Евгений Кремчуков. Адонаи. Поэма. «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 5.
Адонаи. Поэма» — такой заголовок, наверное, у многих вызовет некоторое замешательство. Словари или энциклопедии пояснят, что Адонаи — одно из имен Бога в Ветхом Завете, означающее «Господь мой». Но почему прозаическое произведение автор назвал поэмой? Сразу замечу: нет в этом никакой жанровой заносчивости и прямой отсылки к знаменитым прозаическим поэмам двух прошлых столетий («Мертвые души» и «Москва — Петушки»).
Это скорее установка на особый режим чтения, которого обычно требует поэтическая речь с ее повышенной суггестивностью, многозначностью и метафоричностью образов — перекликающихся, отражающихся друг в друге, связанных притяжением и отталкиванием, образующих смысловые рефрены и параллели. Вода, капли, дыхание, рука, птицы, след и отпечаток — текст поэмы прошит этими сквозными образами, которые, не теряя конкретности, получают еще и символические, метафорические, ассоциативные смыслы.
Впрочем, чтобы не ввести читателя в заблуждение, уточню, что повествование в поэме строится не на зыбких ассоциациях, ее событийный остов очерчен вполне отчетливо. Священник сельского прихода отец Петр, в прошлом — учитель и директор школы, на протяжении многих лет ежегодно, седьмого июля, приезжает на день в Москву к бывшей жене, чтобы вместе помянуть их сына Матвея, утонувшего в деревенском пруду в шестилетнем возрасте.
Автор лаконично, но с убедительной жизненной достоверностью рассказывает о том, что предшествовало трагедии. Мы узнаем об истории встречи и знакомства Петра и Жени, о буднях их супружества, долгом ожидании ребенка, родившегося только после нескольких попыток ЭКО. Жизнь семейной пары представлена Кремчуковым с узнаваемыми подробностями бытовых и психологических проблем — приземленных и будничных. В ней если и есть что-то поэтичное, яркое, то связано оно с сыном, который открывает для себя мир, радуя и удивляя близких своей непосредственностью, доверчивостью, добротой. «Он рос миролюбцем и миротворцем» — это автор с доброй иронией о нем, о ребенке, и в самом деле по-настоящему скреплявшем семью.
Летом Женя с сыном уезжали в деревню, где жила бабушка Петра. Шестое лето Матвея стало для него последним. С двумя соседскими мальчишками он убежал купаться на пруд. О случившемся там читатель узнает из краткого, аскетично-протокольного абзаца: «Плавать Матвей умел хорошо. Но на дне пруда били холодные водоносные ключи, и над одним из них у мальчика, судя по всему, судорогой свело мышцу. Он испугался, он коротко вскрикнул от боли. Захлебнулся, запаниковал, стал барахтаться, вдохнул воды и навсегда потерял сознание».
Смерть ребенка — событийный центр поэмы. Наверное, точнее — эпицентр катастрофы, после которой смерть неизвлекаемыми осколками навсегда входит в судьбы отца и матери. Об этом пронзительное откровение героя: «Ведь смерть не в землю кладут и не в печи сжигают — подшивают ее к сердцу того, кто живой остался». Жизнь со смертью в сердце — именно в таком травматическом измерении раскрываются в последующем повествовании судьбы героев.
Как жить, потеряв самое дорогое — единственного ребенка? Петр и Женя, чей брак был разрушен гибелью сына, по-разному выходили из отчаяния и оцепенения. Петр вскоре принял крещение, уволился из школы, поступил в семинарию и, закончив ее, получил назначение в небольшой сельский приход. Там он обустроился, обжился и делал, как ему казалось, «свое единственное дело, важное для него самого и, может быть, нужное еще двоим-троим людям на свете». Решил ли он для себя вопрос, как жить со своим горем? Да, для самого себя ответ он нашел: «По-разному, как еще. Каждый одноразовый божий день по-разному... Но всегда неизменно так, как будто сегодня шестое июля. Как будто завтра всегда будет седьмое».
Седьмое июля, напомню, день гибели Матвея. Для Петра время замерло, остановилось. Застывшее время, без прошлого и без будущего, — может, именно это и есть лучшая жизненная анестезия? В Москву на день поминовения сына Петр «выезжал каждый раз с неохотой, скрепя сердце». И этому есть объяснение: «потому что все дороги на свете вели в будущее», а значит, через смерть, через седьмое июля.
Женя, оставшись одна, поначалу жила затворницей, отказавшись «и от мира, и от любого времени, кроме прошедшего». Прошлое никак ее не отпускало, но с годами она понемногу стала осваиваться «в пустой жизни», вернулась к репетиторству и даже открыла онлайн-школу иностранных языков. Работала безостановочно, без отпусков: «Казалось, работа подменила ей жизнь. И Женю это устраивало целиком и полностью, потому что позволяло ей не притворяться живой, а честно быть той биомеханической куклой с единственной программой». И бывший муж при встречах понимал, что «сердце ее было по-прежнему мертво».
Отдельные сюжетные ходы могут показаться мелодраматичными и не вполне убедительными, особенно в той части, где Женя рассказывает об ученике с голосом Матвея, его болезни и своем безымянном денежном пожертвовании на операцию, которая спасла мальчика. Впрочем, автор и сам это понимает, предусмотрительно предваряя рассказ героини таким замечанием: «Это могло случиться раньше или позже. Собственно, так же, как этого могло бы и не случиться никогда».
Возвращение Жени к жизни не сводится только к истории воскрешения «мертвого сердца» и ее участия в судьбе тяжело заболевшего ученика. Меняется ее восприятие и переживание смерти. Петру, удивленному переменами в ее поведении и наружности и деликатно спросившему, не появился ли в ее жизни мужчина, она отвечает: «У меня никого нет. Впрочем, теперь у меня есть я». Она, как видно, считает, что потеряла не только сына, но надолго — и саму себя. «Мы с тобой оба жили со смертью, — говорит она Петру, — так и жизнь с ней прошла».
Их ежегодные встречи она считает ошибкой и ставит ее в вину бывшему мужу: «Ты вот наверняка говоришь себе, что приезжаешь меня утешить. Но на самом деле, даже самому себе не признаваясь в этом, ты приезжаешь, чтобы напомнить мне о нашем горе... Чтобы я пережила ту боль еще раз. Чтобы ты сам пережил ее снова, разве нет?» Обоюдное непонимание внутри переживаемого родителями горя делает ситуацию еще более драматичной и тяжелой.
Для Жени смерть сына — бессмысленная случайность, а поиск в ней «промысла» — кощунство, унижающее память о ребенке. Ее объяснения с бывшим мужем при последней их встрече больше похожи на обличения: «Ты уверял меня, это горе послано нам, чтобы испытать сердца и крепость нашей веры. Какое испытание, Петя, ты вообще о чем? Стойкость веры надо проверить, куда-то там тебя привести, ага. А ребенок шестилетний — так, просто инструмент, вспомогательный персонаж... Его жизнь — только расходник, чтобы твою страницу распечатать для книги судеб… Да?»
Отповедь Жени — это не просто возражения на доводы Петра. Она вообще не приемлет религиозного толкования мира: «Нет никакой высшей силы… Нет ни участи, ни испытаний. Есть только люди и природа, хоть как ты ее называй — Богом или судьбой. А в природе все работает на популяцию, ей нет никакого дела до единицы… Ее заботит лишь приумножение суммы. И единичкам самим приходится выкручиваться, тянуться друг к другу и одной другую как-то выручать своей любовью. Думаешь, это в порядке вещей? Нет, оно совсем не в порядке вещей, наоборот, вопреки природному порядку».
Насколько справедливы упреки Жени? Действительно ли Петр случившуюся трагедию объясняет испытанием, посланным Богом? Скорее это сама Женя так понимает его внутреннюю позицию, его способ преодоления горя. Да и вопросами «за что?» и «зачем?» он не задается. Смерть им не объясняется и не оправдывается, а остается тем, чем и была: болью, ужасом, разрушительной силой. Но любовь смертью не разрушается. В храме у кануна он говорит с сыном как с живым, говорит с трогательной, идущей от сердца нежностью. «Человек кончается, но любовь не исчезает» — так бесхитростно формулирует он свое понимание той незримой связи, которая соединяет живых и умерших.
А через несколько дней с фотографии на надгробном памятнике еще и Матвей укрепит его в этом: «Мальчик улыбался и смотрел на него ласково, точно понимал оттуда изнутри, что теперь мама с папой тоже знают ответ и основание, давным-давно известные их сыну. Человек кончается, но любовь не исчезает, значит, Бог есть». Обратите внимание: теперь знают оба — и отец, и мать. Знание, давно очевидное для сына, оказывается общим. Какое знание? Возможно, детская непоколебимая вера в родительскую любовь и доброту, вера, не рефлексирующая, а чуть ли не врожденная, не знающая каких-либо сомнений.
Улыбающийся с фотографии мальчик — символ той неумирающей реальности любви, о которой — каждый по-своему — говорят и отец, и мать. Женя уверена, что любовь возникает «вопреки природе», будучи только производной человечности. Для Петра любовь — доказательство Бога, вечная, неуничтожимая субстанция. Она не нуждается в смерти, чтобы проявиться, но часто именно в посмертии становится видна ее нетленная природа. Посмертная улыбка Матвея, его знание «оттуда изнутри» сводит выводы героев в единую глубину, в пространство примирения и совпадения — в том самом «отпечатке», который остается, когда человек исчезает, а любовь — нет.
«Совпасть», «отпечататься» — концептуальные для автора понятия. «Совпасть» — это состояние, когда границы между прошлым и настоящим, между «я» и миром, одним сознанием и другим стираются. Это способ их соединения, когда отдельное перестает быть обособленным. Кремчуковым в поэме человек мыслится как существо проницаемое, способное совпадать с другим. Вот только один пример.
На исповедь к отцу Петру приходит повзрослевший Алеша Аврамов, один из друзей Матвея, считающий себя виновным в его гибели. Свой самый тяжелый грех он связывает с таким «совпадением»: «Я испугался, не мог сделать ни шагу… Наверное, я чувствовал тогда не мой собственный страх — а его последний, мгновенный ужас, Матвея… Я как будто целиком совпал с ним — точно некая сила взяла и вложила нас друг в друга».
Совпадение — это часто лишь мгновение. Но оно всегда оставляет след, отпечаток. Эти следы не исчезают вместе с телами. Человек умирает, но не все, что им пережито, исчезает вместе с ним. Отпечатки могут стать формой его продолжающегося присутствия в мире, в жизни других людей. Алеша так глубоко «совпал» с другом, что и спустя много лет не может «разомкнуть» тот миг, в котором слились воедино страх, ужас и бессилие — его и тонущего Матвея.
Отпечаток — это способ существования того, что не может быть уничтожено. Каждый человек оставляет в мире свои уникальные отпечатки — след любви, радости, боли, страха. По трудно постижимым законам духовной физики они притягиваются друг к другу, могут и совпасть — с отпечатками других или нашими же воспоминаниями. Так можно противостоять распаду, забвению и небытию. Об этом догадывается отец Петр: «Мы распадаемся, разбиваемся брызгами — но ведь затем отчего-то совпадаем опять».
В финальной сцене Петр на берегу пруда вспоминает, как плавал здесь в детстве, как вечерами купались они тут с Женей. Потом снимает наперсный крест и облачение, разувается, входит в воду, плывет и замирает в попытке последнего, предельного совпадения — с водой, с трагическим июльским днем, с дыханием сына, его последним вдохом и глотком воздуха: «Он лежит на поверхности воды, раскинув руки в стороны. Выдох, вдох, вдох. Так совпадают все отпечатки. И рыбы, медленно кружа, парят над ним. И белая горлица возносится к нему из глубин».