«Бесславный конец» со счастливым продолжением: Керенский глазами Зощенко

Повесть «Бесславный конец» (1938) в отличие от других произведений Зощенко была встречена достаточно холодно. Даже с ее публикацией возникли некоторые проблемы. По требованию цензуры повесть удалили из журнала «Литературный современник» (1937, № 11) со следующей мотивировкой: «…несмотря на то, что „общая направленность рассказа правильная… <в нем> много субъективистских положений с налетом обывательских суждений автора как о месте и роли Керенского в революции, так и о событиях 1917 года”»^[1].

Советский цензор не так уж неправ. Зощенко действительно включил в текст множество распространенных слухов и сплетен о Керенском — якобы истеричном наркомане, позере, страдающем манией величия, сбежавшем от большевиков из Гатчинского дворца в женском платье.

За прошедшие с момента выхода повести десятилетия ее негативная оценка не изменилась. По замечанию Валерия Попова, «от любимого нами Зощенко здесь очень мало»: «…к юбилею требовалось показать всем, что „революция продолжается”. Писатели обязаны были „откликнуться”. Зощенко откликнулся довольно поверхностной вещью „Бесславный конец” — о 1917 годе и Керенском, — написанной усредненным, банальным языком... „Отделался”!»^[2]

С такого рода суждениями трудно согласиться, ведь интерес Зощенко к фигуре Керенского, судя по всему, был постоянным и вовсе не определялся только политической конъюнктурой.

Уже первая попытка Зощенко пробиться в печать связана с размышлениями о роли Керенского в русской революции. Осенью 1918 года Зощенко послал в «Красную газету», фельетон «Чудесная дерзость», подписавшись псевдонимом «М. М. Чирков». В нем, по словам жены писателя, «он выразил презрение к „бесславному” премьеру Керенскому и невольное восхищение „чудесной дерзостью большевиков”». Фельетон, впрочем, не напечатали, ответив автору: «Нам нужен ржаной хлеб, а не сыр бри»^[3].

«Усредненный, банальный язык» повести «Бесславный конец», так не понравившийся В. Попову, это и есть тот самый «ржаной хлеб», которого требовала редакция «Красной газеты».

По всей видимости, недооценку повести можно объяснить эффектом обманутого ожидания. В «Бесславном конце» нет и намека на неповторимый зощенковский сказ, при этом историческая концепция писателя лишена глубины и оригинальности. Важно, однако, понимать, что к концу тридцатых годов Зощенко уже отошел от стилевого гурманства предшествующего десятилетия, а идейно-политический аспект произведения для него, как всегда, — дело десятое. Правда, в «Возвращенной молодости» (1933) он называет политику важнейшей сферой жизни человека, но тут же, по сути, дезавуирует свое утверждение: «…автор подозревает, что единственная настоящая тема после политики (что, в сущности, будет в конечном счете почти одно и то же, ибо социальное переустройство общества ведет к новым, здоровым формам жизни, а стало быть, и к новому здоровью), — так единственная тема, которая у всех почти на уме, которая всем почти близка, и понятна, и необходима, как вода, как еда и как солнце, — это наша жизнь, наша молодость, наша свежесть и наше умение распоряжаться этими драгоценными дарами»^[4].

Не политическая программа Керенского, но его борьба за «новое здоровье» по-настоящему занимает Зощенко.

В предисловии к «Шестой повести Белкина» (1937) Зощенко дистанцировался от традиции психологической прозы второй половины XIX века: «Иной раз мне даже казалось, что вместе с Пушкиным погибла та настоящая народная линия в русской литературе, которая была начата с таким удивительным блеском и которая (во второй половине прошлого столетия) была заменена психологической прозой, чуждой, в сущности, духу нашего народа» (6, 183 — 184). Основываясь на этом высказывании писателя, Е. И. Колесникова заключает: «Принципиальной художественной позицией Зощенко было не углубляться в описание психологии персонажей»^[5]. Это не совсем так, просто психологизм Зощенко иной, нежели психологизм Толстого или Достоевского. «Чрезвычайная скупость на психологические уяснения и анализы», подмеченная Г. А. Гуковским в прозе Пушкина^[6], характерна и для Зощенко.

Пушкин, по мнению В. В. Виноградова, «не анализирует самой эмоции, самого душевного состояния, но присматривается к ним как сторонний наблюдатель. Мало того: лишь в редких случаях Пушкин называет эмоции, душевные движения их именами. Чаще всего лаконически изображаются внешние проявления чувства, психического состояния, симптомы их (например: „безответная, холодная рука”, „наклоненная голова”). <…> Лаконическая простота, как бы вскользь фиксирующая мелкие, на первый взгляд малозначительные обнаружения эмоций, придает необыкновенную остроту и выразительность самым элементарным движениям. За ними открывается глубокая символическая перспектива сложной борьбы чувств, противоречивых и мучительных переживаний»^[7].

Найти в повести «Бесславный конец» аналог «безответных холодных рук» и «наклоненных голов» несложно: «Он отказывался, правда, от высокого поста и приводил всякие резоны, но улыбка радости не сходила с его лица»; «Краска залила лицо Керенского»; «Дрожащими руками Керенский взял телеграмму и стал читать. Вдруг лицо его смертельно побледнело. Он зашатался» и т. п.  (6, 220, 243, 249].

Зощенко только делает вид, что рисует политический портрет Керенского, в действительности он создает его психобиографию.

Керенский на страницах «Бесславного конца» — самый настоящий декадент.

«В своем физическом облике он был сын своего времени — типичный представитель дореволюционной интеллигенции: слабогрудый, обремененный болезнями, дурными нервами и неуравновешенной психикой.

Он был сын и брат дореволюционной мелкобуржуазной интеллигенции, которая в искусстве создала декадентство, а в политику внесла нервозность, скептицизм и двусмысленность.

Он был слабый и безвольный человек» (6, 205).

Во внешности Керенского Зощенко особо подчеркивает признаки вырождения: «Наружность он имел не совсем заурядную. <…> Большая его голова при среднем росте казалась слишком несоразмерна туловищу. И лицо он имел бледное, с нездоровой и дряблой кожей» (6, 205).

Источник этого описания — статья П. Н. Краснова «На внутреннем фронте», опубликованная в 1922 году в первом томе «Архива русской революции». Нелестный портрет Верховного Главнокомандующего генерал набросал в главе «Керенский»: «Лицо со следами тяжелых бессонных ночей. Бледное, нездоровое, с больною кожей и опухшими красными глазами. Бритые усы и бритая борода, как у актера. Голова слишком большая по туловищу. <…> Фразы короткие, повелительные. Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено. Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это „генерал”, которое сыпется в конце каждого вопроса — ничего величественного. Скорее — больное и жалкое. <…> Казалось, что все это закончится безумным смехом, плачем, истерикой и дикими криками: — „все васильки, красные, синие в поле!”…»^[8]

Почти таким же увидел Керенского и Репин. На портрете, начатом в августе 1917, когда популярность министра-председателя достигла апогея, художник, по словам С. А. Пророковой, «написал не знаменитого болтуна и краснобая, мечтавшего о карьере Наполеона, а дряблого, желчного, серого, опустошенного человека»^[9]. Советский искусствовед, как и следовало ожидать, трактует репинское полотно излишне тенденциозно. Нельзя не учитывать, что Репин в период написания портрета считал Керенского «гениальным человеком». «Перед Керенским он преклоняется», — записал в дневник 4 октября 1917 года посетивший Репина К. Чуковский^[10].

Гораздо объективнее точка зрения современного исследователя А. С. Епишина: «Керенский сидит в резном кресле вполоборота, глядя на зрителя, слегка наклонив голову. Его лицо выглядит усталым и вместе с тем умиротворенным. <…> Голова велика относительно торса. Тело кажется усохшим, чуть ли не детским: из небрежно закатанных разрезных манжет торчат непропорционально крупные кисти рук, словно Александр Федорович уже вырос из сшитого на военный манер костюмчика. Однако неоднозначный в ремесленном отношении портрет поражает своей психологической точностью: зрителя пронизывает острота взгляда, лукавая полуулыбка, почти карикатурная сила и мощь новоиспеченной „исторической персоны”»^[11].

Зощенко мог узнать о репинском портрете от К. Чуковского, видевшего набросок картины в мастерской художника в октябре 1917 года. Впрочем, в 1926 году «Портрет А. Ф. Керенского» вернулся в СССР и был представлен на выставке Музея Революции «Русская революция в изобразительном искусстве». Он «пользовался большим интересом у публики. Это событие вызвало широкий резонанс в прессе. На фоне осуждающих критических заметок интересна статья в „Огоньке”, где портрет был признан „собирательным образом ‛керенщины‛”»^[12].

Керенский в 1916 — 1917 годах почти непрерывно тяжело болел. В «Петербургских дневниках» З. Гиппиус, тесно общавшейся с Керенским в эти годы, тема болезни становится лейтмотивной: «Керенский уверяет, что болен»; «Керенский все время болен, белый, как бумага, уверяет, что у него „туберкулез”. Однако не успокаивается, где-то скачет»; «Керенский приехал поздно, с какого-то собрания, почти без голоса (и вообще-то он больной)»^[13].

Болезнь Керенского сыграла едва ли не ключевую роль в его политической деятельности: «Возможно, к решительным действиям 36-летнего депутата подталкивало его здоровье: еще до революции у него была удалена почка, он плохо выглядел, многие врачи не считали его жильцом на этом свете. Можно предположить, что честолюбивый политик стремился совершить что-то великое в оставшиеся месяцы жизни. Если бы Керенский знал, что он доживет до 1970 года, переживет большинство своих сверстников, был бы он столь решителен?»^[14]

В самом начале повести Зощенко счел необходимым указать возраст Керенского в канун роковых для России событий: «В 1917 году, во время Февральской революции, А. Ф. Керенскому было тридцать шесть лет» (6, 203). Деталь немаловажная, поскольку, по Зощенко, тридцать шесть лет — это роковой возраст. На него приходится, в частности, начало заката Наполеона, с которым так любили сравнивать Керенского: «На 36-м году жизни Наполеон делает первую грубейшую ошибку. Он впервые выказывает страх (то есть, попросту, слабость нервов)».  В поведении императора постепенно нарастают «признаки крайнего безволия». «Можно смело сказать, что после 39 лет жизни Наполеон как бы не существует. О Наполеоне 1815 года биограф пишет: „Не физическая, а душевная усталость свинцовой тяжестью приковывает его даже днем на целые часы к кровати”»  (5, 141, 142).

Похожие симптомы Зощенко обнаруживает у Керенского. В те моменты, когда особенно необходимы энергичные действия, слабовольный премьер пребывает в апатии: «Керенский буквально рухнул на диван. Он лежал в каком-то оцепенении, почти в обмороке»; «…снова впал в прострацию — он, вялый и безучастный, сидел в Гатчинском дворце, мало интересуясь окружающим» (6, 236, 247).

До такого состояния Керенский доходит по трем причинам. Во-первых, из-за неумеренной траты энергии. «Его дурные нервы не могли долго выдерживать большого напряжения. Еще будучи министром юстиции, он не раз по окончании речи падал без чувств и прибегал к разным лекарствам, чтобы поддержать себя» (6, 221). Зощенко подсчитал, что у власти Керенский находился «всего сто десять дней, перещеголяв в этом смысле на десять дней самого Наполеона, вернувшегося с Эльбы» (6, 221). Сравнение с Наполеоном вполне уместно, ведь его «великолепные, даже сказочные силы» тоже подорвала «напряженная мозговая работа»: «Истощенный, перераздраженный мозг разрушил этого великого и необычайно умного человека, быть может — одного из умнейших людей» (5, 142).

Второй фактор риска — политические противоречия, способные вообще погубить человека, как это произошло, например, с Пушкиным. «Двойственное… положение, в котором находился поэт… привело его к гибели. Противоречия не ведут к здоровью», — писал Зощенко в «Возвращенной молодости» (5, 125). Керенский умудрился одновременно оскорбить «и имперскую и революционную традицию»: «„Предателем” его считали все. Левые считали, что Керенский предал революцию, а правые упрекали его в том, что он предал Корнилова»^[15]. Керенский прекрасно осознавал двусмысленность сложившейся ситуации. В ноябре 1917 года он обратился к гражданам России с такими словами: «Это говорю вам я — Керенский. Керенский, которого вожди ваши ославили „контрреволюционером” и „корниловцем”, но которого корниловцы хотели предать в руки дезертира Дыбенки и тех, кто с ним»^[16]. А уже в эмиграции сетовал: «Гильотины добивались от новой власти большевики для всей той пыли человеческой, которая осталась от старого режима. Беспощадных расстрелов для самих большевиков требовали представители так называемой „здоровой государственности”»^[17].

Наконец, еще одним катализатором разрушительных психических процессов могут, согласно представлениям Зощенко, стать высокие нравственные качества личности. В «Возвращенной молодости» истинность этого тезиса подтверждается примерами из биографий многих великих людей. В отношении Керенского Зощенко, разумеется, не имел возможности быть абсолютно беспристрастным. Тем не менее по крайней мере один эпизод «Бесславного конца» заслуживает в этом контексте особого внимания.

Генерал Краснов, чтобы выиграть время до прихода эшелонов с подкреплением, предлагает Керенскому обмануть большевиков, заключив с ними перемирие.

«— Ну, а если эти эшелоны придут, — добавил Краснов, — то мы, Александр Федорович, это перемирие побоку и, извините за грубое слово, — покажем им кузькину мать. В сущности, наше перемирие — маленькая военная хитрость.

Керенский выдавил на своем лице улыбку.

— Я бы не хотел, — сказал он, — заключать перемирие с большевиками. Нельзя ли, генерал, без этого хотя бы два дня как-нибудь продержаться?

Краснов неожиданно вспылил.

— Извините меня, — сказал он, еле сдерживаясь, — но вы рассуждаете, как профан в военном деле» (6, 262).

Краснов, в отличие от Керенского, настоящий макиавеллист. Зощенко, конечно, не зря включил в повесть упоминание о происшествии, не имеющем прямого отношения к судьбе Керенского. Арестованный большевиками в ноябре 1917 года, Краснов был «выпущен под честное слово (с тем, чтобы он никуда не убежал), но генерал, охотно дав слово, не выполнил его. И при первом удобном случае бежал на Дон» (6, 277). Керенский гораздо более щепетилен в вопросах морали.

Все обстоятельства складывались таким образом, что Керенский был обречен повторить участь двух известнейших деятелей революционных эпох — «великого и необычайно умного» Наполеона, чей закат был, по Зощенко, неизбежен (5, 142), и Кромвеля, «человека огромного ума, с судьбой трагической и великой» (6, 214). Лорд-протектор Англии, как известно, перед внезапной смертью «впал в глубокую депрессию и стал жалкой фигурой»^[18]. В последние годы жизни «та ясность и самостоятельность ума, та страстность и смелость чувства, которые были так привлекательны в Кромвеле… совершенно исчезли»^[19].

Как ни странно, «слабый, нездоровый и безвольный» Керенский, «человек среднего ума» (6, 211, 208) сумел сделать то, что оказалось не под силу великим — вернул себе здоровье и молодость.

Первым делом согласившемуся переодеться в костюм сестры милосердия Керенскому пришлось в буквальном смысле отказаться от своего «Я»: «Дрожащими руками Керенский стал напяливать на себя серое длинное платье, косынку и белый передник с красным крестом. Он стал теперь походить на старую, рыхлую бабу с отвисшей челюстью» (6, 274).

Наполеон, которому столь старательно подражал Керенский, такой ценой спастись точно не захотел бы. Зощенко в этой связи явно приписывает Керенскому свои собственные мысли: «Быть может, в эти минуты он думал о Наполеоне, который отказался бежать с острова св. Елены только потому, что его хотели перенести на корабль в бельевой корзине. Император не пожелал до этого унизиться» (6, 274).

Хотя некоторые мемуаристы (и сам Керенский) свидетельствовали, что из Гатчины премьер бежал, переодевшись матросом, Зощенко в обстоятельном комментарии оспаривает этот факт: «В точности установлено, что Керенский бежал в костюме сестры милосердия. <…> В костюме матроса он бежать не мог. <…> Достать костюм и тем более выйти из дворца в матросском платье было невозможно» (6, 275).

В истории «сравнение государственных мужей с женщинами нередко используется в политической борьбе: немужественность является знаком политической несостоятельности, доказательством отсутствия качеств истинного сильного правителя»^[20]. Но даже на этом фоне интенсивность фабрикации феминного образа Керенского, пожалуй, беспрецедентна. Рассуждения о женоподобии Керенского — общее место в мемуаристике. Известно, например, ядовитое высказывание Г. В. Плеханова: «Что такое Керенский? Ведь он не только русский министр, а глава власти, созданной революцией. Слезливый Ламартин был всегда мне противен, но Керенский даже не Ламартин, а Ламартинка, он не лицо мужского пола, а скорее женского пола. Его речь достойна какой-нибудь Сары Бернар из Царевококшайска. Керенский это девица, которая в первую брачную ночь так боится лишиться невинности, что истерически кричит: мама, не уходи, я боюсь с ним остаться!»^[21]

Переодевшись женщиной, поставив себя в смешное и унизительное положение Керенский, по сути, признает отсутствие в себе качеств, нужных вождю.

Сброшенный с вершин власти Керенский, естественно, уже не должен был расходовать такое же невероятное количество энергию, как раньше. Он плавно переключился на менее затратные виды деятельности — занялся журналистикой, стал ездить с докладами по разным странам: «И несколько раз не без успеха посетил Америку и Англию» (6, 279). Керенский не повторил ошибку тех известных исторических личностей, которые, почувствовав крайнее утомление, просто бросали работу, как это сделал, например, Джек Лондон: «Потерянная инерция, на которой держался писатель, рухнула. И реакция была столь велика, что человек без сожалений расстался со своей жизнью» (5, 128).

Политические противоречия, которые подтачивали психику Керенского в 1917 году, после победы большевиков, конечно, остались, но приобрели преимущественно теоретический характер и опасности для здоровья уже не представляли.

Свой рассказ о «шоумене революции» Зощенко заканчивает так: «В настоящее время Керенскому пятьдесят шесть лет. Он живет в Париже. И говорят, что он еще сравнительно ничего себя чувствует» (6, 280). Последнее утверждение плохо согласуется с названием повести «Бесславный конец». Примечательно, что похожим образом Зощенко завершил «Возвращенную молодость»: «Вообще, говорят, профессора не узнать. Он ходит загоревший и окрепший, много и с удовольствием работает и больше не жалуется на головные боли и шум в ушах» (5, 120).

Зощенко, разумеется, не мог знать, что Керенский проживет до 89 лет, установив рекорд продолжительности жизни для правителей России (лишь в 2022 году этот рекорд превзойдет М. Горбачев). Тем более поражает его прозорливость, ведь Керенский «сделал себя» «из материала не совсем „доброкачественного”» (5, 148). Вот только цена «возвращенной молодости» в данном случае оказалась чрезмерной — гибель империи. В воспоминаниях Р. Б. Гуля приведен характерный эпизод: «…некая дама, увидев на улице Керенского, громко сказала своей маленькой дочери: „Смотри, Таня, вот человек, который погубил Россию”»^[22].

В черновых набросках к статье «Наполеон» Зощенко сочувственно процитировал весьма экстравагантное высказывание императора: «Руссо был великий человек, то есть великий шарлатан». И добавил в скобках: «Вот где ключ к Наполеону»^[23]. Похоже, это был универсальный «ключ», который Зощенко использовал при истолковании биографии и личности не только Наполеона, но и многих других, в том числе — Керенского.