / Скользила тень твоя, и жалобные звуки / Неслися издали, как томный стон разлуки» (Пушкин А. С. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 1. М., ГИХЛ, 1959, стр. 167).
[6] Гинзбург Л. Я. Частное и общее в лирическом стихотворении. — Гинзбург Л. Я. Литература в поисках реальности. Л., «Советский писатель», 1987, стр. 87 — 113.
[7] О Пригове в ключе деконструкции см.: Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М., «Новое литературное обозрение», 2000, стр. 88 — 100; Липовецкий М., Кукулин И. Партизанский логос. Проект Дмитрия Александровича Пригова. М., «Новое литературное обозрение», 2022.
[8] Подробнее и на более внушительном иллюстративном материале поэзия Винокурова рассматривается в статье: Успенский П., Костомарова К. Графомания и вкусовые парадоксы советской поэзии 1950 — 1980-х годов: Евгений Винокуров как симптом. — «Новое литературное обозрение», 2026. (В печати.)
[9] Винокуров Е. Слово. М., «Советский писатель», 1962, стр. 31.
[10] Винокуров Е. Ритм. М., «Московский рабочий», 1966, стр. 15. Этот пример отличается стилистической нечуткостью: цитата из раннего (1817) эпикурейского стихотворения Пушкина «Кривцову» с его условным поэтическим лексиконом («Пусть остылой жизни чашу / Тянет медленно другой…»; Пушкин А. С. Указ. соч, стр. 48) соединена с вполне реальной «простоквашей». Как в этих строках, так и в ряде других текстов, Винокуров как бы предвосхищает Пригова.
[11] Винокуров Е. Избранное: из девяти книг. М., «Художественная литература», 1968, стр. 455.
[12] Винокуров Е. Пространство. М., «Советская Россия», 1976, стр. 99.
[13] См. характерные соображения советского критика, ценные сейчас только в качестве рецептивного свидетельства современника, впечатленного таким обилием бытовых деталей: «Винокуров открыл в лирике „семейную” тему, опоэтизировал то, пред чем, как перед самой что ни на есть прозой жизни, складывали перо многие большие поэты. <...> Такова крайняя точка „приземления” человека в поэзии Винокурова, его погружения в быт, в обыденность, в повседневность, или, как он сам говорит, в „смачную… бытовщину”. Символический знак ее — ломоть хлеба и тарелка щей. Символ домашности, „бытовщины”. Согласитесь: рискованный путь избрал поэт» (Михайлов А. Евгений Винокуров. М., «Советский писатель», 1975, стр. 48, 105). См. также: Чупринин С. Крупным планом. Поэзия наших дней: проблемы и характеристики. М., «Советский писатель», 1983, стр. 113.
[14] Советская литературная пародия: в 2 кн. Кн. 1. Стихи. Сост. Б. М. Сарнов. М., «Книга», 1988, стр. 178.
[15] Советская литературная пародия, стр. 358.
[16] Иванов А. А. Реплики в сборе: Литературные пародии. М., «Советский писатель», 1989, стр. 3 — 4.
[17] По-видимому, в «Домашнем хозяйстве» на уровне микротем отразилось еще одно стихотворение Винокурова — длинное лирико-философское размышление «Я, люди, с вами ел и пил…» (Винокуров Е. Характеры. М., «Советский писатель», 1965, стр. 39 — 41). Рефрен этого текста, прописанный уже в первой строке, можно сопоставить с приговским «Мою, вспоминаю: / С этим вот я ел / С этим выпивал / С этим вот сидел / А теперь где?», а строки — «Бежали мы одним путем,— / В метро со злобою во взоре / Меня толкали вы локтем, / Я наступал вам на мозоли» — с ситуацией, описанной в стихотворении «Женщина в метро меня лягнула…».
[18] См., например, размышление Пригова о позднесоветской литературной ситуации как о «золотой поре поэзии»: Балабанова И. Говорит Дмитрий Александрович Пригов. М., «ОГИ», 2001, стр. 115 — 117.
[19] Это общая установка поэзии Пригова советского периода формируется из ряда частных деконструкций и пародий, которые еще нуждаются в дальнейшей каталогизации. Помимо расхожих текстов первых десятилетий большевистской власти («Песня о Родине» В. Лебедева-Кумача, «Гренада» М. Светлова), Пригов систематически обращался к послевоенным стихам. В основе цикла о «Милицанере», как показал Е. Добренко, — поэма С. Михалкова «Дядя Степа — милиционер» (Добренко Е. «Прийти к женщине и лечь к ней в мундире»: Пригов и Михалков-Кончаловская. — Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940 — 2007). Сб. ст. и материалов под ред. Е. Добренко, И. Кукулина, М. Липовецкого, М. Майофис. М., «Новое литературное обозреие», 2010, стр. 358 — 407). И. Кукулин и М. Липовецкий отметили цитату из «Вальса у новогодней елки» Ю. Левитанского, а также черты пародии на «Воду» Л. Мартынова в стихотворении «Вода из крана вытекает…» (Липовецкий М., Кукулин И. Партизанский логос… стр. 235). В некоторых случаях можно говорить и о прямом использовании «находок» советской поэзии. Так, например, М. Трунин показал, что источником стихотворения «Широка страна моя родная…» с его длинными строками была поэма Я. Кросса «Открытие мира» (1973); исследователь делает акцент на эстонском поэте и интересе Пригова к Эстонии, однако важнее, что Кросса Пригов мог знать и читать в переводе Б. Слуцкого (Трунин М. В. Из истории полемики о предельной длине строки в свободном стихе (Д. А. Пригов и Яан Кросс). — «Русская литература», 2012, № 1, стр. 218 — 230).
[20] Булатов Э. Воспоминания о Евгении Винокурове. — Евгений Винокуров: жизнь, творчество, архив. М., «РИК Русанова», 2000, стр. 62 — 69.
[21] Более того, мы полагаем, что пародийное литературное начало цикла играет в нем более значимую роль, чем приговская философия повседневности, о которой см. в: Смирнов И. П. Быт и бытие в стихотворениях Пригова. — Неканонический классик… стр. 96 — 105.
[22] Конаков А. Вторая вненаходимая. Очерки неофициальной литературы СССР. СПб., «Транслит», 2017, стр. 60 — 67. См. также несколько теоретически перегруженную статью: Арсеньев П. Писать дефицитом: Дмитрий Пригов и природа «второй культуры». — «Новое литературное обозрение», 2019. №1 (155) <https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/155_nlo_1_2019/article/20652>.
Костомарова Ксения Павловна — филолог, исследователь исторической лексической семантики. Родилась в Москве. Приглашенный преподаватель Школы филологических наук НИУ ВШЭ, младший научный сотрудник Института русского языка РАН. В «Новом мире» печатается впервые. Живет в Москве.
Опубликовано в Журнале №3