Что скрывает ложь: финансовые и деловые отношения Николая Клюева и Сергея Есенина

Несмотря на представления о Николае Клюеве как о злом гении в судьбе другого выдающегося автора, завистнике и чуть ли не орудии преступления, факты указывают на то, что он был не только одаренным поэтом, но и… неплохим человеком. Странным образом ему довелось «выпестовать» двух крупных художников, заботясь о них, сколько было в его силах, — лирика Сергея Есенина и портретиста Анатолия Яра-Кравченко, — в то время как собственная судьба не очень-то его баловала. Юность Клюева окружена легендами, доходящими до абсурдных предположений, что свойственно было химерам Серебряного века^[1]. Но, вне зависимости от их истинности или ложности, дóлжно признать, что его разница в возрасте с крестьянским классиком, которому он вовсе не годился в отцы, составляла всего-навсего 9-10^[2] лет. В молодости его внешность можно было назвать привлекательной, и он не нуждался^[3]. Суммарные данные могли бы дать ему гораздо больше, учитывая наличие незаурядного ума и образования, которое даже сопоставить с есенинским невозможно.

Как известно, Есенин был одарен не очень гармонично: гениальный поэт и неплохой артист, очаровательный и с деловой жилкой, он почти никак не проявил себя в живописи^[4], музыкантом был средним, то же можно сказать о танцевальном искусстве и вокале. О Клюеве всего этого сказать нельзя! Он был мастером перевоплощений, хоть и использовал этот дар не всегда в сферах искусства. По свидетельствам современников, Николай Алексеевич прекрасно исполнял… канкан, разыгрывал монодраму, был талантливым иконописцем, гострайтером, реставратором и исполнителем старин. Кроме того, обладал навыком выбивать деньги из фондов, покровителей и госструктур — в любое время дар очень специфический и нужный. Все это осуществлялось им не на «любительском» уровне, он хорошо себя монетизировал. Для кого-то это сегодня поэт второго ряда, спутник солнца и «выжига», но можно сказать без сомнений, что Клюев не мог бы повторить отчаянные слова Куприна: «Не кормит проклятая беллетристика». Есть чувство, что он был способен превратить в деньги даже воздух, хотя фактов его трудоустройства… не отмечается. Есенину до него в этом отношении было далеко. Но нечто в клюевском характере — не будем называть это отсутствием лидерской жилки, скажем так, недостаточный масштаб личности (отнюдь не дара), ее дидактическая, хлопотливая, дипломатическая, но не ведущая природа, — превратило его, если уместно пошутить, во второго пилота экипажа. Впрочем, в том далеком 1915 году самолет был лишь в проекте.

Ныне прагматическая основа взаимоотношений двух авторов не вызывает сомнений — иначе взаимовыгодная, в первую очередь в деловом, но и в житейском (бытовом) плане. Иногда их бизнес-партнерство рисуют как ошибку «недалекого» Клюева, поддавшегося на лесть и обещания младшего, но хитрого и дальновидного (не)друга, избавившегося от напарника, когда появилась более выгодная альтернатива. Например, предприимчивые имажинисты — на фоне стареющего и в целом расходящегося мировоззренчески с послереволюционной эпохой компаньона. «Обольщенный» большими перспективами, обманутый ложной дружелюбностью напарника, Клюев предстает жертвой. Впоследствии, что его не украшает, сделавшей попытку отомстить за коварство, использованное на этот раз против него самого, и вдобавок оплакавшей в 1926 году обидчика в поэтическом цикле. Всё это выставляло Клюева в черном цвете — как завистника, понимающего, кого он губит, соглядатая, сподручного палачей, вдобавок так по-советски «плачущего над добычей». Появляется какая-то тиняковщина^[5] в этом образе нравственно погубленного эпохой человека. Но разве в таком случае судьба послала бы ему шанс стать наставником другого крупного деятеля искусств в пожилые годы? Есть чувство, что история оправдывает его, с его мифическими злодеяниями, вряд ли имевшими место.

По иронии, сочиненные им автобиографии, должные потрафлять вкусам пресыщенной публики эпохи декаданса, делать его интересным, загадочным, порочным и совпадающим с безумным временем, сыграли с ним злую шутку. Исследовательница Е. И. Маркова пишет, что Клюев откровенно формировал личную историю под запросы аудитории. Имел несколько заготовок, в одну из которых вставлял знакомство с «таинственным старцем Распутиным» и близость к царскому дому, а в другую — революционную агитационную деятельность, страдания в тюрьме при николаевском режиме и т. д.^[6] Надо сказать, эту методу перенял у него и Есенин, применяя ее гораздо шире: достаточно сличить и его многие автобиографии и рассказы о себе, выставляющие его то пострадавшим на фронте (?), то идейным большевиком, то наперсником юной царевны — в зависимости от слушателей и идеологической тенденции, к которой он в данный момент примкнул… Но мы ушли от предмета — основ «предприятия» Клюева и Есенина.

Иная интерпретация выливается в историю робкого ученика, который оперился под крылом опытного, уже прижившегося в литсреде покровителя^[7]. Затем, войдя в силу, избавился от его опеки, порой весьма неделикатно, а впоследствии проявил себя неуважительно. Показал истинное лицо и довел бывшую «колыбель» до эмоциональной неуравновешенности. Это породило ядовитую перепалку и общественные обвинения. А затем — не самый достойный итоговый финал (простите за плеоназм) партнерства, окончившегося достаточно давно, но еще призрачно тянувшегося до конца дней крестьянского классика.

Думается, подобные версии несостоятельны в силу природы обеих личностей — прагматической, а также по причине сходных целей и до определенного момента общей позиции на литполе. Пока партнерство было взаимовыгодным, скрывая под сусальностью писем в духе эпохи и миндальничанием в салонах истинную деловую основу — публикации, выступления, тиражи, встречи, знакомства, связи — и даже звонкую монету, и даже житейскую пользу (смягчение условий в армии, облегчение с жильем), — оно существовало. Как только оба участника или один из них начинали «недополучать» от тандема — вспыхивали ссоры, возникали разрывы. Сложно сказать теперь, кто из двух поэтов кого превосходил в коварстве и двуличии в этих взаимоотношениях, но очевиден и факт, что «глобальные» намерения у обоих были… добрыми. Не продажу контрафактного алкоголя они организовали и не штаб по устранению министра финансов! Они хотели привнести новую струю в русскую поэзию, в этом и была цель «заговорщиков»: дело благое, не всем понятное и специфическое. Ничего плохого они не делали, «лесом не грабили», как написал впоследствии один из них. Хотя пыли подняли много.

В отличие от биографии Сергея Александровича, добросовестно изученной по часам целым научным институтом (в любом понимании выражения)^[8], подлинная история Клюева скудна и мифологизирована куда более^[9]. В последние десятилетия изучение его наследия сильно продвинулось^[10], существеннее, чем за весь ХХ век. Однако по большому счету «доесенинский» путь, примерно до 27 годов, не представляет такого огромного интереса, да и лучшие вещи его — поздние. Его расцвет произошел после 30 лет. Здесь же Клюев интересен нам в ином качестве, как… делец и, как говорили в советскую эпоху, литературный функционер. Сегодня, наверное, и таких форм сотрудничества уже нет, каковые порождало непростое околореволюционное время. Но природа человеческая все та же, ищущая путей к солнцу. Впрочем, и Маяковский, намекавший на новые штиблеты и помады (тогда поэты пользовались театрализацией), и Городецкий, указывавший на завышенные расценки на билеты, определяли вектор устремлений крестьянских самородков, пытающихся попасть от «сермяги и сохи» то в общество августейших особ, то в высший свет вообще, куда более цинично и некрасиво^[11]. Разумеется, сами они были безупречны в этом отношении.

 

1

Если отбросить домыслы и взглянуть на заочную переписку между 19-летним  Есениным и его старшим собратом летом 1915 года, мы увидим, как очень быстро, буквально двумя письмами и одной публикацией, Есенин производит на Клюева неизгладимое впечатление. Хорошо это осознает и впоследствии пишет гораздо скупее и холоднее, отвечая не на всё и выборочно. Что говорит о хорошем понимании юным автором и своих возможностей, и характера ситуации  («…собирался о многом со мной поговорить и уже во втором письме пишешь через строчку и то вкратце, — и на мои вопросы не отвечаешь вовсе…» — Клюев, август 1915 года). Сентябрьское письмо к Есенину Клюев подписывает «Коля», что говорит об изменении степени приватности их пока еще заочных дел, — в письме идет речь об организации совместного вечера в Питере по инициативе Клюева. Понятно, почему еще мало знакомый с Северной столицей Есенин очень заинтересован в возможности. Клюев же хочет обновить репертуар и представить публике что-то необычное, оба они ясно видят взаимную выгоду. Любопытные могут оценить стиль общения Есенина с Клюевым, впоследствии «унаследованный» в деловых вопросах с Айседорой: заинтересованность рязанского классика сменяется охлаждением, внезапные появления — молчанием, ласка, переходящая в лесть, — равнодушием и даже враждебностью. Кое-что никогда не меняется, особенно если речь о стратегии самопродвижения.

 

Впервые они встречаются 2 октября 1915 года в Питере, на квартире у модного, не самого талантливого поэта Сергея Городецкого. Он впоследствии довольно быстро «выпадет из гнезда» литобъединения «Страда», куда входили «мужиковствующие». В этот момент Клюева и Есенина объединяют их кочевой стиль жизни (Николай Алексеевич катается между родительской Вытегрой и Питером, где живет его замужняя сестра-швея Ращеперина^[12], а Есенин движется по траектории между Константиновым и Москвой, где его отец «совладеет» мясной лавкой) и желание покорить обе столицы публикациями, выступлениями в салонах и своей проповедью прихода крестьянского царства. Вряд ли в действительности ими двигали какие-то идейные или социально-новаторские мотивы, побуждая приехать из глуши; куда вероятнее финансовые и амбициозные поползновения, на что непрозрачно намекнул Городецкий, а затем и Маяковский в декабре того же года. Городецкий за намек получил окончательное охлаждение отношений, а вот Маяковскому никто пока ответить не осмелился.

К этому времени Николай Алексеевич, имея покровителей, сестру в Питере, небезвозмездные публикации в ведущих альманахах (от 3-х до 30 рублей в среднем за небольшую подборку^[13]) и знакомства с Ахматовой, Блоком, Брюсовым и Репиным, бедствующим и безжилищным не представляется. Про объем и характер его доходов поговорим позднее, хотя оговоримся сразу, что «три рубля», которые он умолял Блока добыть из очередного журнала, погоды там давно не делали. А вот Есенину, человеку молодому и с большими планами, деньги нужны, и не тот рубль, который берут за вход на музыкально-литературные вечера «Страды». А хотя бы рублей 200, которые он просит в Литфонде с подсказки Клюева, получив по решению членов чуть ли не десятую часть. Учитывая, что в том же 1915 году Клюев характеризует Александру Блоку в письме 125 рублей как «огромные для меня деньги», надо полагать, 50 рублей могли составить счастье начинающего стихотворца? На первое время, потому что отец не очень хочет сажать на шею иждивенца двадцати годков. Да и жить «Сереженьке» в Питере, кроме как у сестры Клюева или чудаковатого Городецкого, особо негде. Разве у барышни…

Благодаря заочному знакомству, Клюев знал, что Есенин непрост, хитер, умен, талантлив, но недооценил его влияние на публику и способность производить впечатление. Уже к Рождеству, за полгода, Есенин становится в паре ряженых ведущих звеном, а Клюеву отходит роль наставника, дядьки и второго голоса в дуэте. Это происходит весьма быстро и, хотя окружающие рассуждают о влиянии сценической манеры и стихов Клюева на Есенина, обратное влияние имеет более выраженные последствия. Есенин использует связи и возможности Клюева для покорения питерского акмеистического круга. Знакомства Клюева упрощают дело со службой в армии, где, как мы помним, Есенин фигурирует как санитар. Решаются проблемы с жильем и с разработкой сценического амплуа, что для неопытного в театральной сфере человека важно. А что приобретает Клюев? Разумеется, меняется в целом масштаб проекта. Одно дело псевдосамоучка из олонецких лесов со сказами и побасками, совсем другое — целое направление, и не просто течение, а чуть ли не мейнстрим на фоне уже угасающих символизма и акмеизма.

Конечно, Клюев не без эстрадной поддержки, у него есть Сергей Клычков, но что такое Клычков — рядом с Есениным? Уже в этот момент, представляя Есенина Ахматовой и Гумилеву, Клюев сознает, что тандем их просуществует недолго и жар-птица собственностью его доморощенного театра не станет. Олонецкий поэт пытается отдалить неизбежное, создавая внешний антураж для Есенина, играя в двойничество, но уже понятно, как будут развиваться события. Понятно практически в самом начале, и хотя Клюев будет сопротивляться неизбежному прямо и косвенно, ничего это не даст, кроме унижений и разрывов.

Вряд ли он мог предугадать свои ночевки в каморке у Галины Бениславской в 1923 году, развенчанный и обнищавший, пока Есенин заканчивал отношения с Дункан. Что именно сюда, на порог чужой гражданской жены, глубоко и взаимно неприятной ему особы, у которой он, когда-то занимавший личный кабинет во французском ресторане, будет простить на хлеб, заведет его главная жизненная ставка. К этому времени чудовищная инфляция внесла свои коррективы: в 1912 году Клюев рассуждал с Блоком о 50 рублях как сосредоточении надежд, теперь сумма в… десять миллионов — на один зуб. Вряд ли Клюев мог представить, на какие жертвы и пресмыкательство перед ненавистной полубогемной средой, короновавшей пьяного Есенина, вернее, его черного двойника, выражаясь поэтически, ему придется пойти в финале пути, похожего на поэтапное падение с сияющей высоты на темное дно. Игра определенно стоила для него любых свеч, но он прогорел. Впрочем, кто бы помнил его сейчас, извлекал из небытия, «возвращал», после советского забвения и запретов, его «Песнь о Великой Матери» и «Погорельщину», если бы не вся эта кампания? Может, и никто.

 

2

Много лет назад, на докладе известного специалиста по творчеству Николая Клюева, профессора Натальи Солнцевой (в РГУ им. С. А. Есенина), было высказано убеждение, что глубокая образованность и псевдорелигиозность Клюева связаны с теми годами, которые он провел в хлыстовском (т. н. голубином) «корабе» в юности. Существует версия, что он подвергся плачевной процедуре, в результате которой мог возглавить «кораб», однако мирской жизни это бы воспрепятствовало^[14]. Помнятся его собственные стихи: «Я — посвященный от народа, / На мне великая печать…», в то время как «корабельный» скопец также считался носителем т. н. великой печати. Для Серебряного века подобные мистификации были «нормой», как и другие нестандартные богемные явления: тройственный союз (В. Маяковский) или брак отчима и падчерицы (Вяч. Иванов). Современники свидетельствовали, что Клюев любил в подробностях рассказывать, как в последний момент якобы спасся от рокового события, уже пройдя обучение, будучи приученным к особому питанию и образу жизни, потому что осознал свое нежелание быть скопцом. Накануне революции «голубиные» секты процветали, особенно на Русском Севере, и известно, какие выгоды, и материальные, и социальные, ждали человека, который бы возглавил общину-«кораб». Учитывая тягу Клюеву к мирским благам (крестьян толкала в скопчество нужда, однако Клюев в юности не бедствовал), однозначного ответа о причинах его разрыва с данным направлением, думаю, нет.

Возможно, дело было не в том, что в последний момент юный послушник осознал ужас происходящего, раскачал бревно, прорыл голыми руками подземный ход и бежал через темные леса и высокие горы, чтобы спешно вступить в юную компартию. И сесть в тюрьму за пламенное рвение к преобразованиям и революционную агитацию. Поскольку это уже напоминает одну из многочисленных биографий Есенина, как он подвергался преследованию царизма за большевистскую пропаганду (и то, и другое под большим вопросом). Возможно, Клюев не поладил с кем-то из руководства «кораба» или произошел конфликт. Признаем: мы не знаем, почему человек с такими актерскими данными и возможностями сценического перевоплощения выбрал наименее выгодную для себя нишу. Поэт-сказитель. Такое амплуа не было пределом мечтаний, до встречи с Есениным, во всяком случае. Университетского образования, на которое указывает мемуарист В. С. Чернявский, у Клюева, видимо, никогда не было. У него даже и «среднего профессионального» не было. Есенин не кончил Университет Шанявского, качество обучения в котором сильно оставляло желать, но Клюев не кончил фельдшерскую школу.

Единственное «легальное» место, где сказитель мог улучшить культурный уровень — Соловецкий монастырь (1897 — 1899). Итак, бывший полумонах и певчий, как в романе Дидро, уже не разделяющий былые воззрения, однако не способный отучиться креститься на каждый столб. Разве подобный человек, новоявленный Отрепьев, мог бы стать одним из любимых корреспондентов Блока и лидером неокрестьянского направления в Северной столице, не будь в нем еще чего-то? Нет сомнений, Клюев до такой же степени был соткан из собственных легенд, до какой Есенин был прозрачен, несмотря на все дыроватые хитросплетения. С Городецким и «Сережей» его объединили не только поэзия, но и любовь к определенному (буржуазному) образу жизни. Зная практически всё о «службах», субсидиях и дотациях Есенина, о его тарифах за выступления и гастроли, о Клюеве мы знаем значительно меньше и противоречивее, особенно учитывая, что к 1915 году жил он на широкую ногу на Фонтанке. И хотя нельзя сказать, что злоупотреблял спиртным, но окорочковой ветчиной, подобно Ивану Алексеевичу Бунину, отнюдь не брезговал^[15].

Этот материал касается уроженца Вытегры в рамках делового взаимодействия с Есениным (1915 — 1925 годы), поскольку история Клюева как культурного деятеля и исторической фигуры сложная и запутанная. Фундаментальных исследований по ней мало: начав докапываться до туманных истин из детства и заката жизни Николая Алексеевича, мы рискуем утонуть в чужих домыслах. Сведения черпаются в основном из «смежных» мемуаров — о Блоке, о Есенине, о символизме или акмеизме, из его собственных прозаических автобиографических писаний^[16]. Если не усложнять, третий ребенок полицейского волостного урядника родился в зажиточной, куда более зажиточной, чем есенинская, семье. Был на четыре года младше Александра Блока, своего негласного учителя в поэзии. Его раннее образование было хаотическим и разнонаправленным, грамотная мать выучила азам чтения, письма и Закона Божьего, возможно, отец, связанный с торговлей вином, преподал начала житейских навыков. Кончил он не (только) ЦПШ и учительскую семинарию, как Есенин, а вытегорское областное училище. Наверное, матери пришла мысль о возможности духовной карьеры для сына, ведь из всех ее детей он наиболее тянулся к книжности. Здесь могли быть амбициозные мысли, а не только склонность к божественному: семья-то была торговая, прагматичная.

Обучение на Соловках, успешное, судя по навыкам, кончилось тягой отпрыска к сектантству, бродяжничеству, поискам себя — но не карьерой священника/дьякона. Как и Есенин учителем не стал. Что именно скрывают красочные описания скитаний и трансформаций героя, мы не знаем, но можно предположить нежелание разочарованных родителей спонсировать сына дальше. Неудавшийся дьяк тщетно пытался стать медиком или фельдшером. С военной перспективой тоже неладно: многие выбивались в люди через армию, но Клюев встать под ружье оказался не способен и попал в лечебницу для душевнобольных, откуда его забрал отец. Он повторил попытку в 1916 году, пользуясь покровительством полковника Ломана, желая быть военным санитаром при поезде. Это не получилось. Также (возможно!) он увлекался в юности политикой. Его безусловный актерский талант (обряжался старухой и агитировал крестьян) «производит впечатление» на полицию, и, миновав Сциллу тюремного заключения, он наконец примерно с 1907 года серьезно занимается поэтической карьерой. Получив поддержку Александра Блока. Есть вероятность, что литературно-историческому образованию Клюева поспособствовал Д. С. Мережковский, а не только сектанты.

С этого момента можно сказать, что Николай Алексеевич определился с жизненной миссией, но с родом занятий пока неясность. Здесь мифы оканчиваются, начинается история^[17].

 

3

Пять лет спустя Клюев «вроде бы» зарабатывает выступлениями и публикациями в журналах, его творчество востребовано, он получает финансовую поддержку от покровителей. Очевидно, что не сестра Ращеперина и не отец, якобы насаждающий огурцы и воспитывающий корову, его главная опора. К 1915 году Клюев живет практически как барин^[18]. Он оказывает существенное влияние на питерские литсообщества, у него есть «своя кучка» — Городецкий, Ремизов и К^о; на него серьезно наезжает Маяковский по финансовым причинам (перебивает заработок), у него сложные отношения с могущественным Горьким, а вот с Ахматовой скорее хорошие — пока. Трудно назвать видного питерского литератора, с которым он не знаком хотя бы шапочно. Если Есенин, будучи без особых связей и денег, с парой публикаций на момент своих 19 лет, хотел попасть в яблочко, то ему удалось. Или это была судьба, сыгравшая на него, но против Клюева, человека, если не контролирующего, то имеющего доступ во многие закрытые салоны, полузакрытые журналы и даже к августейшим особам. Однако, выражаясь словами блокбастера, «Индийский рубин нельзя купить на жалование гувернантки», и мы еще обсудим, на какие средства Клюев вел свою деятельность. Не пройдет и полугода — холодный и равнодушный в приватном плане Есенин будет фактически контролировать этого человека, вертящегося как уж на сковородке, чтобы компаньон не ушел во враждебный стан. Хотя в глазах окружающих ситуация поначалу будет видеться обратной. Когда трехлетний «пакт» кончится, и Клюев станет не нужен, никакие его мольбы делу не помогут, и звезда его пойдет к закату — в этой истории.

Хотя какой-то свет есенинского солнца прольется впоследствии и на северные тусклеющие равнины. Кстати, совместные дела с Айседорой (ведь не только личные отношения их связывали) тоже длились около трех лет. Из уважения мы оставим вопрос, бил ли Сергей Александрович наставника, но скажем так, ни на какое особое понимание и снисхождение, кроме как в первые месяцы знакомства, пока Есенин еще не оперился и не вошел в силу, рассчитывать не приходилось. Если бы Клюева не удерживали деловые интересы и не обольщали совместные перспективы по покорению публики, — а цена вопроса становилась всё выше, — вряд ли бы он стал мириться с развитием ситуации. И добродушно улыбаться Мариенгофу, который уже был своим человеком для Есенина в 1918 году. Мы могли бы обвинить Сергея Александровича сначала в завуалированной, а потом в откровенной жестокости по отношению к человеку, который помог ему в первый период творчества, говоря научно. А Клюева могли бы осудить за позднее поведение в период «Персидских песен» Есенина. Но ведь играли они не в бирюльки и расплачивались не керенками, поэтому судить их, наверное, не нам.

 

4

Что ж, поговорим серьезно. По свидетельствам жителей Вытегры, в молодые годы Клюеву действительно помогала сестра Ращеперина, превосходная и дорогая портниха^[19]. Они никогда не видели, чтобы их знаменитый впоследствии единогородец систематически работал. Даже в таком объеме, как Есенин, служивший в типографии корректором, торговавший в книжном, затем ставший мелким предпринимателем и ресторатором. Клюев писал стихи для местной газеты, выступал как агитатор для призывников, давал театрализованные вечера со своими и чужими стихами. Но очевидцы указывают на отсутствующую или ничтожную материальную компенсацию^[20]. Скорее всего, крестьянскими трудами Клюев никогда не занимался, учитывая, что у него околела оставленная ему на неделю для присмотра канарейка, а косил траву он лишь для постановочного фото. Миф о жизни при родственном хозяйстве холостого и нетребовательного поэта, периодически отъезжавшего в Питер или в Москву для выступлений или публикаций (там гонорары были получше), звучит красиво. Но роскошный образ жизни Клюева опровергает эту добрую версию. Места, в которых его «подкармливали» на казенный кошт — Соловецкий монастырь и недолгая служба в армии, — закончились быстро. Версия, что он был тайным хлыстом, участвовал в сокровенных делах сообщинников (требы, написание гимнов, подновление икон, организация сообщения между кораблями), получал средства на деятельность, участвуя в ритуалах, очень романтическая^[21], но истина была иной.

Чем зарабатывал Николай Алексеевич на «отдельный кабинетик» и парчовую скатерть на Фонтанке, на возможность держать в доме «отрока» (слугу) и принимать иностранных покупателей, очаровывая антуражем северной избы в питерской квартире? Клюев не стал актером, но театр у него был, и места оплачивались по цене партера. Худшее, в чем обвиняли Есенина (иронично, что и Клюев!), — сдача клетушек при «Стойле» проституткам и жизнь за счет жены-иностранки.  По сравнению с Николаем Алексеевичем он был цветиком божьим, потому что, если свидетельства истинны хотя бы наполовину, Клюев занимался скупкой, спекулировал старинными иконами. Маленький шажок отделял его от продажи фальшивых реликвий отчаявшимся верующим в трудное время^[22]. Сказитель вел дела не с темным простонародьем, готовым купить кусочек Гроба Господня втридорога, а имел доступ к кружку жены Луначарского, а до того — к августейшей фамилии, хотя покровительством Распутина всё же не пользовался. Спектр оказываемых им полутайных услуг был широким, нити простирались во многих не видимых глазу направлениях^[23].

В 1915 — 1928 годы он «функционировал» как оценщик, посредник, реставратор (и фальсификатор), умел купить за грош и продать за рубль, подновить и состарить. Речь шла и о церковной утвари для коллекционеров и любителей, предметах старины и антиквариате — особенно книгах. Брал он дорого, товар продавал сомнительный. Клюев отлично писал иконы, воспроизводил «старинные рукописи» и делал копии^[24]. По пословице, в любой подделке есть нечто подлинное — и кому-то подделка сподручнее, как писал Евгений Рейн: всё же сделал ее хороший мастер и талантливый человек. Двести рублей стоил тираж из 150 штук «Радуницы», столько же стоила удачная икона, реализуемая Клюевым. Не будем затрагивать вопрос о ее подлинности, авторстве и истории. Наверняка Николай Алексеевич торговал и с иностранцами — знание языков ему это позволяло, а клиенты находились через покровителей. Если собрать противоречивые сведения в целое — указания на его религиозность и на ее полное отсутствие (от разных свидетелей), склонность креститься к месту и не к месту (крестить пиво в борделе, по свидетельству Мариенгофа), знание церковных канонов и отнюдь не духовный образ жизни (отпечаток не совсем добровольного послушничества), тяга к роскоши и одновременно к фальшивому опрощению, — мы осозна́ем, что никаких нестыковок и нет. Его принимали за другого, а он тот, кем был всегда, — такой же торговец искусством и грезами, как… Есенин.

Уж в каком другом, а в этом отношении они были настоящей парой дельцов со сходными убеждениями. Мысль, что Есенин не знал о теневой стороне покровителя, лично мне не близка. А вот что рязанский гений подкармливал его маленький театрик, подыгрывая на людях его образу святоши и охранителя старины с некоторой червоточиной, помогал впоследствии косвенно и прямо — кормиться, одеваться, устраивать печатные дела, — более вероятно. Уже после расставания, в 20-е годы, Есенин не раз, хоть и ругаясь, выручал былого «подельника»^[25], и Клюев, также ругаясь и ведя себя резко, помощь принимал. Между ними существовала взаимовыручка и деловые отношения до конца жизни Сергея Александровича. Да, Клюев не выдерживает пристрастного суда как «человек, достойный находится рядом с гением». Друзья Пушкина были людьми, заслуживающими всеобщей похвалы. Друзья Есенина… Хочется промолчать. Клюев был труслив, злопамятен, эгоистичен. Он бросил своего «братца» накануне последней ночи из суеверного ужаса, несмотря на все просьбы Есенина не оставлять его, а потом, плача, клал иконку в гроб, вызывая негодование и оскорбительные комментарии; а потом еще и «Плач» свой написал… Как человек, приближенный судьбой к одному из светил Серебряного века, он вызывает глубокое разочарование.

 

5

Видимо, другим Клюев быть не мог. В конце концов, это ведь Сергей Александрович погубил бедного сказителя — сначала поднял к солнцу, потом сбросил вниз, с его жалкими письмами и мольбами не губить талант богемой; без есенинского света внутри поэзия Клюева «умерла», как тот писал сам. Превратилась в балаганчик, на сцене которого приходилось разыгрывать сценки, чтобы зрители не скучали от непонятных словес. В салонах Питера и в родной Вытегре Клюев еще собирает небольшие аудитории, изображая мышкующего кота, декламируя непотребную сказку, пытаясь получить субсидию в вытегорском писательском объединении. Где теперь вовсе не могут понять, «кто он такое» — на фоне молодой «пролетарской литературы», простите за выражение. Уже в 1922 году прежнего нет: как автор Клюев еще придет к своим вершинам, поэмам, но никогда больше не займет того места в условном центре литературного мира, которое принадлежало ему с перерывами с 1915-го по 1918 год. Ремесло продолжится, продолжатся и заработки худо-бедно… Однако соединение с крупной звездой чревато тем, что, если она угаснет или взорвется, траектории близких к ней объектов уже будут направлены произошедшим событием. До встречи с Сергеем Александровичем именно Клюев, хотя читать это сегодня странно, был и считался публикой «первым» новокрестьянским поэтом — и Клычков, и Ширяевец, и Орешин на его фоне смотрелись бледновато. Первенство его признавали и Блок, и Горький, и Белый. Когда Клюев выступал, это он был «беззаконной кометой» среди противоборствующего триединства символизма, акмеизма и футуризма. Однако ключевое слово здесь «был».

Когда он привел с собой «парубка вербного», все поняли, какое большое это явление и как велика его тень, накрывающая окружение. Клюев утерял значение и место, и уже не вернул, а попытки изображать некий дуэт, единство, — к хорошему не привели, лишь к конфликтам. После 1918 года они уже выступали «по раздельности»; были и редкие совместные вечера, но в другом масштабе, в другом составе. Клюев словно бы отцвел, или его выжгло, выражаясь литературно, и с уходом из литгруппы Есенина прежним Николай Алексеевич уже не был. Навыками пришлось заменять то, что когда-то было естественным. А еще он стал позволять себе поздне́е исполнять стихи Сергея Александровича вместе со своими, начиная с «Товарища» и заканчивая «Москвой кабацкой». Смотрелось странно, многих шокировало. Видимо, что-то надломилось в нем, повредилось: вряд ли тут был расчет, несмотря на всю прагматичную природу Клюева, — словно бы Есенин унес часть его света, и теперь Клюев так «компенсировал» утрату. Или словно он так носил фантом Есенина с собою — как бы там ни было, мы же не занимаемся психологией, — факты указывают, что душевное здоровье Клюева после его успешного «сотрудничества» с рязанским классиком пошатнулось. Был ли у Николая Алексеевича выбор? Не большой.

 

6

Вряд ли Клюев мог повлиять хоть как-то на Есенина после 1923 года, потому что они разошлись в масштабе и семимильные шаги Есенина «по всем континентам» ни в какой реальности не могли бы совпасть с «региональным» движением Клюева. Странно думать, что в 1918 году, в сущности, «отпав» от Есенина не совсем по своей воле, Николай Алексеевич продолжает… партийную карьеру на малой родине — избирается председателем Вытегорской партийной организации. В партии Клюев продержался примерно два года, однако активность проявил изрядную. Не хочется говорить «мимикрия ради материальных выгод», но время стремительно менялось, на мировой масштаб в перспективах, в отличие от закрепившегося в столицах Есенина, Клюев не тянул. Тогда он принял решение приспособиться к реалиям, легализовать, даже и против сердца, «роман с новой властью», славировать, как всегда — но что-то пошло не так. Хитрый Клюев перестает попадать в тенденцию, хотя и очень старается, например, издает два верноподданнических сборника; зазор между реальной личностью сказителя и теперь уже «ряженым коммунистом» всё увеличивается. Что получалось в столицах в смутное время, в провинции в эпоху становления раннего коммунизма не получается. Культурной ценности Клюева оценить там не могут. Легко предположить завистников и недоброжелателей — в основном Николай Алексеевич воспринимался как личность несимпатичная и коварная. Странности с посещением церкви и кладбищ, написание плачей и сказаний тоже в его пользу не играют. Как и «исключительность», которая без Есенина превращается в безосновательное самомнение.

Снежный ком доносов стартует в 1922-м, в родной Вытегре с 3000 населения, топорные формулировки из первоначального досье перетекают из дела в дело и используются, чтоб лишний раз не трудиться, и в более могущественных инстанциях. Как и говорилось, клюевский расцвет как деятеля (не как поэта) окончился к 1919 году. Руку на пульсе эпохи он больше держать не смог или не захотел, и никого обмануть не вышло, лишь иногда вызвать жалость слезными письмами. После гибели Есенина дела олонецкого сказителя существенно ухудшились, учитывая тогдашнее негативное отношение властей к новокрестьянскому направлению в целом^[26]. Хотя какие-то позиции влияний еще оставались за ним, что позволило способствовать продвижению молодого портретиста Яра-Кравченко.

Но даже в 1915-м влияние Клюева не было таким определяющим, как представляют, он был своего рода колодцем, из которого черпал «вербный отрок», пока не вычерпал всё, не впитал и не пошел дальше. Поэтому и вина Николая Алексеевича в событиях последних лет рязанского классика вряд ли велика. Прошлое было словно сто лет назад, и внутренне встретиться и совпасть снова эти два человека не смогли, что показал опыт 1923 года. Когда Есенин пытался привлечь Клюева к издательской артели «Круг», которой Константин Федин обещал госфинансирование. Сказителю не понравился новый формат. Впрочем, и Сергею Александровичу нравилось в учителе не всё. Рязанский классик часто говорил после 1919 года, что знает сторону Клюева, скрытую от других, и потому не обольщается мнимой духовностью и «голубиной» лексикой. Что могло столь сильно оттолкнуть Есенина, в то же время мотивируя поддерживать деловые контакты с Клюевым? Всякие сомнительные личности окружали крестьянского гения — и циник и богохульник Мариенгоф, и убийца Мирбаха, и странной репутации Рюрик Ивнев, не имевший интереса к женскому полу… Казалось бы, что уже могло быть такого?

Видимо, это суть подпольной торговой (здесь должно быть нэповское слово «спекулянтской») — отнюдь не политической и не поэтической — деятельности Клюева. Его цинизм, многодонность, нажива на том, что прилюдно он почитал за святыню, еще уча других благочестию. Отчасти по такому принципу метр будет поступать и со своим великим товарищем — искренне восхищаться его поэзией, трепетать, но использовать его личность и дар в собственных интересах. Сложно сказать, где в нем проходила граница между сердечным и выгодным. Выражаясь поэтически, свет и тени так тесно переплелись в Клюеве, что стали неразделимы. Есенин и сам был аферистом и циником, расписал стены Страстного монастыря частушками, но нечто в Клюеве принять не мог. Скорее всего, именно этот беспринципный, двойственный характер-перевертыш, включающий профанирование высокого («божественное», которое он подновлял и продавал), карнавальную культуру декаданса, для которой нет ничего святого и всё перемешивается в пляске личин. Клюев, как и Айседора, обладал внутренней свободой, не принадлежа к конкретному течению или религиозной конфессии, а лишь используя их антураж и багаж, как театрализованные инструменты. Он имел нрав, который в период персидского цикла отразился и на Есенине, сшившем босому учителю сапоги и получившем в ответ, что он превратился в Надсона. Впрочем, есенинский гнев сменялся и милостью, теми же новыми подметками. Впрочем, так ли уж рязанский гений отличался, как показала история? 

 

7

Но вернемся в 1916 год. Не торговлей единой! Есенин «положительно» решает свои дела с армейской службой, куда Клюева при всех стараниях не взяли вторым пилотом, то есть вторым санитаром военного поезда. Как ни хлопотал полковник Ломан, царская армия решила, что лишний белобилетник им ни к чему. Почему Клюев, уже показавший свою полную боенеспособность, попытался податься на службу вновь? Может быть, рассчитывал на материальные выгоды в трудное время. В фельдшерской школе он уже учился, а работа при элитном поезде не тяжелая. Возможна другая причина: поэт мечтал выслужиться перед августейшими особами. Рассчитывая не на вынос утки за ранеными, а на совместные с Есениным выступления пред полками и особенно офицерским начальством — что хорошо вознаграждалось. Распутин уже якобы пожаловал ему печатный перстень, а теперь мог бы одарить и шубою! Как говорится, кому война, а кому мать родна. При наличии покровительства и связей, Клюев вполне мог мыслить в таком ключе. Отчасти этот план по выступлениям перед элитой был осуществлен, просто в другом формате.

С марта 1916-го по март 1917 года Сергей Александрович служит, если можно так выразиться, в армии, а на практике в качестве санитара сопровождает элитный поезд^[27] для помощи раненым, периодически выступает перед военным начальством, иногда отлучается в увольнение, посещает разные города. Время на дворе военное, избежать передовой уже удача, Александр Блок также служит в это время в штабной должности. Армейские будни крестьянского классика, дающие ему, судя по сведениям «Летописи», возможность немало писать и даже выпивать, с попущения полковника Ломана, клюевского знакомого, не так уж тяжелы. За это время происходят два события. Есенин, с его слов, переносит аппендицит (хотя документов, подтверждающих это, не сохранилось, а Сергей Александрович, чрезвычайно трепетный в отношении здоровья, это бы непременно со всеми обсудил) и получает отпуск для перемежевки земли в родное селение. Факт оспаривается, потому что владельцем земли Есенин никогда не был. Следовательно, и под такой закон попасть не мог. Истинную причину сестра Катерина полагала в расположении к брату полковника Ломана, особенно если учесть, что последний реквизировал у Сергея подаренные августейшей особой золотые часы^[28]. Однако нас куда больше интересуют подробности, как раз документально подтвержденные.

Например, факт, что именно в год военной службы Есенина Клюев начинает вести финансовые и литературные дела их обоих^[29]. В феврале 1916 года Николай Алексеевич ограничивается составлением двух писем от имени обоих поэтов в Постоянную комиссию для пособия нуждающимся ученым, литераторам и публицистам. Причем в первый раз просит 300 р. на каждого, а во второй всего 60 на всех, чтобы якобы доехать до дому. Выступает Клюев и сам, и с Есениным^[30] — и на вечере у Ясинского, и на Фонтанке в пользу поляков-инвалидов, и в обществе «Соборная Россия», в Петровском училище… Однако доход от этого несущественный или условный. 15 апреля получивший недавно 30 р. за публикацию в «Ежемесячном журнале» Есенин выступает в Тенишевском концертном зале вместе с Ахматовой, Блоком и Сологубом, а в конце апреля уже ясно, что его место на литполе изменилось. Дед Сергея Александровича, с его слов, читая газеты, отмечает: «Да всё про тебя (Есенина) сперва, про Николая после чтой-то…»^[31] Это и правда так, Есенин начинает восприниматься литераторами, как «самостоятельная единица», однако финансового положения это не укрепляет. Клюев обращается к Ясинскому от имени  обоих, желая получить 60 р. за публикации в «Страде»; в сентябре Клюев пишет отказное письмо, опять «общее», полковнику Ломану, не желая сочинять верноподданнические стихи о соборе. Хотя бы это и обещало возможность хорошо издаться и получить награждение.

Очевидна двойственная избирательность в деловой политике крестьянских авторов, с другой стороны тогда же (сентябрь) просящих вновь 150 р. в Литфонде (это делает Есенин, указывая, что недоедает (!)), хотя чуть позже мы читаем в служебном рапорте, что санитар Есенин вполне удовлетворен довольствием. В случае этих двух хитрецов речь шла не только о финансовом выживании, но об идеологической качке. Собственная, автономная «смета» Есенину, похоже, не дается — хотя «отделиться» он пытается. В декабре будущий классик заявляет приятелю, что продал права на книгу («Голубень») за 600 р. (!!), но буквально пару дней спустя занимает у Аверьянова 35 р. на еду. Месяц назад Сергею Александровичу отказали в Литфонде в помощи, на основании, что ему же платят в журналах! Получился замкнутый круг. Февраль принес жалкие 20 рублей за публикацию в «Ежемесячном журнале», и, если б не армейское довольствие, дела бы были совсем плохи. В марте Сергей Александрович получает рекомендацию в школу прапорщиков и… знакомится с Зинаидой Райх.

Безусловно, им движут и чувства, а не только представления о буржуазном семействе девушки, однако поспешная женитьба (с момента знакомства прошло примерно три месяца) меняет его положение. Пишущие, что Сергей Александрович был плохим организатором, не правы^[32] — но в 1917-м вести свои литературные дела с финансовой выгодой для себя у него без Клюева не очень получается. Вот с выступлениями всё лучше: пусть приводит его туда Клюев, но в газетах имя Есенина уже освещает прибившегося к нему «учителя». Можно было бы говорить здесь о бескорыстной помощи состоятельного Клюева менее оборотливому пока что Есенину — но сказитель был тщеславен, переживал за свое место в литературном свете, как бы он ни ругал прогнившую богему. А восходящее солнце Есенина помогло ему удержать свои позиции. По мнению А. Михайлова^[33], исследователя творчества Клюева, в конце лета 1917 года Есенин понял, как теперь обстоит дело, и начал тяготиться «излишней опекой старшего собрата».

 

8

Дурное дело нехитрое, и за полтора года Сергей Александрович перенял от Клюева всю  «методологию». Он научился варьировать биографию в зависимости от собеседника и с чувством рассуждать об Индикоплове, писать сентиментально-слезные письма покровителям, двурушничать, запрашивая средства и в Литфонде, и у августейших особ. Научился носить маскарадный костюм пейзанина и угождать начальству, ходить кривыми дорожками на службе и давать полуобещания. Однако в нем было и то, чего в Клюеве не было — смелость и склонность к риску, любовь к переменам и импровизация. То, что для Клюева было привычным способом выживания, для Есенина — всего лишь стартом. Подражал ли он? Разумеется, Клюев не кинул бы оскорбленно обратно на поднос предложенные за вечер 25 рублей, если бы был голоден. Да и компанию Николай Алексеевич водил более избирательно и осторожно, причем сугубо на деловой основе — не так уж его любили. Есенин же вызывал сердечное расположение очень быстро, по свидетельствам Натальи Крандиевской, Анны Сардановской, Зинаиды Райх. Не то чтобы прагматики в нем было меньше — просто она не была прямым поводом к общению. Есенин двигался куда быстрее, нежели Клюев: олонецкому сказителю потребовалось 8 лет на упрочение положения в литсреде (если называть его прочным к 1915 году), а Есенин за полтора года встал в один ряд с Ахматовой, Блоком и Цветаевой. Недоброжелатель скажет, что Клюев туда не встал вообще никогда. Для Есенина деловое партнерство с Клюевым было лишь небольшой школой, введением в предмет, а вот для Клюева 1915 — 1918 годы стали публичным расцветом. Потом начался его закат, как литературного функционера, а Есенин начал «увеличиваться», — может, на тот краткий момент они совпали в масштабах.

В августе 1917-го Есенин начинает совместную жизнь с Зинаидой Райх, это отражается на всех сферах — он переезжает в Москву. «Старший брат» откровенно подозревает его в браке по расчету, обвиняет в «продаже себя за стол и угол»^[34], однако безусловно, что отношения юных супругов (Есенину 23, ей 22), хотя и сложные, и неровные, с разрывами и разъездами, имели под собой и чувства. Для этого периода характерны журнальная плодовитость Есенина, его единство в печати с Клюевым как с соратником (все еще), однако фактическое расхождение в делах финансовых и житейских. В революционной России происходят быстрые перемены и для частного человека далеко не к лучшему; голод, разруха, неустройство отражаются и на сфере печати. К 1918 году финансовое положение Клюева в Питере ухудшается, он ездит в Вытегру и пытается заигрывать с новой властью через местные припартийные организации. Если ранее он получал за тираж своего сборника 750 рублей, а Есенин максимум 200 за «Радуницу», теперь ситуация меняется. Разорение старых журналов и издательств приводит к тому, что даже 20 рублей гонорара и фокусы с перепечаткой стихов из одного журнала в другой больше никого не накормят.

Видимо, Клюев распродает ценности, собранные в счастливые годы, а по менее симпатичной версии — торгует поддельными реликвиями и «состаренными» иконами. И все равно этого не хватает. Есенин публично отрекается от старшинства «учителя» в известном письме в декабре^[35]. Его гонорары возрастают — «Скифы» платят по 120 р. за участие в выпуске, а затем и 400 р. Иванов-Разумник в ноябре 1917 года высказывает Андрею Белому мнение, что «Есенин… быть может, и до Клюева дорастет…», но это звучит уже смешно. Однако если в журнальной сфере движение Есенина, самостоятельное, сопровождающееся гонорарами и сотрудничеством с издательствами, очевидно — он «отделился» и избавился от роли «второго при первом», — то в плане выступлений всё не радужно. Попытка организовать первый единоличный вечер в Тенишевском училище привела к тому, что пришли десять человек и принесли 20 рублей. Понадеявшись на растущую газетную известность, поэт действовал, по воспоминанию В. С. Чернявского, «не вовремя и достаточно наивно», так что разрыв пока ударял по карману. Впрочем, уже через полгода он встретит Мариенгофа и организационные дела пойдут снова лучше. А пока партнерство с Клюевым движется в стиле «шаг вперед — два шага назад», отречение чередуется с попытками сохранить поддержку былого покровителя.

     

9

Год 1918 начинается с того, что Клюев пишет скорбное письмо из Олонецкой губернии, где пытался пересидеть «историческую непогоду», которую до того поэтически приветствовал в стихах. Мука и хлеб вздорожали, 50 рублей за пуд, зубы у него шатаются и выпадают, в то время как Есенин в Москве, потому что «не делал губ бантиком, а продался за угол и хлеб». Есенину удача пока улыбается, он встречается с Александром Блоком на его семейной квартире и говорит, что служить не хочет — это мешает творчеству. Ссорится с Зинаидой Гиппиус, становясь для нее нерукопожатным, вступает в редколлегию «Нашего пути» и в боевую дружину левых эсеров. Водоворот столичных событий охватывает его, оперившегося и семейно счастливого, и несет вверх, пока Клюев медленно, но верно тонет. У Сергея Александровича появляются новые, собственные друзья в редакциях газет и журналов, рождается законный ребенок, но как поэт он не слишком плодовит, по мнению издателей, и это мешает ему получить больше выплат. В мае Клюев выступает на юбилее Карла Маркса в Вытегре, читая поэму Есенина «Товарищ» вдобавок к своим стихам. Этот прием он будет повторять, и не только с Есениным. «Присвоение», исполнение чужого творчества связано не только с желанием выгодно выглядеть перед аудиторией, улучшить свое положение не присутствующими, но обозначаемыми единомышленниками. Клюевым двигали и мистические мотивы — вера в новокрестьянское духовное единство, неотделимость его товарищей от него и друг от друга.

Тем временем Есенин навещает родню в Константинове, общается с помещицей Кашиной, ловкой речью перед односельчанами спасая от разграбления ее усадьбу, и ощущает себя, насколько это возможно в то страшное время, сильным и успешным. Несмотря даже на унизительные разговоры о его излишней практичности со стороны Андрея Белого и охлаждение старого друга Иванова-Разумника — по той же причине. Газеты уже сами просят у него стихи, коллеги завидуют популярности и обвиняют в лавировании, Я. М. Свердлов проявляет интерес к его поэзии, а в августе у московского издательства ВЦИК на углу Тверской он сталкивается с Анатолием Мариенгофом. Здесь власти Клюева и его крестьянскому царствованию приходит фактический конец, всё дальнейшее — попытки вернуть вчерашний день.

С сентября 1918-го для Есенина начинается выход на всероссийскую сцену. Клюев, живя в основном в Вытегре, пытается сотрудничать с местной газетой «Звезда Вытегры», изредка бывает в Питере, гонорары его редеют. Послереволюционное время производит эффект водораздела в их отношениях, но вплоть до конца 1919 года можно говорить хоть и об отсутствии фактических совместных дел, однако о фантомном единстве. Интересный феномен, возможный только в крайне разрозненном литполе. Для одних Есенин еще «пребывает» в новокрестьянском царстве, в том числе в печатных откликах, для других он его давно «перерос» и уже развернулся в имажинистском цинизме. В момент невиданного разлома привычного мира в течение нескольких десятилетий (!) изрядная часть людей существовала двойственно, в настоящем — прошлом. Одни грезили фаланстером и Марсом, другие ностальгировали по крепостному праву, и такой разброс, выглядящий комическим сегодня, для многих стал настоящей трагедией… Впрочем, вернемся к поэтам.

Вот как это происходит: в начале октября Есенин с частью новокрестьянских авторов (Орешин, Клычков) вступает в «Московскую трудовую артель художников слова» (издательство), становясь в ее главе. Хотя он женат и счастлив, отношения с женой неровные, время трудное — начинается инфляция, неразбериха, — и Сергей Александрович играет на несколько фронтов. Сознавая, что в таких условиях нужно не придерживаться одной стратегии, как Клюев, а начинать сразу много проектов. Есенин пытается преподавать в московской «Новой школе стиховедения», вместе с Валерием Брюсовым и Вячеславом Ивановым. Кооперативное книгоиздательство к ноябрю выпустило в продажу пять книг (Есенин, Клычков, Ширяевец). Если раньше Сергей Александрович выступал вместе с Клюевым как «Сережа», в новой реальности уже он становится флагманом, к которому цепляются другие литераторы. В ноябре в Политехническом его стихи читает артист Оленин, наравне с «Двенадцатью» Блока, и производит фурор. Тогда же Есенин выступает на открытии памятника Кольцову с записью на кинопленку. Кажется, в давнем прошлом его народная сорочка и пояс с кистями, хотя прошло меньше года, и теперь уже он выражает Николаю Алексеевичу свое разочарование в его новых «песнях», даря ему новый сборник «Преображение».

 

10

Однако, при демонстративном отмежевании от «старшего брата», отчасти Есенин идет «клюевским» путем, начиная вступать в официальные структуры. Если в случае с Николаем Алексеевичем двойственность «религиозного партийца» выглядела неуместно, то у Есенина крайности сглажены. Рассчитывая на официальную поддержку, он не доходит до откровенного раздвоения своего образа. В декабре Сергей Александрович вступает в Московский профессиональный Союз писателей. Он делает это… с меркантильной целью. Как некогда Клюев писал от имени их обоих письма в Литфонд, прося 60 рублей на дорогу и жалуясь на старика-отца и просевшее крестьянское хозяйство, так Есенин описывает наличие у себя лошади и коров, прося освободить от налога как творческого работника. Бог ему судья, как говорится, в данном случае важно только совпадение. В начале 1919-го, для Есенина исключительно насыщенного, первого года его большой московской жизни, он в компании имажинистов (Вадим Шершеневич, Сандро Кусиков, Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф) вступает во Всероссийский союз поэтов. При небольшом в условиях постоянной инфляции членском взносе (20 р.) эта организация берется задешево кормить своих членов и оплачивать им эстрадные выступления. Надежда, учитывая происходящее в стране, призрачная, но не единственная. Весной Есенин становится членом литературной секции небезызвестного Дворца Искусств на Поварской, 52 и выступает на его вечерах. От старого мира он официально отделился и к молодому вполне прикрепился.

И вот уже на совещании в Наркомпросе, в присутствии Максима Горького и наркома Луначарского, Сергей Александрович рассуждает о возможности создания актуального литературного издания для провинции… Движение его из небольшой группы новокрестьянских поэтов, лишь условно признаваемых акмеистами и символистами за… людей, — на большую арену происходит стремительно. Клюев так и остается на региональном уровне, а отчасти в прошлом, жизнь в Питере ему не по карману в 1919 году. Недавно у него умер отец, отношения с братом и мужем сестры не очень хорошие, впоследствии Николай Алексеевич обвинит их в том, что они обокрали его, вскрыв сундук. Все же какую-то «политику» он с переменным успехом ведет. Получая поддержку Александра Блока, уже и ранее неоднократно выручавшего Клюева, последний издает в Петрограде сборник «Медный кит», дружит с народно-пролетарским поэтом Владимиром Кирилловым и пытается участвовать в прокоммунистических сборниках и поэтических вечерах. Например, в вечере революционной поэзии «Голоса восстания» в Питере — с Кирилловым, в мероприятиях Красногазетного агитационно-политического театра, в Народном доме при Рождественском районном совете депутатов и т. д. «Покраснение» Клюева стремительнее, чем у Есенина, однако оно фальшивое, это попытка принять то, что природа сказителя отторгает.

В деловом отношении 1919 год для Клюева сопряжен с очевидным охлаждением к нему Есенина (не ответил на письмо), со взаимным разочарованием в тех направлениях, которые выбрали для себя бывшие согруппники, с обвинениями в корысти и двойной игре. Для Сергея Александровича Клюев как товарищ по делам и единомышленник остается в прошлом, в том «втором времени». По воспоминаниям Кати Эйгес, одной из спутниц Есенина, рязанский поэт называл Клюева лишь «учителем», преподавшим ему азы мастерства и социальных навыков. А вот для Клюева трансформация не очевидна, он не может смириться ни с потерей, ни с переменой роли. Сотрудничая со «Звездой Вытегры», работая в партийной вытегорской организации почетным председателем, готовя к выходу «Песнеслов», Клюев в мае 1919 выступает на митинге по случаю отправки на фронт добровольческого отряда коммунистов (в октябре это повторится), привыкает к своим новым обязанностям. Надо отдать ему должное, какие бы мотивы ни двигали Клюевым — мысль о собственной популярности, дружеские чувства, профессиональный долг, на новом месте он не забывает Сергея Александровича. Готовит в «Звезде Вытегры» ко Дню Советской Пропаганды подборку стихотворений Есенина «Ус» — в числе других поэтов (Кириллова, Ширяевца, себя самого).

Можно ли назвать нынешнее положение Клюева финансовой стабильностью — после жизни подпольной торговлей антиквариатом, небольшими гонорарами, нахлебничеством у сестры и выступлениями в мужицком костюме? Наверное, можно, но это ненадолго.

 

 

11

Хотя в реальной жизни совместных дел у Клюева и Есенина больше почти нет — и до 1923-го, собственно, и не будет, но в газетно-журнальной «отстающей» реальности они по-прежнему вместе. Словно это два разошедшихся пространства: вздыбившаяся действительность и не поспевающая за ней печать. Такая «отдельная жизнь» в печати уже давно переросшего самого себя Есенина крайне раздражает и невольно ухудшает их с Николаем Алексеевичем и без того плохие теперь отношения. В январе 1919 года в «Известиях Вытегорского совета крестьянских, рабочих и красноармейских депутатов» выходит статья А. В. Богданова, где Клюев выводится центром притяжения для «скифов» Блока, Брюсова, Ремизова, Есенина и т. д. В апреле в журнале литературы, искусства, науки и жизни «Творчество» Н. С. Клёстов вместе с критикой творчества Клюева обозначает Есенина как его «младшего брата» и наследника… недостатков.

Читать это смешно, но тогда Есенин злился совершенно серьезно. В феврале «Сережа» игнорирует просительное письмо Клюева, одновременно льстивое и учительское, — такой тип взаимоотношений теперь для него неприемлем^[36]. По воспоминаниям В. С. Миролюбова, другого корреспондента Клюева, письмо к Сергею Александровичу содержало жалобы на трудную жизнь и поучения и скорбения о новой компании Есенина — имажинистах (целиком документ не сохранился). Слова о трудной жизни могли быть искренними: в 1919 году Клюев пишет заявление в Вытегорскую продовольственную коллегию о ежемесячном снабжении его 12 кг ржаной муки, бутылью масла, коробком сахара и тремя кг крупы, если перевести в современную систему счисления. Стандартный документ, из которого видно, что партийные возможности Клюева сытного стола не давали. Существовал еще «комиссарский паёк», который был конечной целью Николая Алексеевича, но из его обидных замечаний, что в случае прихода белых повесят его как полноценного комиссара, а вот кормят-то отнюдь не по мерке — явствует, почему новое положение его не устраивало.

В то трудное время и Сергей Александрович крутился как мог, своим местом работы он указывает в марте 1919-го «Известия» и Издательство ВЦИК (там работал Мариенгоф), также он издавал книги в рамках издательства артели, выпускал сборники, думал о вступлении в РКП. Ему помогали родственники из деревни продуктами, по свидетельству Эйгес — его тогдашней пассии, — ведь с женой они ладили плохо, и она уехала с ребенком в Орел к родителям, став там госслужащей^[37]. Клюев природным чутьем ощутил, что Есенин идет в гору. И, как много лет спустя, в письмах к другому бывшему подопечному, Яру-Кравченко, начал плакаться и просить помощи. Эта особенность Николая Алексеевича была известна Есенину, раздражала его, и, видимо, не сочтя положение вытегорского председателя бедственным, он не ответил на письмо. Когда полтора года спустя Клюева из партии выгонят за посещение церкви и другую, неподобающую коммунисту деятельность, Сергей Александрович ему поможет.

С лета 1919 года финансовые дела Есенина кажутся идущими в гору, вот только инфляция всё сжирает. В июле он посылает жене в Орел 2000 р., обещая выслать 10 000 р., поскольку заработала типография. Тогда же Госиздат платит ему 2500 р. в счет гонорара. В июле он берет там же авансом 6000 р. за книгу «Звездное стойло». Однако навестивший его в Москве отец никакого благоденствия не наблюдает. В столице плохо с дровами и с мукой, Сергей Александрович расстался с супругой, ночует у знакомых, скача из издательства в типографию и из редакции к любовнице. Пока Клюев трясется, что белогвардейцы дойдут до Пудожа, чтобы повесить его (хотя раньше в стихах мечтал погибнуть за веру), а в Москву он, судя по письму, не может приехать без служебного разрешения, коего не дают^[38], Сергей Александрович открывает свое первое предприятие на паях, книжную лавку на Никитской. И становится предпринимателем — по сравнению с «подпольным» кустарем Клюевым.

Вздыбленная реальность — или стремительные перипетии немого кино, — продолжается. Зинаида Райх бежит из Орла в Москву от деникинцев накануне родов, но никто здесь ей особенно не рад. Младенец рождается в Доме матери и ребенка на Остоженке, в неподобающих условиях. Брак, испещренный разрывами, превратившийся в короткие встречи, видимо, безнадежен. Есенин мечтает о выходе на всероссийский (сказать правду, на мировой) уровень как живой классик, способный потеснить фигуру Блока, а печать по-прежнему нередко «оформляет» его в «новокрестьянские поэты», где Клюев тащится за ним — то как ведущая, то как пристяжная. К декабрю негодование накапливается, и Сергей Александрович, выступая вместе с Кусиковым на вечере Всероссийского союза поэтов, исполняет оскорбительные частушки собственного сочинения, развенчивающие Клюева, Брюсова и Маяковского. Публичная, немного юношеская попытка ниспровергнуть прошлое и указать на свое новое место на поэтическом Олимпе становится началом бунта против старой иерархии. Французский историк Жак Садуль в «Записках о большевистской революции» упоминает Блока и Есенина как двух самых знаменитых поэтов новой России. Такой взгляд Сергею Александровичу куда больше по душе. «Отрок вербный» в «венке берилловом», о котором пытается писать Клюев в своей Вытегре, сидя в райкоме, больше не существует.

 

12

Период с 1920-го по 1923 год для удобства рассмотрим по есенинской хронологии: прожил он мало, каждый год был значительно «концентрированней», чем у Клюева, пережившего его на 12 лет. Хотя тоже умершего вовсе не стариком, но уже после сорока пяти склонного называть себя в переписке дедом и измученного различными язвенными, кишечными и кожными хворями. Эпоха перемен подкосила даже его живучий и не разрушающий себя табаком и алкоголем организм^[39]. В 1920-м Есенин, недавно не ответивший на жалобное письмо, практически не общается с Клюевым, лишь следя с недобрым любопытством за публикациями последнего. В то время как Клюев еще не утратил надежды, что новоявленный имажинист одумается и вновь потянется к их с Клычковым и Орешиным старой компании. Потому мольбы еще не обратились в осуждение, злорадство и сарказм, а выглядят увещеванием. В этом году происходит становление Есенина как предпринимателя — он открывает лавку, кафе на паях, работает в издательстве, причем принимает участие как в подготовке чужих рукописей, так и в рекомендациях младших поэтов в Московский союз писателей. Пять женщин — Райх, Вольпин, Эйгес, Лившиц и Бениславская — составляют его пестрый досуг с гаммой от духовного общения и заурядных встреч по мужской необходимости до бурных семейных ссор и мечтаний об обустроенном угле.

Роман его с властью, вспомним, ему вроде бы благоволят Луначарский и Троцкий, немного Каменев, приносит неоднозначные плоды. Власть может благословить утром и проклясть вечером, в частности тем вечером, когда Есенин попадает в первую серьезную переделку на квартире Сандро Кусикова, и теперь состоит на учете в органах по подозрению в «контрреволюции». Хотя он просто сидел на диване. Выступления идут в стиле «то густо, то пусто», но Госиздат стабильно платит за выходы новых сборников: если б не дикая инфляция, Есенина можно было бы назвать достигшим буржуазного положения. Увы, оно только на бумаге, в реальности нет ни дров, ни муки, усугубляется госконтроль, — и если что-то и объединяет Есенина с Клюевым в этом году, то досадное совпадение.

Николая Алексеевича выгоняют из вытегорского отделения компартии. Местная организация примирилась с посещением церкви в научных и художественных, как он указал, целях, но вышестоящая инстанция его вышибла.  В голодное время сотрудничество с вытегорской газетой погоды не делает, Николай Алексеевич пишет Городецкому, как в 1919-м Миролюбову и Ионову, прося уладить издательские дела в Питере и похлопотать о помощи. Однако всё еще не так плохо у него, как станет позже. В окончательную опалу он не впал, выступает на мероприятиях, встречается в конце года с Блоком в Питере. Появляется с ним в октябре на вечере «Алконоста», а за рубежом (Клюев обильно переводится, в отличие от Есенина) выходят его «Песнь Солнценосца» в Мюнхене и «Избяные песни» в берлинских «Скифах». Какие-то отчисления Клюев имеет. Что касается совпадения, то в 1920 году Есенина временно изгоняют из московского отделения Всероссийского союза поэтов, где по членским взносам кормят в непростое время. Он тоже теряет паек — можно было бы сыронизировать, что теперь у него свое кафе.

Глупый инцидент с пощечиной лектору Соколову, рассуждавшему с эстрады о несостоятельности новокрестьянского поэтического течения (мало ли Есенин раздавал оплеух?), становится поводом, чтобы поднять вопрос о членстве рязанского поэта в союзе. К похабщине, выходкам и цензурированным религиозным выражениям добавляется и это. С трудом удается не дать делу хода в народном суде… Поэты живут во времена, когда расстрел без суда и следствия, что чуть не произошло с художником Дид Ладо из-за пьяного неосторожного выражения, не карается никак. Зато при желании из оплеухи или ругательства можно раздуть неприятности, которые будут стоить человеку жизни. Впрочем, благодаря «дырявой» системе контроля и учета, где правят покровительство и лицеприятие, Сергею Александровичу и удается вести бизнес.

 

13

В мае 1921-го уже беспартийный, но полный коммунистических надежд (читайте: надежд на новое покровительство в верхах) Клюев приедет в Петроград и вступит, как и его бывший одногруппник, во Всероссийский союз писателей^[40]. Кстати, вступит он именно в то ленинградское отделение, «наследник» которого проявит себя как небезызвестный «Гадюшник», обижавший Ахматову и Берггольц, хотя, конечно, одно за другое не отвечает. Николай Алексеевич проделает ряд пассов, чтобы его причудливая поэма «Ленин» (иногда называют циклом) попала в руки Надежды Константиновны Крупской, рассчитывая на покровительство. А тем временем в Нью-Йорке его стихи войдут в антологию современной российской поэзии. Пытаясь найти точки пересечения с молодыми народно-пролетарскими поэтами (Кириллов, Гастев, Князев), выражаясь языком Цветаевой, спеться с авангардом, Клюев цепляется за партийную верхушку, в то время как вытегорская земля уходит из-под ног. Вспоминается стихотворение Кедрина о Распутине, с которым Клюев любил себя соотносить: «Гришка — Гришка! Высо́ко летаешь ты, // Да куда ж то ты сядешь, орел!» В ноябре Клюев пишет стихи, которые так сильно тронули уже давно «охладевшего» к нему во всех отношениях Есенина^[41], критикующего последовательно и жестоко клюевские новые сборники.

Рязанский классик попросил товарища навестить голодающего старика (эпизод описывает сестра поэта Екатерина). Как Чуковский одной рукой разносил в пух и прах Чарскую, а другой выделял ей несколько золотых, и Сергей Александрович распекает новые писания старика, но из жалости готов быть милостивым. Видимо, этот текст стал причиной маленького и невнятного письма Сергея Александровича к былому наставнику^[42] — Есенин говорит о возможной встрече в будущем. Кстати, слово он сдержит, представит потрясенного и польщенного Клюева… Айседоре Дункан.

В августе погибнет Блок, для Клюева это большая утрата, а вот Есенин горюет гораздо меньше. Гибель Гумилева также вызовет у последнего ироническое замечание, что сам виноват, нужно было меньше заявлять об отношении к властям. Но несколькими годами позже именно «порочащие власти» высказывания приведут самого моралиста к крупным неприятностям. В октябре Есенин встретит американскую танцовщицу Айседору Дункан на вечере у художника Якулова и изменит с ней имажинистскому братству, как бросил новокрестьянскую плеяду и Питер ради Мариенгофа и Москвы. Организационные дела в лавке и в кафе частично возьмет на себя Анатолий Борисович, а Есенин полетит дальше, в Европу. Полтора года заграницы превратят его в другого человека. Именно с этим черным человеком, написавшим две свои великие поэмы, покорившим весь мир и расплатившимся за это душой, выражаясь романтически, и встретится Клюев в 1923 году. И ужаснется. Начнется поздний период их деловых и товарищеских взаимоотношений, лишенных и иллюзий, и былых надежд, зато обогатившихся обидами, жизненными ранами и тяжелым опытом.

 

14

Год 1922 открывает перед Есениным Европу и менее успешно — Америку^[43], а вот Клюев остается на Родине в диалоге с его творчеством, дискутируя с ним в новых поэмах. Теперь творчество «учителя» не только отталкивается от есенинского, но Есенин становится одним из его центральных персонажей, демонизируется и канонизируется. Начинается «раздвоение у Клюева»: сказитель^[44] становится для Есенина объектом, на который тот иронически поглядывает сверху, но рязанский классик для Клюева превращается одновременно и в космическое солнце, перед которым следует преклоняться, и в жестокого товарища, бросившего друга в беде. Ощутив, что лед тронулся — Есенин ему написал, Клюев в январе отвечает слезным письмом о своем тяжелом положении. Суть текста сводится к его сиротству, отсутствию гражданского пайка и намерению составить завещание. В марте на Клюева проливается золотой дождь — хлопоты перед Луначарским, Клычковым, Есениным приносят 22 млн. инфляционных бумажных рублей. Кажется, отцу Есенин перед отлетом посылает 10 млн. Выступая всё чаще в роли просителя и слезного молельщика, угрожая своей гибелью и болезнями, Клюев все больше напоминает профессионального нищего; предприимчивого Есенина новый образ обманывает лишь наполовину. Ни о каких делах больше нет речи, лишь о жалости к этому двойственному, молящемуся и бранящемуся человеку. Новое творчество Николая Алексеевича Есенин характеризует как безвкусное и застрявшее в одной манере.

В мае, действительно сочувствуя болеющему Клюеву, Есенин обещает еще 5 млн. — и решить его финансовые дела с берлинскими «Скифами». Очевидно, беря на себя роль покровителя в отношении «старика», чего раньше не наблюдалось. Письмо выглядит так, словно они поменялись ролями: теперь Есенин предлагает голодному Клюеву покормиться в лавке на Никитской, прибиться к Клычкову и пристроить поэму «Четвертый Рим» получше. Но не стоит обольщаться «зеркальной» заботой. В 1922-м у Есенина усугубляются проблемы с алкоголем, настроение нестабильно. Сентиментальные и меланхолические ноты чередуются со вспышками и злобой. Клюев еще мало знаком с этой новой личностью и даже обольщается, несколько раз кушает в «Стойле», пока Сергей Александрович Берлин и Париж покоряет, но вскоре картина прояснится. И ясность отольется злобой, раздражением, проклятиями — Клюев поймет, что вложения идут прахом, надежды на «поднявшегося» Есенина тщетные. Мы могли бы усомниться, чем вызваны горевание и злоба Клюева, но по его переписке с другим учеником и последователем, Яром-Кравченко, очевидно, что прагматичный, дальновидный и хитрый Клюев не просто мечтал вырастить выдающегося ученика. Он планировал получать дивиденды с вложений. Благодарность, материальные выгоды, покой на старости лет… Житейский расчет, подпиравший конструкцию из сусальности и слез, вышел олонецкому сказителю боком — однако в историческом масштабе вложения не пропали. Клюев всё же был поэтом и состоял не только из мужицкого расчета.

 

  

15

В заграничном путешествии Сергей Александрович если и вспоминает о Клюеве, то словом недобрым, хотя и обещал уладить вопросы с берлинскими «Скифами». В августе 1923 года рязанский классик возвращается на Родину — и дела его нехороши. Он серьезно болен от подпольного алкоголя (в Америке сухой закон), отношения с женой на грани разрыва, жить особо негде, предприятия в руках Мариенгофа захирели, денег из-за рубежа он не привез. Вырезки газетные и немного старого белья и сорочек. Обстоятельства Клюева не сильно лучше. Большие надежды он возлагает на былого согруппника, обнищав в трудное время, написуя фельетоны для бывшей «Вытегорской звезды», ныне «Трудового слова». Его место как поэта в отечественной и зарубежной периодике на высоте — рядом с Блоком, Брюсовым и Белым (что «поправимо»), но в своей физической ипостаси Клюев попадает в июне в тюрьму ГПУ в Петрограде. Иногда как причина указывается ложный донос, иногда — немилость Льва Троцкого, в недавней статье оценившего Клюева как эгоиста и кулака. Николая Алексеевича на этот раз выпускают, как и Есенина в том прецеденте с Кусиковым. Но если для Сергея Александровича тюремный опыт в новинку («Дали пол-яблока за восемь дней»), то Клюев и при царской власти немало был в «узилищах», видимо, судьба его такая, в данном случае до сумы тоже не далеко.

Если оставить лирику и говорить о фактах, о деловой подоплеке, инициатором встречи на этот раз выступил Клюев, написавший Есенину слезливое письмо о своей погибели из Питера в начале октября 1923 года. Послание было лицемерным, впрочем, не первым письмом такого рода к Есенину, однако у Сергея Александровича имелись намерения по поводу Клюева. Он лелеет два проекта — журнал «Россияне» и крестьянское сообщество поэтов вкупе с издательской артелью при литгруппе «Круг». Нужны единомышленники, разбирающиеся в литпроцессе. С Клычковым выходит стычка за капитанский мостик, и тогда Есенин переключается на кандидатуру Клюева.

Потрясенный видом явившегося к нему Есенина, Клюев, тем не менее, поехал с ним из Питера в Москву, где познакомился и с Бениславской, и с Дункан. Это «двоеженство» уже не показалось видавшему виды Клюеву, который и сам был детищем Серебряного века, забавным или оригинальным. Вряд ли мы ошибемся, назвав мотивы Клюева меркантильными^[45]. И вряд ли мы ошибемся вновь, упомянув о глубоком разочаровании последнего, когда Есенин пропил клюевский червонец вместо обогащения старого товарища. Надежды исчезли, и потому с такой желчью, даже злобой Клюев отнесся и к расхождению Есенина с «пречистенской», «особняковой» Дункан («богатой бабой»), и к перспективе жить на квартире (каморке) Бениславской и Назаровой. В 1924 году Клюев опишет эти события в своей колоритной «Бесовской басне».

 

 

16

Что же произошло на самом деле? Имея в проекции финансирование от Госиздата на сборники, поддержку Всероссийского союза писателей, обещание Константина Федина, связанного с «Кругом», Есенин рассуждает, что обедневший Клюев охотно поучаствует в (любом) начинании. Навещает Клюева в Ленинграде, и оказывается, не так уж голодает старший собрат! По иронии, нет денег именно у Есенина, уехавшего из Москвы от Бениславской с 20 рублями, наполеоновскими планами и фантастическими обещаниями. Намереваясь сделать Клюева главой «Ассоциации вольнодумцев» или членом редколлегии «Россиян», Есенин перевозит его в Москву в Брюсов переулок. Дальнейшие события имеют несколько версий, самая уничижительная заключается в том, что Клюев за неделю понял: быстрыми деньгами не пахнет. Бениславская и Назарова живут в конурке, на довольство к Дункан встать не получится, в «Стойле» от прибыли одни убыли. Кроме того, бедлам, негде жить и работать, а еще Есенин болен, болен серьезно — он многое забывает, ведет себя странно, у него меняется настроение. И дней через десять, получив в подарок хорошие сапоги, Николай Алексеевич благополучно и трезвомысляще исчезает обратно в Питер. Такой сценарий показывает его недостойным выжигой, каковым Клюев не был.

А вот другая версия. Не имея острой нужды в деньгах, Клюев тяжело воспринял нынешнее состояние Есенина, его уходы и приходы, «двоеженство», внутреннее отчуждение. Личный фактор возобладал, и былой товарищ уехал, чтоб не травить душу видом кабака и распада. Как свидетельствуют дальнейшие события — скандал нетрезвого Сергея Александровича в пивной Малинникова на Тверском (обругал по национальному признаку своих благодетелей Троцкого и Каменева) и последующее лечение в санатории от нервного расстройства (больше похожего на паранойю пьющего), — прогноз Клюева в прагматическом смысле был верен. Вряд ли в таком состоянии рязанский классик мог успешно руководить проектами. Мог ли Клюев помочь, спасти от приблудных, от истерических встреч с Дункан, всё еще выступающей в столице, и последующих злоупотреблений?  От пьяных рандеву с Миклашевской, игры в домашний театр с Никритиной, конфликта с Райх, пока всё не увенчалось кошмаром конфликта с ГПУ — и перспективой народного суда и литбойкота в той организации, от которой Есенин теперь финансово зависел?

Нет, Николай Алексеевич ничего сделать не мог, он больше не имел над Есениным власти — скорее, ситуация была обратной. У него самого были приличные неприятности с верхами: Троцкий «протащил» его в статье, а Всеволод Князев пробрал в популярной монографии о крестьянском искусстве. В целом у Клюева в 1923-м, может, на почве ареста, развивается ипохондрия. Он патетически писал в 1922 году Есенину, что внутренне мертв без него, кончен как поэт, а ныне рассуждает в досуговых заметках, что в Блоке разочарован, Ходасевич ему не хорош, Городецкий вошь, и даже любимую Ахматову честит. Зато начал дружить с восходящим Николаем Тихоновым, по всегдашнему принципу. Не душевный разворот же с ним произошел, в его-то годы! Возможно, он уже всё понял, и не в есенинской болезни тут дело… А, скажем так, в клюевской? Впрочем, не будем несправедливы, положение его действительно было шатким и зыбким.

 

 

17

В 1924 году общих дел у Есенина и Клюева не было — встречались они неоднократно, но ни до чего не договорились. Это время перелома курса страны, в январе не стало Ленина, усугубился контроль за культурой, наступило общее «похолодание». В литературной сфере отметим уход Брюсова — парадоксально, что смерть второстепенного, в общем, поэта вызвала такой резонанс. Тогда же от менингита погибнет малоизвестный крестьянский поэт Ширяевец, это событие подкосит суеверного Сергея Александровича внезапностью и символизмом. Однако в тот раз дурные предчувствия развеются. Сам Есенин, в отличие от достаточно бодрого, пребывающего в Ленинграде Клюева, весьма плох.  В первой половине года трижды попадает в санаторию, четыре раза в скандал с приводом в милицию, ему чудится и кажется, в беспамятстве он ругает правительство по национальному признаку, а правоохранительные органы — за коррумпированность. Если в 1920-м согруппники впервые видят его пьяным, теперь его сложно застать трезвым даже в кассах Госиздата. Финансовое положение поэта, кстати, сильно выравнивается — рубль за строчку, а то и две, лучшие журналы соревнуются за каждое стихотворение или поэму, «Красная новь» оспаривает его у «Октября». Он посылает родителям, учит сестер, материальный успех рифмуется с положением первого поэта эпохи. Наконец-то финансовое и публичное счастье, и на Родине он нашел то, что тщетно искал в Стране Свободы. У него рождается сын от Надежды Вольпин, будущий известный математик.

Есенин стал самостоятельной монадой, открестившись и от имажинистов, утопивших «Стойло», и от поредевших новокрестьян, — его начинает окружать пестрая публика. От пролетарских поэтов вроде Приблудного до лиц неопределенных занятий вроде полового-Васьки из Баку. Состояние здоровья ухудшается обратно пропорционально жизненному успеху. Однако жить ему по-прежнему негде: кочуя от Бениславской к Вардину, а то обитая в Ленинграде у Сахарова, он уподобляется гостящему у дочерей королю Лиру. Разумеется, о подобных гонорарах Клюеву и мечтать не приходится — печатают Николая Алексеевича всё реже, и больше в провинции. Панегирик Ленину не выправляет положения, поэт торгует из-под полы предметами старины и подновленными иконами, живя в переоборудованной под избу квартирке на Большой Морской. Аренда изначально полуподвального помещения непропорционально растет, здание связано с Госиздатом, и потому Клюев пишет прошения в литорганизацию о снижении платы за съем, ввиду его «вечно бедственного положения»^[46].

Благоволящий Есенину Воронский иметь с Клюевым дел не хочет, старые ниточки связей работают посредственно. Клюев остывает к былому товарищу, хотя фотографируется с ним и Вячеславом Ивановым в есенинский визит в Ленинград у Наппельбаума (в апреле). Тогда же Есенин рассказывает Сахарову циничный анекдот, что Клюев, пользуясь партийным мандатом и служебным положением, реквизировал иконы по деревням и складировал у себя, это выяснилось, и «коммунист» полетел из партии. Приехав в Ленинград в июле еще раз, неприкаянный Есенин неожиданно… завидует упорядоченной жизни бывшего учителя, его умению устроиться в жизни. Странно это слышать от человека, называющего себя уже без всякого стеснения «хозяином русской литературы». В этот приезд Клюев начинает его всерьез бояться, даже не решается прочесть при нем новые стихи на вечере у Оксёнова.

Видимо, Есенин действительно сильно переменился — и Клюев стал осторожен и услужлив, отдалился. Есть прямое свидетельство, что причина в страхе: в 1924 году один из товарищей, зайдя к Клюеву по делу, застает у него спящего после возлияний Сергея Александровича, которого Клюев трогательно боится разбудить или потревожить. Прежнее отношение где-то в глубине Клюева сохранилось, но новое поведение Есенина стало старшего товарища откровенно пугать. Накануне проводов Клюева в родную Вытегру они вдвоем с рязанским классиком заходят к Анне Ахматовой, где, по свидетельствам очевидцев, уже Клюев пьян так, что засыпает поперек кровати Десятой музы, Есенин же вполне адекватен. В компании ленинградских литераторов Есенин провожает Николая Алексеевича на пристань, где с трудом можно раздобыть пива, и впоследствии о печальном эпизоде Клюев отзовется в грустном письме. Вскоре Сергей Александрович поедет в свое кавказское путешествие и неожиданно вспомнит там старшего товарища с ностальгией и тоской, наравне с Блоком, оказавшимся одной из последних его внутренних опор.

 

18

Нам интересны и другие факты этого года: подобно Клюеву, держащему при себе «отрока» для прислуживания по дому (на 1924 год это Марков), и Сергей Александрович начинает использовать в этом качестве 19-летнего поэта Приблудного, обкрадывающего своего хозяина. А затем небескорыстного полотера-Ваську — во время кавказского путешествия. Но когда бы сходство было только в этом! Прошения Клюева к покровителям по поводу денег полны сусальности и слез, и не только к Блоку, но и к Тихонову, и к советским «товарищам». Эта унизительная, двуличная манера, многих отвратившая от него, высмеиваемая Есениным периода имажинизма, неожиданно… проявляется в нем самом в ходе сотрудничества с Госиздатом. Попытки торговаться с редактором Ионовым насчет цены за строчку, как некогда Клюев торговался за икону с нэпманами, вызывают возмущенное: «Вам бы только в торговле работать». Многие гадали, откуда в гордом скандалисте Есенине, который швырял в голодной юность деньги на поднос благодетелям, появляется униженная, льстивая манера выговаривать повышенный гонорар. Пристало ли поэту такого масштаба копейничать?

Здесь видят подхалимаж перед новой властью, страх за только наладившееся положение: в конце года Воронский намекнул сестре Есенина, что тот стал хуже отделывать лирику и брать ее охоты нет. Зависимость от государственной машины, а не от частной лавочки — трех (кафе, издательство, журнал), не от гастролей (провинция и зарубежье) обострили в «прикрепленном» по месту обитания службой ГПУ Есенине старый деловой навык — ужиное лавирование. Откуда было взять его, как ни оттуда, из глубин памяти, когда Клюев просил «молельно» у дворянства презренного — и у Ломана, и у Блока, и у всякого, кто подаст? Как при царе Клюев унижался перед презираемым бомондом, так теперь Есенин «лебезит» перед новой аристократией, власть имущими коммунистами, как и в Баку, где Сергей Александрович просит денег для «голодающих» сестер или оплачивает чужим кошельком ресторан. Впрочем, в его жизни был еще один человек, постоянно живший долгами, мольбами и участием покровителей, а чуть что, также угрожавший эмигрировать — это… Айседора. Две школы не прошли даром.

Но последний лайнер, образно выражаясь, вот-вот отчалит, надо принимать окончательное решение. Айседора пишет оставшейся в Москве Ирме с требованием ходатайствовать о разводной бумаге с классиком. Она не может жить за рубежом по советскому паспорту, вдобавок с несуществующим при ней физически мужем, которому активно начали «шить» в СССР антисемитизм. Это одно из немногих обвинений, с которым тяжело распутаться за океаном, потому что оно имеет силу на всех континентах. Видимо, разводную бумагу Есенин ей… не дает. Однако некий «отдельный» паспортный документ, впоследствии обнаруженный в ее наследии, советское консульство выписывает. И конечно, Есенину платят теперь и рубль за строчку, и два, но отношение меняется. А все идет оттуда, из 1915 года, из «дарёной, молёной, слезами орошенной», как пел якобы Клюев, всучивая покровителю очередную под(д)елку. Есенин прежде всего предприниматель, хотя он и поэт, и уроки не пропали даром, хотя на какое-то время скрылись под новой меховой шубой.

Вряд ли умный Клюев не понимал всего этого, но только заработки, осуществленные и по его в том числе системе, текли теперь не ему, а семье Есенина, его детям, новым друзьям и в кабак. Сомнительно, что это могло поддержать былую дружбу. Счастлив ли сам Есенин от капиталов, идущих к нему от торговли именем, лицом, строчкой, образом? Нет — и отчасти поэтому столько пьет в золотом капкане. В продажности его обвиняет не только бывший учитель («стихами торгует» — да кто бы говорил!), но и Галина Артуровна Бениславская — из деликатности не приводим ее сравнений Сергея Александровича с молочником и с горничной. Но и это не всё. В Баку происходит сцена, показывающая Сергея Александровича как профессионального актера. Ему удается обмануть кучку беспризорников, рассказав лживую историю своего успеха и раздав папиросы. Свидетели изумлены перевоплощением. Как мы знаем, недавние американские гастроли показали Есенина неважным лицедеем. Публика восторга не испытывала. А вот Клюев мастерски перевоплощался и в старуху при царизме, и в старика при коммунистах, и в крестьянина, и в сказителя. Может, и Есенин в конце концов кое-чему научился? Не только сценическому образу, но и перевоплощению в жизни.

Личина становится частью лица, и сценическая часть образа, как и у Клюева, все более выражена. Но Клюев отделял роль от личности, а Есенин страдал в своем двойственном положении первого поэта и просителя на жизнь. Он был устроен иначе, его достоинство не могло смириться с амплуа лицедея и воспринимать всё как игры и перевоплощение, ни в Америках Невозможных, ни в Великих Штатах СССР. Может, он был бо́льшим поэтом, чем Клюев, и видел это как оскорбление дара, ведь «достойный не должен кланяться недостойному»? Люди, которым теперь приходилось угождать, в поэзии смыслили гораздо меньше, чем в коммунизме, как они его понимали. Клюев же жил по принципу «поклонишься — шеей не обломишься». Деньги привели рязанского классика в ад, как в песне. Но они не были легкими, напротив, очень тяжелыми для такого человека, как Сергей Александрович.

 

19

Для Есенина 1925 год — это многоплодный, но плохой период: тяжелое невротическое состояние дополнилось кровохарканьем и заболеванием дыхательных путей. Врачи выдвигали противоречивые версии, нам же проще говорить о последствиях неумеренного употребления дешевого алкоголя. В отличие от 1924-го, когда санатории помогли и Кавказ согрел, теперь мудрый сценарий повторить не удалось. У Сергея Александровича стремительно ухудшаются отношения с родней, это совпадает с разрывом с Бениславской под пустяковым предлогом. Классик испытывал потребность в смене декораций, время ускорялось, Галина Артуровна совершенно вымоталась и выдохлась — психологическим здоровьем она не отличалась никогда! — и ему нужен был новый источник поддержки. Тяжелая финансовая история с кровными родственниками (мать, отдающая его деньги сводному брату; дядька, ищущий легких доходов на племяннике; сестра, не слишком аккуратная в расходах, ее честолюбивый жених Наседкин) будет иметь печально известное продолжение, но здесь неуместно его обсуждать. Скажем лишь, что цинизм со стороны матери и дяди (да и другой родни) «обогатевшего» рязанского классика не уступал его собственному прагматизму, но все же в отношении чужих людей.

Издательских дел Сергей Александрович уже не вел, лишь собирал урожай в кассе Госиздата, состояние порой не позволяло вспомнить точное число, не то что порядок компоновки рукописи, особенно чужой. В отделе регистрации он указан как сотрудник «Красной нови» со 150 р. оклада — это второй формальный пост после завотделом в «Заре Востока». Поэт вступил в очередной незаконный брак с С. А. Сухотиной-Толстой и во Всероссийский союз писателей (они снова состояли с Клюевым в одном союзе), выдал замуж сестру Катю за поэта Наседкина, подготовил трехтомное собрание сочинений и написал в больницах свои лучшие вещи, ставшие в основном романсами, в том числе «Клен». Госиздат обязался выплатить ему 10 тыс. в течение года по мере выхода полного собрания. Тогда же освидетельствовавшие его кремлевские врачи давали ему несколько месяцев жизни, что даже сегодня читать странно, каково же было это читать его будущей жене! Поскольку физическое состояние поэта было удовлетворительным, он набирал вес, значит, печальный прогноз был связан не с туберкулезным процессом, а с психологическим пограничным состоянием. Учитывая слова врача, что болезнь его крайне заурядна и занимается он ею лишь потому, что перед ним крупный поэт, стоит сделать вывод о фатальном воздействии спиртного.

Что чувствовал по этому поводу желчный Клюев, чью редкую публикацию «Гитарная» Есенин недавно охарактеризовал как убожество? Впрочем, Николай Алексеевич был тоже не в восторге от гениального восточного цикла Есенина, «от которого одна шкура осталась», — или уязвленное самолюбие довело его до битья лежачего? Накануне Есенина принесли в полумертвом состоянии; видимо, Клюев не считал его жильцом и не смог побороть желание напоследок поквитаться за обиды, за чужой успех и собственный второй ряд. Кто теперь разберет, угрожал ли ему Есенин расправою или умолял не бросать в трудную минуту? Клюев боялся его и пьяного, и трезвого, он прошел весь путь, от молений не напиваться до проклятий его окружению, от просьб и унижений до пророчеств и озлобления, страдал и замирал от страха, инстинкт самосохранения («уходи, Сереженька») чередовался в нем с полубредовой религиозностью («тьма может перекинуться»). Возможно, он уже и сам не до конца сознавал происходящее — и попал во власть Черного человека, чего так сильно боялся. Как прозорливо замечено исследователем биографии Есенина Михаилом Свердловым, иногда человек боится тьмы в другом, не сознавая, что тьма — это отнюдь не другой.

Почему-то мало кого заботило, что, образно выражаясь, очередной поход к алтарю — последнее, чем следует заниматься Сергею Александровичу в таком состоянии: но, видимо, для окружающих было важнее сохранить для себя и вечности поэта, нежели помочь выжить человеку. Возможно, в Германии и Италии ему смогли бы как-то удружить прежние связи и пристроить на лечение, на что неоднократно намекали коллеги в «Красной нови», однако дальше разговоров, как и в случае с Блоком, дело не двигалось. С другой стороны, лечиться за рубежом классик уже пробовал — и больше не хотел. Может быть, принудительная госпитализация вместо очередного «Горько!» и дала бы результаты, а может, и нет. Здесь мы попадаем в область рассуждений о Пушкине и пенициллине, о Берггольц и ингибиторах обратного захвата — толчем слезы в ступе. Поэтому вернемся к счетам и счётам.

 

20

Влияние Клюева в литературном смысле на Есенина было эпизодическим, а вот литературное влияние Есенина на наследие Клюева, можно сказать, определило само это наследие. Хотел ли этого Клюев? Вопрос, но очевидно одно — став фигурой клюевского пантеона, Есенин продолжил жить в нем и питать его творчество, в то время как сам он отделился от историческо-религиозной традиции и стал просто «божьей дудкой». И никакого Клюева рядом с ним и в помине не было, а совсем другие лица. Есенин умер богатым и знаменитым, хотя безжилищным, но и нехотя́ обеспечившим родню московскими квартирами и безбедным существованием — за счет своего печатного наследия, — посмертно. Он ушел женатым сразу на двух выдающихся женщинах своего времени, великой босоножке и наследнице Льва Толстого, увенчанным при жизни, вошедшим в школьные книги для чтения, любимым своим народом — и преданным собственной матерью и собственным учителем. Наверное, у всего есть своя цена — или у всех. А то письмо, что написала и не отправила Галина Бениславская после разрыва с классиком, правда лишь наполовину, и в отношении его самого, и в отношении Клюева. Большого ума не надо, чтобы понять, как работала их деловая методика, но ведь не ею они внесли вклад в мировую культуру?

Советская власть в 1924 — 1925 году сделала Есенина состоятельным, но беспомощно зависимым от золотой клетки Госиздата. Увенчанным в печати, но живущим от допроса до допроса в милиции по поводу каждого ничтожного пивного скандала. Она дала ему целебный воздух Баку, но перекрыла метафорический кислород, поскольку он «не мог проституировать Первомай». Прикрепленный подписками о невыезде, он перемещался между родным разоренным селом, карнавальным Тифлисом, ленинградскими собутыльниками из (будущего) пролетарского Союза писателей^[47] и своими оставленными и душевно опустошенными московскими женами. Одна из них угрожала самоубийством, другая осуществила его впоследствии, как говорится, влияние классика на приближенных к нему женщин не было благотворным, если только они сами не напоминали femme fatale. Мир стал казаться замкнутым кругом: он получил его весь, но утратил свой маленький дом, свое крошечное издательство, свой журнал, свою группу и свое кафе. И этот новый мир, в котором он стал всем и ничем, его не устраивал, и давно.

С Клюевым все было не так: он сам ластился к новой власти, то вступая в партию, то добиваясь аудиенции у Крупской, а много позже, после гибели Есенина, предлагая себя очередному Союзу писателей. Однако его предложения не казались верхушке такими лестными, и не стоящие того подачки чередовались с унижениями. Как и Есенин, он с трудом мог быть партийным и комсомольским, страдал ничуть не меньше, мотивы его тоже, надо думать, не сильно отличались. Однако никто не собирался платить тысячу рублей за его воспевание Ленина.  И впоследствии он стихотворно каялся в этом самопредательстве, еще и не принесшем дивидендов. Однако не будем судить его, выстоявшего в двадцатые и сохранившего свои поэмы, сложившего свое позднее наследие, несмотря на все. Он так и остался кустарем, даже во время ссылки прося прислать ему кисточки и краски, чтобы написать очередную «молёную, дарёную» и продать страждущим. А еще он нищенствовал и физически, и в письменном формате, иллюстрировал книги, переделывал бездарям рукописи, выступал со сценками, юродствовал и блажил. Путь не привел Клюева на мировой Олимп, как Есенина, не сделал его лицом эпохи и даже страны, лишив при этом собственной приватной жизни («Вот к чему слава приводит!» — как сам он горестно и злорадно комментировал невменяемого Есенина в 1925-м). Как советская власть поступила с очень многими дарованиям, которые ей доверились, и нередко по финансовым мотивам. Но когда советской власти не стало, то его наследие было также возвращено и пересмотрено, и они с Есениным снова оказались где-то рядом.