Жизнь и наблюдения русского чеха в царской России

Начало см.: "Новый мир", 2026, № 2

 

25. «Толкучка» (открытый рынок) у Сухаревки. Московские чехи

 

В Москве мне никогда не бывало скучно. Помимо частых вылазок с товарищами-стипендиатами на разные заводы и фабрики, а также экскурсий по многочисленным историческим местам, одним из главных развлечений был поход на рынок у Сухаревки, как называли одну из стоявших поблизости башен. Хаживали мы туда каждое воскресение, и зимой, и летом. И изучали таким образом одну из самых интересных сторон московской жизни.

Еще на подходе к Сухаревке увидишь что-нибудь удивительное. Тут обычно усаживались сапожники. Привычных рабочих верстаков у них нет, только толстая палка, на один конец которой насажен косой железный рожок. Подходит к такому сапожнику какой-нибудь бедняга с оторвавшейся подошвой. И стягивает с ноги, даже в самый лютый мороз, сапог. Одной рукой обопрется на оградку, другой подхватит голую ногу, а сапожник уже насадил его обувку на свой косой рожок на палке, и в ход пошли деревянные шпильки да металлические гвоздики. Сапог готов. Теперь снимаем тем же манером второй и его начинаем починять. Обычно стоимость такого ремонта составляла пятак (пять копеек).

Но вот мы уже на площади возле самой Сухаревской башни. Здесь можно найти все, что только душа пожелает. Мебель для кухни и мягкая мебель для салона. Готовая деревянная кровать за один рубль. Посуда любого сорта — от поварской утвари до китайского фарфора. Одежда, как старая, так и новая. Ярославское полотно, сукно из Клинцов и тут же английское сукно, знаменитый московский канифас^[1], ковры, как местного производства, так и персидские, рукавицы и мягкие шведские перчатки, сапоги, ботинки и валенки, носки, шали, изобилие всех видов русских шапок, от мохнатых меховых папах до легких суконных фуражек, перстни, очки, бичи, веревки, старые книги, древние монеты, коллекции минералов. В общем, если вам что-то необходимо, идите, не задумываясь, на Сухаревку, там обязательно найдете, а если просто скучаете или ищете новых впечатлений, то и тогда лучшего места не найти, идите на  Сухаревку, и обязательно что-нибудь занимательное да увидите. Но если чем-то заинтересуетесь всерьез, то ни в коем случае не показывайте вида. Очень часто продавец не знает истинную цену своего товара, а заметив к нему интерес, заломит, боясь прогадать, какую-нибудь бешенную цену, тем более что торг — это его и счастье, и стихия. Цены здесь более или менее устоявшиеся лишь на колокольчики и самовары.

— Сколько стоит этот самовар?

— Прошу, извольте, балашевский^[2], совершенно замечательный, 60 копеек фунт.

Но вы-то знаете, что устоявшаяся цена здешнего рынка 55 копеек за фунт, и говорите, что дадите 50.

— Помилуйте, такая вещь! Ну, хорошо, извольте, только для вас скину две копейки, 58, еще спасибо скажете.

Разумеется, после долгих торгов, когда вы уже поворачиваетесь, чтобы уйти, будет названа настоящая цена, 55.

Особенно внимательным надо быть, когда дело касается старых вещей.  Я как-то сам был свидетелем такой сцены — статный человек очень интеллигентного вида долго листал старую книгу, переплетенную и со множеством иллюстраций. Наконец спрашивает:

— Сколько хотите за эту рвань?

— Ну, что вы, прекрасная вещь. Извольте, три рубля.

Интеллигентного вида человек молча кладет книгу на прилавок и уходит. Продавец кричит ему вслед:

— Да подождите, вы же не хотите просто даром? Какая будет ваша цена?

— Четвертак (четверть рубля, 25 копеек).

 Я уже сам хотел скорее уйти, начав опасаться, что без неприятного скандала не обойдется. Ничуть нет. Продавец как ни в чем ни бывало начал уступать, покупатель повторял «четвертак» и делал вид, что уходит, его возвращало новое предложение продавца. И ведь в конце концов они договорились. Вместо первоначальных трех рублей книга ушла за 85 копеек. Покупатель при этом имел очень довольный вид, как и продавец, скорее всего, вообще, купивший книгу как бросовую, на вес.

Здесь даже я научился торговаться и купил совсем задешево кое-какие старые монеты и немного уральских минералов. Помню, что как-то огромную друзу^[3] кристаллов кремния, такого же совершенно дикого вида, как сам Кавказ, я купил всего за 1 рубль. А еще я очень любил записывать совершенно неповторимые, как мне представлялось, выражения, свойственные тамошним продавцам, но потом оказалось, что один другого просто повторяет и ничего особого в каждом отдельном нет, и я забросил это занятие и ныне уже ни одного из тех рыночных оборотов и не помню.

Зато помню, что из книг я купил отлично переплетенный «Новый завет» на чешском и три небольших учебника истории, из которых один был русский и два немецких, первый — изданный в Австрии, а второй в Пруссии (эта последняя была отпечатана в Нейсе и предназначалось для школ, где обучались девочки). Ни в чем эти учебники не сходились, кроме одного единственного вопроса — о разделе Польши. И оправдание, право, поучительное — если видишь, как два соседа решили красть, то из страха, что они могут слишком уж обогатиться за счет этого, иди красть вместе с ними! Не зря было сказано Шлоссером, что сам ужасный факт раздела Польши был таким посягательством на все устои международного права, что с той поры и до сегодняшнего дня Европа не может прийти в равновесие.

Там же на Сухаревке я совершенно случайно встретил как-то и своего однокашника по пражскому реальному училищу Фоглерна. С той поры я стал чаще бывать уже в центре города и смог вскоре познакомиться со многими соотечественниками, жившими и работавшими в Москве.

Московская чешская колония была весьма многочисленной и собиралась в ресторанах «Моравия» либо «Прага», а также в ресторане немца Вельде, в котором был чешский управляющий.

В Москве работало несколько чешских учителей — Яреш с бородой до колен, Вегер — красавец, уроженец Табора, Квичала — брат пражского университетского профессора, словак Черны и другие. В области предпринимательства выделялись отличный портной Загоржански, хозяин прекрасного мехового магазина Пеликан, все московские оркестрионы ремонтировал Старек, ученик Грубеша с улицы На Поржичи в Праге. Первоклассное пиво варил Миклас, у него в пивоварне на Шаболовке было занято также немало чехов. Управляющим самого большого аптечного магазина в городе был всегда веселый Краупнер, сын пражского фармацевта. В Большом театре партии первого тенора пел Барцал, а первого баса Фюрер, сын пражского регента, кроме того, и в оркестре театра половину музыкантов составляли чехи, из которых припоминаю пана Бенду, хормейстером в театре был чех Богуслав.

Из строителей я познакомился со Станеком, Антонином Йиндрой и старшим мастером Антонином Кафкой. Йиндра и Кафка работали у архитектора Вебера, пражского немца, который с большим удовольствием брал на работу чехов, утверждая, что дело всегда знают и если нужно, то будут работать и в Пасху. Весьма любопытным человеком был Корналик, зять настройщика Старека, начинал он как пылкий сокол и шляпник в Праге у малостранских ворот, в 1868 году отправился в Польшу, чтобы участвовать в восстании, был схвачен, но «добрый казак» его отпустил, был схвачен еще раз, и вновь, теперь уже официально отпущен и отправлен к своим шляпам. Дома оказался среди заговорщиков, задумавших взорвать петардой скульптуру Франца Иосифа в полицейском управлении. Но больше всего ему хотелось вернуться в Россию. Один из его товарищей-заговорщиков, поэт Святопулк Чех, пообещал ему достать фальшивый паспорт, но Корналик не захотел ждать и бежал с тем, что у него был. В России выучился на телеграфиста и стал сначала начальником небольшой телеграфной станции, а позднее получил место управляющего на большом кирпичном заводе с гофмановскими печами, но и сам строил кирпичные заводы с печами собственной конструкции.

Кроме строительства, музыки и пения было заметно чешское участие и в других искусствах. В этой связи упомяну скульптора Вацлава Кафку, брата Антонина Кафки. Едва ли не главную роль в подготовке общерусской выставки на Ходынском поле^[4], что как раз велась в ту пору, играли чешские строители. Практически все работы, исключаю только те, что относились непосредственно к царскому павильону^[5], были заказаны Веберу^[6], который в свою очередь поручил всю строительную часть вести Йиндре, ставшему к тому времени самым близким моим приятелем в Москве, а скульптурное оформление было возложено на Вацлава Кафку.

Здесь же в Москве я познакомился и с инженером Герингом, ставшим позднее главным управляющим заводами Рингхоффера в Смихове. В Москву Геринг приезжал, чтобы сдавать заказчикам уже выполненные заказы и получать новые.

Этот краткий и далеко не полный очерк тем не менее демонстрирует то, что едва ли существовала какая-либо отрасль человеческой деятельности в Москве, в которую так или иначе не был бы вовлечен кто-нибудь из соотечественников. Поэтому ничего нет удивительного и в том, что со временем чешская колония здесь делалась только больше и влиятельней. И не случайно, что именно в Москве, со множеством работавших в ней чехов, русскому архитектору Родионову явилась славная мысль предложить нам вступить в борьбу и создать собственное чешское военное формирование Дружину, и московский чех, скульптор Аморт, стал первым ее добровольцем. Здесь же в Москве впервые делегация чехов обратилась к царю Николаю II с просьбой принять на себя дело освобождения земель короны Св. Вацлава^[7].

 

30. Самое общее описание Полтавы. Местные чехи

 

В Полтаву я приехал в 1880 году и прожил в этом городе ровно тридцать один год.

Полтава тогда насчитывала шестьдесят тысяч жителей и, поскольку была губернским городом, в ней находились все губернские учреждения. И они, за исключением отделения государственного банка, все располагались во внушительных зданиях, расставленных одно за другим по периметру прекрасного «округлого сада». Длина улицы, обегающей парк по его периметру, равна почти версте (1067 м). В центре парка установлен памятник в честь победителя Петра I.

Земство планировало установить новый памятник Петру I на площади перед своим замечательным зданием и даже вело переговоры с пльзеньским камнерезом Цингрошем, но ввиду прихода тревожных времен проект был отложен.

Кроме начальной и городской школы в Полтаве было несколько средних школ, из которых к числу самых первых относились гимназия, институт благородных девиц и кадетский корпус, позднее к ним добавились духовная семинария, реальное училище, вторая гимназия, пять женских гимназий, средняя коммерческая школа, епархиальное училище для дочерей духовенства, учительские и высшие ремесленные курсы.

 В городе было два банка — Земельный банк и Товарищество взаимного кредита, а также местное Общество взаимного страхования от огня. Здесь также стояла пехотная бригада (Елецкий и Севский полки), принявшая на себя под Шипкой во время войны 1877 — 1878 годов атаку Сулеймана-паши и выстоявшая, а также артиллерийский полк. Если теперь к губернской и уездной управам добавим еще и городскую, то станет совершенно ясно, что Полтава была весьма значительным местом, где проживало немалое число людей, принадлежавших к образованным слоям общества.

Общественная жизнь была сосредоточена в собраниях — дворянском, чиновничьем и купеческом. Поскольку гастролирующие артисты всегда могли рассчитывать на очень теплую встречу, в Полтаву приезжали мировые знаменитости, такие как Пабло де Сарасате, Изаи, Ауэр, а также те многочисленные чехи, о которых я уже писал ранее. Из русских бывали главным образом певцы — Долина (прекрасно известная и у нас, в Чехии и в Моравии), Михайлова, Вяльцева, Яковлев, Серебряков, а также актеры Савина, Иванов-Козельский, Самойлов, Петипа и др.

В начале уже двадцатого века в Полтаве был выстроен очень красивый театр со зрительным залом на 1200 мест, и, хотя своей театральной труппы в городе не было, это никого здесь особенно не огорчало, любители театрального искусства даже были рады тому, что видят все время новые постановки и новых актеров. Чаще всего в Полтаве гастролировали итальянская опера или русская оперетта, на смену которой также надолго приезжала русская драматическая труппа или же малороссийская. Последняя имела самый большой зрительский и финансовый успех. Объяснялось это не каким-то выдающимся репертуаром, к литературным достоинствам игравшихся пьес можно было как раз предъявить много претензий, а просто выдающейся игрой и взаимодействием актеров, ну и, конечно, немалую роль играл свой местный патриотизм и общее ощущение того, что во всем строе пьесы и игре актеров очень много своего родного. А бурная реакция зрительного зала мне неизменно напоминала те славный дни, когда нарождался наш собственный чешский театр, и разгоряченная зеленщица кричала из зала нашему великому комику:

— Ой, Кашка, остановись уже, сейчас от смеха просто лопну!

Чехов-соотечественников можно было встретить везде, где кипела музыкальная или педагогическая жизнь. В Полтаве было сразу несколько военных капельмейстеров-чехов — Матиаш, Чермак и Сирови, позднее к ним прибавился еще и Павлик. В институте благородных девиц музыку и пение преподавали братья Йедлички, в епархиальном училище — пианист Эрбен, в кадетском корпусе учителем музыки был Копецки, в музыкальной школе учили музыке Веселски, Копта и все тот же Копецки, в гимназии преподавал классик Камарит, в реальном училище учил рисованию Горак, и я сам — математике. Сокольскую гимнастику преподавали Штейнер, Седлачек, Пилни, Пеликанова и Сикорова.

Едва ли не сразу после моего приезда в Полтаву скончался бывший уже в летах учитель музыки в институте благородных девиц, чех, Вацлав Йедличка. И по этой причине я с ним познакомиться не успел, но впоследствии был близок с его младшим братом Алоисом, человеком тоже уже с изрядной сединой, преподававшем в том же институте и тоже музыку. Говорил он удивительно красивым чешским языком.

Однако и после смерти Вацлава Йедлички мне не раз приходилось слышать о том, какой это был чешский патриот. Почтенный отец семейства Стеблин-Каменский как-то рассказал мне, что когда прощались с Кулишом, навсегда уезжавшим в Галицию, Вацлав Йедличка произнес на чешском вдохновенную речь о славянской идее:

— Мы-то многого и не поняли, но при этом смысл сказанного всем нам показался совершенно ясным. Кулиш даже заплакал и долго обнимал Йедличку, плакали и все мы.

И, вспоминая об этом, старый человек вновь не сдержался и стал утирать нахлынувшие слезы прямо на улице.

Вацлав Йедличка жил по принципу «свой для своих». В селе Диканька, расположенном в 25 верстах от Полтавы, было родовое поместье князя Кочубея, подлинного славянофила и великолепного хозяина. Во время путешествий князь решил основать у себя в имении колонию чешских мастеров разных ремесел, для чего его личный секретарь по поручению князя обратился к целому ряду чешских мастеров с приглашением переехать на Русь, при этом каждому был обещан отдельный домик для проживания с небольшим садиком и лугом, а также деньги на дорогу. Кроме того, также по поручению князя секретарь написал подробную инструкцию-приказ главному управляющему княжеского имения по поводу того, сколько домиков должно быть построено, в каком месте и к какому сроку. Управляющему приказ не понравился, кроме того он издавна был с секретарем на ножах и всегда подозревал, что секретарь слова князя перевирает, поэтому управляющий решил все сделать по-своему. И вместо домиков с садиком выстроил одну большую общую казарму.

Приезжают чехи. И выясняется, что все они со своими семьями должны жить по углам одного огромного общего помещения. Это им, конечно, очень не понравилось, и они пошли к главному управляющему. И у него, пытаясь объясниться на разных языках, в конце концов перешли на крик, тогда управляющий, недолго думая, шлет с гонцом записку полтавскому губернатору, что пришлые мужики взбунтовались и хотят его убить. А был это величественный major domus^[8], всем известный и всеми уважаемый человек, так что губернатор все его слова принял на веру и тут же отправил в Диканьку казаков, чтобы «бунтарей» примерно наказать.

Узнал о происшествии Вацлав Йедличка, нанял извозчика и поехал в Диканьку, чтобы там выяснить у соотечественников, как было дело. Они ему рассказали, что им было обещано и что на самом деле они получили. Вернувшись в Полтаву, Йедличка сейчас же написал жалобу министру внутренних дел и попросил, чтобы в Диканьку прислали ревизора. Что и было сейчас же сделано. По дороге в Диканьку ревизор заехал к самому Йедличке и взял его с собой в качестве переводчика. На месте сразу выяснилось, что правда на стороне чехов, что и сам князь, вызванный домой после происшествия и прервавший даже из-за этого свое путешествие, сейчас же подтвердил. Главный управляющий тотчас же лишился своего места, а слишком торопливого губернатора после отчета ревизора перевели в другой город, строго при этом предупредив, что и тут он может не задержаться. Сам же князь Кочубей, будучи в Полтаве, заехал к Йедличке и от всей души его благодарил за то, что тот не позволил опозорить его княжеское имя и ославить как человека, который не держит свое слово.

Все несправедливо наказанные чехи получили денежную компенсацию, а те из них, кто решил после всего вернуться в Чехию, еще и крупную компенсацию за зря потерянное время, а также деньги на обратный путь. В свою очередь чехи, которые решили несмотря ни на что остаться в России, получили все, что им было первоначально обещано. Таким образом конфликт был полностью исчерпан. Впоследствии мне не один раз случалось по самым разным поводам общаться с тем или другим чехом из числа этих колонистов и всякий раз с великой благодарностью произносилось имя Вацлава Йедлички.

Старый князь Кочубей и сам ушел из жизни вскоре после Йедличики. Всю свою библиотеку он завещал полтавскому реальному училищу. Ее составляли, помимо множества русских книг, преимущественно старые французские издания Вольтера, Руссо, а также разнообразные энциклопедии, а еще, что мне, конечно же, не могло не запомниться, одна чешская книга, «Славы дочь» Коллара^[9].

 

34. Прокламация, изготовленная моими учениками. Попельницкий

 

Мы, три холостых учителя, жили в одной квартире, и в несчастливый день 1 марта 1881-го^[10] все вместе отправились на концерт в дворянский клуб. Пела Кадмина, которая вскоре станет под именем Клара Милич героиней романа Тургенева^[11], а на виолончели играл чех Гавранек, оба артисты харьковской оперы. По окончании концерта мы, также втроем, расположились в смежной с залом столовой и пили там пиво. На одном конце были отворенные двери в буфет. А на другой стороне столовой, прилегавшей к концертному залу, располагались небольшие закутки, в которых все то время, о котором я буду рассказывать далее, шла игра в карты, и мы ее могли наблюдать с нашей стороны. В самой столовой никого не было, кроме нас и пожилого господина, сидевшего на противоположном конце общего, очень длинного стола.

Этот господин непрерывно и дико жестикулировал, и мои коллеги не могли сдержать смеха. Желая их остановить, я им сказал, что несчастный наверняка жертва пляски св. Вита, но куда там. Они смеялись еще громче, при этом делая вид, что причина их веселости — всего лишь дружеский обмен мнениями.

Между тем к коллеге Симону, швейцарскому гражданину, подошел управляющий банком Бартен, тоже немец, и что-то прошептал на ухо. Симон немедленно принял серьезный вид и сразу после того, как от него отошел Бартен, сообщил нам, что в Петрограде несчастное происшествие и царь Александр II тяжело ранен, а также то, что за нашим весельем наблюдал в открытую дверь буфета жандармский полковник и записал все наши имена.

Стоит ли говорить, что мы тут же пошли домой. На следующее утро (у меня был урок черчения, который начинался в половине девятого, в то время как все прочие уроки начинались в девять) я был вызван к директору, чтобы дать объяснение тому, что вчера происходило в клубе после концерта, поскольку уже сегодня рано утром еще до восьми часов у директора был полицеймейстер и задавал вопросы о лояльности всех нас троих. Дело принимало очень серьезный оборот. Я объяснил директору, как все было, и подчеркнул, что до прихода Бартена мы вообще ничего не знали и уже тем более, если бы и были какими-нибудь заговорщиками, никак не позволили бы себе смеяться в обществе, уже зная о несчастье в Петрограде.

Вскоре пришли и два моих товарища, и коллега Петрушевский, узнав, о чем идет речь, тут же испросил разрешение пропустить свой урок, так как хотел немедленно повидать вице-губернатора (сам губернатор был в это время тяжело болен). Примерно через час Петрушевский вернулся с горящим краской лицом. Оказалось, что на столе вице-губернатора уже лежали два подробных рапорта, один от жандармского полковника, а второй от полицеймейстера.

— Я рассказал, как было дело, заверил, что никто из нас ничего совершенно не знал и что ни о чем нельзя было никак догадаться, поскольку на другом конце зала мы все это время видели людей, спокойно игравших в карты.

Тут нам на помощь пришел оказавшийся там же пожилой барин, страдающий от пляски св. Вита, он сказал:

— Ваше высокопревосходительство, могу подтвердить, поскольку я сам там находился вместе с этими господами, что в столовой никто ничего никому не объявлял. Двое из этих господ, вот вы и тот, что с бородой, все время громко смеялись, но я совершенно уверен, что над моей болезнью, а не по поводу чего-то иного. Ибо равно, как и я, они ничего не могли знать. (Сцена напоминает ту давнюю в петроградском полицейском участке, где я сам оказался deus ex machina.)

Хотя из случившегося с нами можно было при желании сделать целое дело, демонстрирующее сначала бдительность, а потом и добрую волю властей, все было разрешено тут же у вице-губернатора и не имело больше никаких последствий. Когда же я поинтересовался у Петрушевского, зачем он так спешил, то получил следующий ответ:

—Тебе и Симону, как нерусским подданным, было бы «раз-два», жандармы отвезли бы вас на границу и прощай, а что бы со мной сделали, еще тот большой вопрос.

Другое происшествие было гораздо худшего свойства. На Кузнецкой улице (ныне Пушкинской), там, где находилось наше реальное училище, чуть поодоль от него располагались казармы. И однажды утром, когда еще только я шел в училище, мне рассказали, что ночью во дворе казарм были разбросаны отпечатанные на гектографе листовки, призывавшие к бунту. И вновь в этот день у меня был урок черчения в половине девятого. За пять минут до девяти всегда раздавался звонок, созывавший учеников на общую молитву, на нее уходили и мои чертежники, а по окончании возвращались в класс.

Я по обыкновению ходил между ними и смотрел, как идут дела, тут давал совет, там поправлял и в какой момент остановился возле очень слабого ученика Иванова. Его лист был покрыт мелкими сиреневыми кляксами. Я взял в руки его треугольник и на его краю увидел в одном месте такой же сиреневый, в другом уже зеленоватый, со стальным отблеском, столь мне хорошо знакомый цвет гектографических чернил. Я посмотрел на Иванова. Он потупился и затрясся всем своим телом. Я склонился над его чертежом и негромко сказал:

— На молитву не пойдете, останетесь здесь.

И тут же зазвенел звонок. Когда все вышли, я просто и коротко спросил:

— Это никогда не повторится? Слово даете?

— Клянусь честью, никогда ни во что меня больше не втянут.

— Это те прокламации, что в казармах?

Молчит.

— Да или нет?

— Да.

— Никогда больше?

— Честное слово!

Был зимний месяц, и топились печи, которые были в каждом классе.  Я разорвал листок с чертежом и сломал треугольник.

— Все немедленно в печь, я вам дам новый лист и свой треугольник. Еще что-то у вас есть в шкафчике?

— Есть.

— Немедленно и это в печь, я отвернусь.

Конечно, служебная присяга учителя требовала иного, но что тут было делать? Такая глупость! Делал подчерки в прокламации теми же треугольниками, с каким ходил в школу на занятия! Ученики потянулись с молитвы, Иванов закреплял новый лист, а я ему громко и сердито выговаривал:

— Нет, голубчик, так не пойдет. Нужно тут действительно работать, учеба — это вам не баловство.

На этом, однако, история не закончилась. В казармах началась настоящая паника. Такого еще в городе никогда не было, агитация, обращенная к солдатам. Прокламации собрали, их оказалось круглое число, поэтому пришли к выводу, что собрали все. Но как они могли в казармы попасть? Перебросили через дальнюю, неосвещенную ограду? Но тогда они бы остались лежать возле нее, а не оказались посередине двора. Либо кого-то пропустили во двор часовые, либо прокламации принес кто-то из солдат. Началось следствие, обыски, вокруг ограды выставили дополнительную стражу. Никто не знал покоя и никому не было веры.

Но и на этом дело не закончилось. Жандармы вышли на след, и в домах некоторых реалистов прошли обыски, во время которых у реалиста Ищенко нашли рукомойник, полный гектографической массы, а в его записной книжке рецепт приготовления этой массы. Между тем никто не имел права без специального разрешения полиции купить гектограф, и во всей Полтаве их было не больше пяти. Улики указывали на Ищенко. Его самого и всех его хорошо известных знакомых, среди которых оказался и Иванов, допросили, но оставили на свободе. Директор реального училища Лагорио поминутно ездил к жандармскому полковнику, и все закончилось тем, что наших учеников не без оснований оставили под подозрением, но продолжать обучение не запретили. Иванов сам оставил училище перед Рождеством, Ищенко в марте, остальные же остались.

Спустя несколько лет Иванов, теперь уже элегантный молодой человек, навестил меня в Полтаве. Он приехал из Берлина, где служил в канцелярии русского посольства. О том давнем происшествии он не вспоминал, я тоже. Просто у меня было хорошо на душе от того, что все тогда обошлось и теперь молодой человек идет верной дорогой.

Примеров такого рода дел я мог бы привести не один, но думаю, и этого будет достаточно, чтобы можно было судить об отношении к молодежи властей даже и в случае, когда в руках у полиции имелся очевидный corpus delicti^[12].  В Австрии все было бы намного строже.

В царствование Александра III революционное движение продолжало шириться и действовало с необычайной отвагой, смелостью и, я бы сказал, самоотверженностью. Средь бела дня в Петрограде группа вооруженных заговорщиков напала на почтовую карету с деньгами, сопровождаемую вооруженной охраной, и предводитель заговорщиков, даже неоднократно раненный и истекающий кровью, продолжал командовать, покуда карета не была обчищена и все упаковки с деньгами не переданы некой девице, которая тут же с ними сбежала^[13].

Так же дерзко вели себя революционеры и в зале суда. В этой связи мне памятен так называемый процесс 193-х^[14]. По всей Полтаве уличные продавцы газет кричали: «процесс 193-х», что было само по себе невиданным. Причиной же особого интереса к этому делу было то, что среди 193-х подсудимых фигурировал и хорошо известный в Полтаве А. Попельницкий.

Он был сыном церковного певчего. По завершении обучения в духовной семинарии поступил в новороссийский университет, где стал приятелем знаменитого нигилиста Желябова и точно так же, как и он, закончил курс с золотой медалью. После этого был принят воспитателем молодых князей Львовых, из 500 рублей ежемесячного жалования он оставлял себе 25, а остальные передавал революционному комитету. У Львовых Попельницкий познакомился со всестороннее образованным чехом, садовником В. Когутем, который был принужден из-за болезни переехать в Полтаву. Через какое-то время и сам Попельницкий приехал сюда, купил девять десятин земли недалеко от вокзала и начал сам пахать, сеять, жать, молотить, а в свободное время писал серьезные статьи для газет и всевозможных сборников. Я все это описываю, чтобы дать представление о том, каким путем шла в то время определенная часть русской интеллигенции.

У жандармов Попельницкий вызывал понятное подозрение. Купил землю и самолично ее обрабатывает, да еще у всех на виду у вокзала, при этом пишет статьи и водит знакомство с самыми образованными людьми города. Однажды ночью после какого-то доноса к нему внезапно явилась полиция, изъяла все книги и бумаги, а самого П. арестовала. Отвезли его в Одессу и присоединили к группе обвиняемых, уже там находившихся. На суде выяснилось, что ни одного из этих обвиняемых П. «не знал», а равно и никто из них «не был знаком» с Попельницким. Прокурор, который смог всем остальным 192-м что-то большее или меньшее поставить в вину, по поводу П. мог сказать лишь одно:

— Никаких прямых свидетельств я не имею, но предполагаю, и более того совершенно в этом убежден, как и сам суд, что этот Попельницкий глава всей революционной организации, и именно поэтому все прочие его выгораживают.

Из всех обвиняемых лишь один Попельницкий воспользовался правом последнего слова и сказал:

— Никаких прямых свидетельств, на основании которых мог бы судить о юридической подкованности и способности к ясновидению господина прокурора, я не имею, а равно ничего подобного в этом роде не удалось обнаружить и во время проходящего сейчас суда, но предполагаю и, более того, совершенно в этом убежден, как и сам суд, что господин прокурор человек ясного ума и глубоких правовых знаний.

Суд освободил Попельницкого, в то время как остальных приговорил к тюремному заключению или к ссылке в Сибирь. В темном коридоре суда руку Попельницкого сжала чья-то другая рука:

— Знаешь, Алеша, у нас с тобой несхожие политические взгляды, но я искренне тебе благодарен за то, что ты так ловко побил этого не имеющего стыда человека его собственным оружием.

Это был председатель суда, некогда однокашник Попельницкого.

Сам Попельницкий вернулся в Полтаву, заставил жандармов вернуть ему все изъятые вещи, продал землю, поступил на службу в земство, а спустя какое-то время получил и высокую должность в Министерстве финансов в Петрограде. Так вот жили в России при царизме, в реакционные времена Александра III.

Но реакция все же была реальностью и более всего ее действие на себе ощущали школы, где всегда находится корень и добра, и зла.

 

36. По стопам Гоголя

 

Тоску по родине, грусть по далеким родным и друзьям, мне удавалось прогонять запойным чтением, особенно Н. В. Гоголя. Его тонкий реализм меня совершенно очаровывал. Сюжеты и темы, зачастую просто ничтожные, но во что их превращал Гоголь — это волшебно и непостижимо. Не просто делал из ничего нечто, а великолепное нечто. В каком-то толстом русском журнале я однажды прочел, что вообще вся прекрасная русская литература растет из трех начал — поэта Пушкина, прозаика Гоголя и критика Белинского. Все это принимая во внимание, можно вообразить, как я обрадовался, когда помещик Новицкий, поляк родом с Украины, живший в родном городе Гоголя Сорочинцах, предложил мне во время каникул 1882 года стать наставником его сыночка! Вот уж теперь я все узнаю о Гоголе, сразу подумал я.  И не ошибся!

На половине пути мы переночевали в еврейской корчме в Яновщине.  А едва лишь рассвело, мой помещик повел меня и показал дом Гоголя. Его семья имела польско-украинские корни и носила фамилию Гоголи-Яновские, поэтому и сама деревня названа Яновщиной.

— Вон в том доме, — сказал Новицкий, — сейчас живет Головня, сын сестры^[15] Гоголя. Семья Гоголей была очень близка с семейством сорочинского врача Трощинского^[16], и мать Гоголя в последние дни своей беременности была в гостях у этих сорочинских друзей, да так и осталась, опасаясь за свое здоровье и здоровье ребенка, будущего великого писателя, рожать в деревянном домике Трощинских^[17].

На мой вопрос, сохранился ли в Сорочинцах этот домик, я получил ответ, что буквально неделю тому назад на том месте, где некогда стоял деревянный дом, законченно строительство нового кирпичного, хозяин которого тоже врач, но теперь это еврей Венгеров. А тот старый дом, в котором родился Гоголь, был уж совсем ветхим.

Новицкий мне рассказал и другие подробности о жизни и творчестве Н. В. Гоголя, из которых самым занимательным я нашел то, что всех своих героев он списывал с ближайших знакомых. В его книгах нет ни одного вымышленного персонажа и, больше того, все его герои, какие бы новые имена Гоголь им ни дал, описаны так, что любой здешний житель сразу поймет, о ком идет речь. Из-за этого Николая Васильевича все очень быстро стали побаиваться, не без основания опасаясь, что у каждого он что-то особенное успел подметить и это подмеченное рано или поздно опишет, да еще посмеется. Из рассказов Новицкого я узнал, кто были и где жили «старосветские помещики», кто такие Добчинский и Бобчинский, а также Иван Иванович и Иван Никифорович. Эти последние были двоюродными братьями и всю свою жизнь судились, как один с другим, так и со всеми вокруг. О том, какие это были чудаки, можно судить только по тому, что на суд в Миргород они всегда ездили в одной общей бричке, а после заседания на ней же вместе и возвращались. При том продолжали судиться один с другим до самой смерти. Вот до такой степени им, да и многим иным, было нечем заняться.

А еще помещик Новицкий мне назвал имя одной из дальних родственниц Гоголя, которая проживает в Сорочинцах и знает много других подробностей из его жизни:

— Гоголю не нравилось сидеть в глухом селе вроде Яновщины, и он больше времени проводил у нас в Сорочинцах, чем дома. Живет эта дама очень просто, но при этом весьма образована, и вы не сделаете ей большего удовольствия, нежели начав ее расспрашивать о Николае Васильевиче. В молодости он был у нее частым гостем и все слушал разные местные новости, которые потом становились материалом для его юморесок.

Оказавшись уже в Сорочинцах, я не стал откладывать визит к указанной мне даме. Нашел ее простой деревянный домик, снаружи беленый, зато цоколь синий, а рамы окон желтые. Пол глиняный, в углу образа святых, рядом связки полыни, чтобы не завелись блохи, и кругом развешены очень искусно вышитые рушники. В общем, самая обычная малорусская изба.

При моем появлении старушка отложила вышивание, а когда узнала о цели моего визита, необыкновенно оживилась:

— Я знаю, что чехи любят Гоголя, они его много переводят. Но да и он сам себя можно сказать переводил. Не только все его персонажи малороссы, но и сам он думал по-малороссийски и когда садился писать, то переводил свои мысли с малороссийского на русский. Вы только присмотритесь, как он ставит слова в предложении, и у вас никаких сомнений не останется, что говорит хохол. Но это он правильно делал, правильно, что писал по-русски. Когда был юношей, то пробовал было писать на малорусском, но очень быстро оставил это, и могу лишь повторить, что правильно сделал. Иначе никто нашего Гоголя и не узнал бы, а поляки все бы и продолжали хвастаться, что никому не удалось так хорошо Украину изобразить, как это сделал их Залеский. Да и вообще нам, славянам, не следует быть порознь, и верно как-то говорил Пушкин, что в один прекрасный день все наши славянские реки и речушки сольются в одно общее славянское море^[18]. И, между прочим, раз уж мы заговорили о Пушкине, то неправда, будто это он подал Гоголю мысль о том, как и о чем написать «Мертвые души». Книгу, которая впоследствии, надо сказать, весьма способствовала упразднению крепостного права, показав, что не только живых людей, но и мертвых продают. Но сама эта история, она наша, родная, южнорусская, имевшая место в действительности, и самое большее, что мог Александр Сергеевич, так это одобрить идею или сюжет, который ему Николай Васильевич сам же и рассказал. И не более того. Вас знакомили уже с кем-нибудь из семьи Малинко?^[19] Это очень уважаемая и почтенная семья, но вот их отец был так себе человек, и главное — мошенник, и вот он-то в действительности и покупал мертвые души. И знаете зачем? А дело в том, что в те годы держать винокурню, которая давала огромный доход, мог только помещик, у которого было не меньше пятидесяти ревизских душ. Вы, чехи, едва ли знаете, что такое ревизская душа. А это были крепостные, которыми владел помещик и о которых должен был сообщать при каждой ревизской переписи. Согласно их общему объявленному количеству помещик должен был платить налоги и поставлять рекрутов. Сами ревизии были нечастыми, порой случались раз в двадцать лет, и все это время от одной до другой ревизии как сумма налогов, так и число рекрутов определялось той самой цифрой, что внесли в списки при предыдущей переписи, пусть даже половина тогда записанных уже померли, а дети этих померших сами стали крепкими юношами.

— На этом-то и строилось мошенничество Малинко. Начал он объезжать соседей помещиков и просить у них мертвые души как нечто потерявшее для них всякую ценность. Кто-то со смехом отдавал эти души за так, кто-то просил небольшие деньги, но на всех Малинко оформил положенную запись о купле и переходе души в его собственность. Когда же требуемое ему количество душ набралось, Малинко тут же заложил винокурню, а вскорости и еще одну, благодаря этому он быстро разбогател и тогда уже смог купить несколько больших имений и настоящие крестьянские души. Только Николай Васильевич этого мошенника взял на мушку и везде, где бывал, высмеивал. И однажды наш здешний магнат и предводитель окружного дворянства Черныш устраивал перед выборами у себя в имении праздник для всего дворянства. Поехал к нему и Малинко, да только сразу вернулся к себе домой: «Там был этот молодой Николай Гоголь, и, можно подумать, у него как будто бы и не было иной цели, как меня дразнить и издеваться. Только и слышно возле него было мое имя да смех, вот я и решил, что лучше мне незаметно уйти оттуда да вернуться домой».

Мне еще много интересного поведала та старая дама, часто подтверждая то, что до этого успел мне рассказать господин Новицкий. Все это я тогда еще записал и хранил свои записи как самое большое сокровище. Но во время эвакуации в 1919-м все, что у меня было, осталось навсегда в моем доме и было либо раскрадено, либо уничтожено большевиками, и теперь я могу поделиться лишь тем, что сохранила моя память.

Хочу отметить, что на Полтавщине осталось немало родных Гоголя, шесть только самых близких^[20], и они^[21] получали от издателя его книг шесть тысяч рублей в год, что является лишним свидетельством того, каковы были тиражи. В пору моего собственного пребывания в Полтаве одна из сестер^[22] Гоголя также проживала в этом городе, но, надо сказать, что она была необыкновенно замкнутым человеком, который не желал видеться ни с кем из окружающих. Говорили, что она день и ночь молится о душе брата, однако от упомянутых выше шести тысяч никогда не отказывалась. Один из племянников Гоголя, о котором я уже упоминал, Василий Головня, стал членом губернской управы, не отличаясь, правда, при этом особой твердостью политических убеждений. Два других племянника, братья Быковы^[23], также жили в родных краях, один^[24] занимал высокий пост в Полтаве, а второй^[25], полковник, преподавал в Полтавском кадетском училище, где и я сам прослужил восемь лет. Стоит отметить, что этот полковник был женат на внучке Пушкина^[26], у них с ней были маленькие дети и, надо думать, им передалась какая-то частица гениальности их великих предков, Пушкина и Гоголя.

 

49. Физико-математический кружок. Праздник Остроградского

 

Полтава — конечно, не Москва, но и без культурного довольствия мы в ней не оставались. Должен сказать, что и я сам в значительной мере его здешнему обществу поставлял. В городе имелось немало средних школ и, соответственно, учителей физики и математики, у которых всегда было желание поделиться друг с другом и обсудить новости своей науки. Первоначально нас, семь человек, собиралось в помещении кадетского корпуса (воинской средней школы), где ее прекрасно оборудованные кабинеты всегда были в нашем распоряжении, но спустя некоторое время, убедившись, насколько продуктивными и увлекательными могут быть наши встречи, мы решили их проводить публично. И в 1895 году мы, все те же семь человек, основали «Физико-математический кружок», который стал собираться каждую субботу в актовом зале женской гимназии, эти заседания оказались настолько интересными, а полтавское общество настолько любознательным, что аудитория всегда была переполнена. В конце года мы издавали в виде объемной книги «Известия кружка», которую составляли лучшие из прочитанных на наших заседаниях лекции. Экземпляры этих «Известий» рассылались нами в разные ученые общества.

Несмотря на то, что в это время уже существовал целый ряд учебников физики для средних школ, председатель нашего кружка, полковник Фролов, решил написать свой собственный, основанный на новых, им же разработанных принципах, и эта книга, благодаря простоте изложения даже самых сложных вопросов, имела огромный успех и даже была рекомендована к использованию в университетах. Здесь же замечу, что сын Фролова учился в чешской Политехнике в Праге и на каникулах, благодаря доктору Шайнеру, мог практиковаться в акционерной пивоварне в Голешовицах.

Помощник инспектора кадетского корпуса Мачуговский, выдающийся экспериментатор, делал все возможное, чтобы даже самые новые физические приборы поступали в корпус если не раньше, то в то же самое время, что и в университетские города, а начальник корпуса генерал-лейтенант Потоцкий (православная линия знаменитого рода) никогда не жалел на это денег. Едва успел я прочитать в «Национальной газете» новость об открытии Рентгена и посмеяться над изобретательностью самих журналистов, сумевших выдумать какую-то новую сенсацию в глухой дачный сезон вместо всем уже набивших оскомину сообщений о том, что гигантский морской червь сожрал рельсы тихоокеанской железной дороги, или о жителях Сатурна, внезапно высадившихся на землю, как Мачуговский уже зовет нас прийти к нему в кадетский корпус, где мы будем делать фотографии по методу Рентгена. Кто-то положил в деревянную коробочку свои часы, кто-то перстень, кто-то нож. Положил, когда пришла его очередь, что-то и сам Мачуговский. На проявленном снимке я увидел оловянную медаль Пражской юбилейной выставки 1891^[27] года и даже прочел надпись на ней.

— Откуда у вас эта медаль? — спросил я Мачуговского.

— А я был на этой выставке, — ответил он, — и на ней всем желающим продавали эти памятные медали. А какая это была выставка, скажу я вам, господа, я ходил туда словно в сказку каждый день целую неделю. Но ничто меня так не поразило, я уж не говорю, заставило остановиться и замереть по стойке смирно, как момент, когда в один из дней посреди всего этого великолепия орган где-то заиграли «Боже, царя храни».

— Ах, ну, конечно, на органе играл директор пятой киевской гимназии Вацлав Петр, его за это на следующий же день выслали из Праги.

— Ха-ха-ха, наши союзнички в кавычках испугались звуков русского национального гимна в Праге. Станут им, конечно, чехи у себя дома играть австрийский гимн!

Когда газеты в разделе срочных новостей сообщили, что в Петрограде научились получать сжиженный газ, Мачуговский в тот же вечер отбыл в Петроград и через пять дней возвратился уже со сжиженным газом.

— Что там новенького, в Петрограде?

— Да не знаю, меня интересовал только газ, и вот я его и выцепил.

И уже в ближайшую субботу были показаны с этим газом великолепные опыты.

Едва успели сообщить о появлении радио, как Мачуговский уже был в поезде. И, конечно, привез образец устройства из Петрограда.

Любопытным членом кружка был полтавский помещик Михаил Балясный, сам некогда окончивший все тот же полтавский кадетский корпус. После чего он поступил в кавалерийскую школу и стал гвардейским офицером. В гвардии служил «цвет русской аристократии» и жить принято было широко. Когда Балясный дошел до того, что заложил и свое родовое имение, он ушел в отставку и в чине ротмистра вернулся домой. Вначале он занимался исключительно химией (и у него наше тогда еще молодое реальное училище купило в 1880 году химическую лабораторию), но уже позднее увлекся физикой и астрономией. За свои ценные научные сообщения он был принят в члены-корреспонденты парижской академии. Уже в годы работы нашего кружка Балясный посредством небольшого телескопа собственного изготовления открыл новую звезду, о чем писали все заграничные газеты.

Что касается математики, то часто интересные сообщения делали инженер Зиновьев, брат русского посланца в Константинополе, а также инспектор Берученко-Мусиенко и я, позднее к нашей когорте присоединился и совершенно неутомимый Йозеф Падеревский, брат всемирно известного пианиста Яна Игнация Падеревского. Темы докладов Падеревского частенько затрагивали предметы, лежащие далеко за пределами физики или математики. Но мы никогда и не ограничивали себя узкими рамками, которые предполагало само название кружка. Я помню отличную лекцию юного Русова о флоре степей, доклад почтенной Шокальской о насекомых, которые после кончины всех нас займутся декомпозицей наших тел, а знаменитый финансист С. С. Хрулев, отец которого геройски погиб во время Крымской войны, сделал интереснейший доклад о фотографии.

Во время докладов все необходимые иллюстративные материалы с помощью проектора демонстрировались на экране.

Когда Берученко-Мусиенко делал доклад о Тихо Браге, то произнес пророческие слова о будущем нашей страны. На лекцию он принес и всем продемонстрировал кусочек сливенецкого мрамора^[28], который отщипнул от надгробной плиты в 1901 году, в тот день, когда мы с ним вместе стояли у открытой могилы^[29] Браге в пражском Тынском храме. Начал Берученко-Мусиенко очень воинственно:

— Целых три королевства имеют право гордиться Тихо Браге: шведское, датское и чешское, но именно в последнем из упомянутых он прославился своими главными открытиями, в Златой Праге он умер и там же похоронен.  И поэтому не будет ошибкой вспомнить сейчас еще раз это королевство, у которого при всех его несметных и великолепных литературных и художественных сокровищах украли все политические права, но которое их обязательно вернет и будет снова независимым!

После этих слов все присутствующие встали и горячо зааплодировали.  И поскольку еще при рождении нашего кружка я настоял на том, чтобы каждую лекцию непременно сопровождала дискуссия, то теперь я мог этим воспользоваться и не отказал себе в удовольствии по завершении выступления Берученко-Мусиенко напомнить всем в зале о том, что именно под светом великой славянской идеи происходит нынешнее возрождение чешского национального духа и не погаснет этот свет и верным ему останутся чехи и тогда, когда наша земля обретет вновь независимость. А сказав это, я уже с чистой душой мог добавить к только что прозвучавшему рассказу кое-какие забытые всеми подробности из жизни Тихо Браге во времена короля Рудольфа.

В 1901 году наш кружок выступил с предложением торжественно отпраздновать столетие рождения величайшего русского математика Михаила Васильевича Остроградского, родившегося у нас в Полтавской губернии, в деревне Пашеновка, члена Петроградской, Парижской и Туринской научных академий. Поскольку до сей поры еще не было ни одного подробного жизнеописания Остроградского, за эту работу взялся один из членов нашего кружка, учитель Трипольский, и книга, которую он написал, была издана на средства кружка. Я знал, что на каникулы Остроградский ежегодно приезжал из Петербурга в свое имение в деревне Пашеновка, знал также, что во время своего последнего приезда на отдых он почувствовал себя дурно и настолько, что по дороге назад в Петербург был принужден остановиться в Полтаве, где великого ученного осматривал мой очень хороший знакомый, в будущем член земской управы доктор Коляновский, и, кроме того, что прожил эти несколько дней в Полтаве Остроградский и умер в тех самых двух комнатах (в доме Симоновой на Колонийской улице), где целый год жил и я. Но ко всему этому книга Трипольского добавила очень много ранее мне не известных деталей и подробностей. В частности, я узнал, что необыкновенно строгий профессор петроградской военной академии в своей частной жизни был большим шутником и любителем шумных игр с детьми.

Это не помешало, однако, ему всерьез увлечься спиритизмом и как-то договориться с полтавским приятелем и таким же, как и он сам, энтузиастом мистики, что тот, кто умрет первым, найдет тайный способ сообщить об этом другому. И вот однажды уже в Петрограде Остроградский вдруг видит своего деревенского соседа, идущего по противоположной стороне улицы. Приятель улыбается, кланяется, Остроградский, обрадованный, идет ему навстречу, но, перейдя улицу, уже никого не находит. А придя домой, на своем рабочем столе обнаруживает телеграмму, сообщающую о смерти старого сельского друга.  С тех пор его вера в спиритизм стала нерушимой.

После завершения грандиозного празднования юбилея Остроградского мы все поехали в Пашеновку, чтобы оставить в семейной усыпальнице на надгробьи этого великого человека несколько серебряных венков. Сохранились ли?

Само празднование, его размах и успех превзошли все наши ожидания. Из Петрограда, Москвы, Киева приехали научные делегации, а самая многочисленная — из Харькова. Приехало также много родных и близких юбиляра и среди них внук Остроградского, весь вид которого говорил о том, что живет он в очень большой нужде. Одним из свидетельств чего стало предложение, с которым он обратился к нашему кружку, купить у него рукописи знаменитого деда всего-навсего за 200 рублей. Было совершенно очевидно, что память деда ему не особенно дорога, и мы с радостью пошли внуку навстречу.

Сам вид этих бумаг говорил о том, что они долгие годы провели забытыми на каком-нибудь чердаке, где ими интересовались только голодные мыши. Но и при этом для нас приобретенные рукописи представляли очень большой интерес, поскольку позволяли увидеть, с какой неизменной настойчивостью старался добиться Остроградский нужной ему ясности мысли. Он перечеркивал не удовлетворивший его абзац, набрасывал рядом другой, вновь перечеркивал и так пока не получалось именно то, к чему он стремился. Причем это могли быть самые элементарные вещи, относящиеся к начальной геометрии. И хотя сам Остроградский преподавал в военной академии, где его слушатели изучали разделы, относящиеся к тому, что называют самым последним словом высшей математики, великий математик и педагог, видя, что средние воинские школы (кадетские корпуса) не имеют необходимых русских учебников, работал и над такими. Один из учебников такого рода под руководством Остроградского написал и издал Симашко, благодаря чему стал директором полтавского кадетского корпуса и, если мне память не изменяет, оставался на этой должности до самой своей смерти.

О готовящемся праздновании юбилея великого математика я написал в Прагу в Союз чешских математиков, и они прислали прекрасный адрес, только, к сожалению, на французском. Потом уже на постоянной основе Союз нам присылал свой «Журнал», а мы в ответ наши «Известия».

 

61. «Русский чех» Вондрака. Петроградская полиция в Полтаве  накануне празднования победы Петра Первого

 

Как порой удивительно играет Немезида со смертными людьми! Вне сомнения, один из лучших Габсбургов, просвещенный император Иосиф II, этот антиклерикальный апостольский король, вбивший себе, однако, в голову несчастную мысль о том, что нужно непременно онемечить все народы его империи, решил сделать эту задачу посложнее, прибрав к рукам еще три миллиона славян Галиции^[30]! Спустя два с половиной столетия Австрия Франца Иосифа, и без того не знающая, как справиться со своими славянами, всеми способами лишь угнетаемыми, в свою очередь принимает решение прибрать к рукам еще немного таких народов в Боснии и Герцеговине! А после этого, как после женитьбы вдовца на вдове, решает объявить:

— Вот эти старшие — мои, эти вот старшие — твои, а эти новые, не твои и не мои, а наши.

Бессовестное присвоение Боснии Россия, конечно, не могла простить Австрии, и это предрешило участь последней.

Но еще до того, как это присвоение случилось, доктор Крамарж сделал блестящий ход на шахматной доске большой политики, созвав в Праге съезд, получивший название новославянского. Это общеславянское собрание, сделавшее еще один важный шаг к культурному и экономическому сближению славянских народов, наглядно продемонстрировало миру, что несмотря на недавнее поражение России в войне, вера в русских нисколько не ослабела у других славянских народов. Тем самым съезд указал на новые горизонты, открывающиеся для России в Европе, и эти горизонты должны были внушить страх врагам России.

В дни проведения съезда я был в Праге и на одном из торжественных собраний, посвященном памяти Яна Гуса и проходившем в Жофине^[31], познакомился с русским священником Григорием Петровым, о сомнительной деятельности которого в годы мировой войны я еще расскажу, тогда же я познакомился, но уже в Национальном доме на Виноградах^[32], со знаменитым русским психиатром Бехтеревым. Во время речи Клофача, как всегда пламенной, громившей власти и прославлявшей наш народ и все славянство, Бехтерев наклонился ко мне и сказал:

— Какой у вас тут имеется особенный тип социалистов, настоящие патриоты и националисты, и духа нет никакого интернационализма. Как это все понять, среди наших трудовиков о подобном и заикнуться нельзя, само имя Россия они хотели бы запретить.

Все это так вдохновило Бехтерева, что он и сам взял слово и произнес прекрасную речь на русском.

Да, какой это был замечательный праздник славянства в Праге, и до какой степени все переменилось с той поры, как изменились сами люди. Как мало осталось тех, кто сохранил веру и в пору постигшего нас несчастья^[33]!

Осенью 1907 года случилось событие, которое всколыхнуло всю ветку чешского дерева, проросшую на Руси, доктор Вацлав Вондрак стал издавать в Киеве еженедельник «Русский чех». Думаю, что именно в связи с этим событием я впервые услышал и само имя доктора Вондрака. Это был очень богатый и образованный землевладелец, которого незадолго до этого выбрали в члены волынского земства. Еще одним свидетельством того, что с нашей небольшой чешской веткой в России не просто считались, а должны были считаться, может служить тот факт, что в Третью Государственную Думу^[34] от Волыни был избран господин Дрбоглав, отец всем известного директора гимназии в Тифлисе. Другое дело, что мы, русские чехи, жили каждый сам по себе и лишь на Волыни сложилась компактная чешская община.

Наши волынские колонисты оказали огромное влияние на развитие этого края, они принесли с собой туда совершенно новую жизнь, и мне случалось не один раз читать в русских газетах статьи, авторы которых ставили наших волынских чехов в пример русским как сумевших по своему собственному почину и на свои собственные средства открыть столько школ, читален, гимнастических залов и основать множество пожарных команд, а в местечке Высокое даже устроить прекрасный бульвар с памятником царю Александру II Освободителю. С другой стороны, не только наши люди оказывали влияние на окружающих, я знал, например, несколько евреев, которые отлично овладели чешским, а также одного малоросса из Голендр у Киева, сумевшего сделать то же самое, но и окружающая среда в свою очередь влияла на наших людей. Они к ней приспосабливались, иной раз даже чересчур, в первую очередь терялась чистота языка, угасал интерес ко всему тому, что происходит на старой родине, а в отдельных случаях отмечалось и проникновение пагубной страсти к водке, которая начиналась с невинного «сбрызнем сделку», а затем постепенно делалась дурной привычкой, особенно во втором поколении колонистов. Иными словами, наша разобщенность на огромной территории России таила в себе для нашего народа опасность слиться с окружающим их большинством, и пользы от этого нельзя было ожидать ни чехам, ни русским. Если чехи сумели однажды стать в России примером для подражания, то очень быстро могли и потерять всякую былую привлекательность.

Затеянный Вондраком еженедельник сыграл очень большую роль в пробуждении у русских чехов чувства общности и в гораздо большей степени, чем может быть виделось самому Вондраку, когда он начинал дело. Газета не давала нам забыть, кто мы, напоминала о наших задачах здесь, защищала и предупреждала. Большой сельскохозяйственный раздел, особенно статьи о разведении хмеля в крае, рыночные известия делали чтение еженедельника повседневной необходимостью любого, кто хозяйствовал на здешней земле. При этом газета не только нас объединяла, но сама по себе была поводом к тому, чтобы мы не теряли сознание своей значимости в русской жизни и имели возможность говорить об этом.

Главным помощником Вондарка с самого начала его деятельности был выходец из Моравии Ян Вольф, которому судьба позднее уготовила роль мученика за наше народное дело. Сам я регулярно выступал в «Русском чехе», на страницах которого встретился с моим добрым приятелем, бывшим фараржем, а ныне учителем Вацлавом Грдличкой, который публиковал в газете очень простенькие, но милые и трогательные стихи патриотического и нравоучительного характера для юношества. К сожалению, спрос и, соответственно, тиражи «Русского чеха» не были такими большим, как можно было надеяться, но едва ли я ошибусь, если скажу, что именно этому изданию Вондрака мы обязаны той быстроте, с которой, когда этого потребовала жизнь, и была создана «Чешская Дружина», составленная первоначально по преимуществу из волынских чехов.

В 1909 году мы ждали и готовились в Полтаве к большому празднику, двухсотлетию победы Петра I над шведами. Только благодаря этой победе Россия стала великой страной, только благодаря этой победе по-настоящему укрепилась власть династии Романовых и поэтому все ждали приезда к нам как самого царя, так и целого сонма великих князей. Вся Полтава «закатала рукава», приводились в порядок памятники и, вообще, все, что имело хоть какое-то отношение к Петру I. И даже одна из улиц города, что была в ширину не уже Вацлавской площади у музея^[35] (а было у нас в Полтаве две таких), была переделана, там, где раньше шла мостовая, был разбит бульвар, а там, где по сторонам прежней мостовой тянулись лужи, положили новую мостовую.

Но больше всего внимания было уделено Шведской могиле^[36]. Там над братской усыпальницей был некогда насыпан высокий курган, на вершине которого поставлен православный крест, а у подножия кургана белела небольшая церквушка, сооруженная на деньги помещика Судиенко. Только мы, славяне, умудряемся оставлять памятные места без всякого обозначения и счастливы, если найдется какой-нибудь человек с широкой душой и добрым сердцем, чтобы сделать это в одиночку за нас всех! Внутри самого кургана находится маленькая гранитная часовенка, где перед святыми образами горят лампады, курган увенчан гранитным постаментом с крестом, к которому ведут гранитные ступени. Вместо старой, уже обветшалой церкви, была построена новая большая в русском стиле, внутри которой находился богатейший иконостас и несколько запоминающихся киотов. Все росписи — работы художника Сокола, но они не более чем копии росписей, сделанных Васенцовым, которыми прославился храм св. Владимира в Киеве^[37]. За строительством наблюдал сам архиепископ Иларион, приезжавший для этого каждое утро из Полтавы.

Тут же рядом с храмом было построено и здание музея Петра Великого, коллекция экспонатов которого была собрана моим коллегой по кадетскому корпусу, историком И. Ф. Павловским. И можно было только поразиться всему тому, что удалось Павловскому найти и представить на всеобщее обозрение.  Я помогал ему с установкой манекенов, одетых в форму солдат петровских времен, стендов, представлявших образы старого оружия, и со многим другим, но при этом сам все время возвращался к развешанным портретам Петра, которых было более тридцати. Самым прекрасным мне казался портрет (конечно же, речь лишь о копии) работы нашего Яна Купецкого, на котором Петр изображен в рыцарских доспехах. Прекрасно была видна чарка на «ý»^[38].

О том, что не одному лишь мне этот портрет Петра кажется самым лучшим из всех, должен свидетельствовать следующий факт. На русских банкнотах высших номиналов, которые отличает от банкнот всех других стран исключительное качество бумаги и великолепие оформления, на одной стороне выгравировано изображение царя, а с другой оно же дано в виде водяного знака. И для банкноты самого высшего номинала в 500 рублей, надо сказать, самой красивой из всех, как раз и использовано изображение Петра работы Купецкого.

С приближением дня празднования к нам в Полтаву было направлено огромное множество агентов петроградской полиции как форме, так и тайных, которым была немедленно подчинена уже наша местная полиция. Эти петроградские полицейские, не зная ни самого города, ни настроений в нем, наделали необыкновенное множество глупостей и своим произволом довели население города до того, что и самые лояльные граждане стали проклинать тот день, когда был придуман этот праздник. Каким наказанием стали одни только уведомления! Каждый хозяин дома в городе должен был заполнить специальный бланк, в котором следовало указать всех особ, проживающих у него в доме и на дворе. При этом на каждого совершеннолетнего заполнялся отдельный бланк. Требовалось сообщить все мыслимые и немыслимые подробности, и дату рождения, и откуда человек прибыл, и когда, и каков его род занятий, и прочее, и прочее. То-то была пожива для полиции, если за каждый бланк надо было платить 10 копеек!

Ну, хорошо, еще тогда подумалось мне, я-то человек грамотный, как-нибудь с этим всем разберусь, а что будет делать великое множество других? Выспросил я у моих арендаторов все необходимые сведения и приступил к написанию многостраничного романа. Не мог нарадоваться, когда закончил, но не успел за это поблагодарить Бога, как мне все возвращают, не по форме сделано. И так трижды! Когда же городовой в третий раз принес мне из участка бумаги на переделку, я отослал его назад со всей пачкой, сказав, что больше ничего уже делать не стану. Записывал я все, как это было повсеместно принято у нас тогда, сначала деревня, потом волость, потом уезд, затем губерния, но нет, оказывается, надо было в обратном порядке. И что же? Минуты не проходит, как прибегает уже урядник из нашего участка, человек решительный, приятный и очень услужливый, и умоляет уступить, еще раз все переписать, дескать, на этот раз он сам мне будет диктовать.

— Нет, я уж сказал, ничего больше не буду переделывать. Право слово, я тут из кожи лезу, ночи не сплю, чтобы хоть какое-то внести успокоение в бурлящее море общества («да, я знаю, знаю», — кивает) и среди этого не кто-нибудь, а полиция является и все снова взбаламучивает. Вы посмотрите вокруг, все возмущены. Я уже про себя не говорю. Не праздник, а прямо муки адские. Нет, нет, ничего больше писать не стану, пусть знают, что нельзя так обращаться с благонамеренными гражданами. Да я же вас самих таким образом и защищаю, эти пришлые уедут, а вы-то останетесь, осмеянные и трижды проклятые.

— Мы знаем, знаем, и Андрей Иванович (местный полицмейстер) уже едва стоит на ногах и так же, между нами, все уже проклял. Но, право, ничего не можем сделать, мы у них как в рабстве. Сделайте одолжение, Федор Осипович, если с государем что-то здесь случится, все же свалят на нас, скажут, виноваты, что не шли навстречу их требованиям. Очень вас прошу…

— Нет, мне вас жаль, но довольно, ничего больше делать не буду.

После этих моих слов урядник ушел с совершенно убитым видом, но вскоре, словно озаренный какой-то мыслью, вернулся.

— Не позволите мне тогда все за вас заполнить, вы лишь любезно подпишете?

— Ну, хорошо, только для вас лично.

Так мы и сделали.

Это происшествие, полагаю, наглядно демонстрирует, что вовсе не царь, а те, кто обязаны были ему служить, своей мелочностью и бездарностью, буквально прячась за его спиной, раздражали общество. А уж как они исполняли свои обязанности, как охраняли его и вообще организовывали дело, я еще расскажу.

Попросту говоря, все, что можно было сделать дурно, петроградская полиция сделала. Являлась буквально в каждый дом, осматривала всякий угол и залезала даже на чердаки. А после этого еще и день за днем являлась, чтобы убедиться, все ли по-прежнему стоит на тех же самых местах. Хуже всего пришлось обитателям тех домов, которые располагались вдоль пути следования государя. Вечером накануне приезда царя и его свиты в этих домах были без предупреждения закрыты и запечатаны все чердаки и подвалы. Те, кто по обыкновению сушил на чердаках белье, на этот раз приготовленное к празднику, просто остались без него. Те, у кого оказались в подвалах продукты, должны бегать к знакомым, у которых дома по счастью не выходили окнами на главные улицы, и выпрашивать то, что сами имели в избытке.

До предела уже измученный народ был в довершение всего еще и напуган полицейским приказом, запрещавшим в продолжение тех двух часов, что царь и войска будут двигаться по городу, открывать окна, выходить на балконы и вообще на улицы.

В результате этих действий петроградской полиции вся та масса людей, которая поначалу с таким нетерпением ждала дня, когда сможет увидеть и приветствовать царя в своем родном городе, не только напрочь забыла о своем былом воодушевлении, а попросту проклинала, кто шепотом, а кто и вслух, весь этот ставший нелепым праздник.

 

62. Царь Николай II на поле Полтавской битвы

 

Царский поезд прибыл минута в минуту. Вместе с государем в Полтаву приехало и много великих князей, все как один высокие и худые, и среди них сам царь казался совсем маленьким. Мне не довелось присутствовать ни на вокзале при прибытии царского поезда, ни участвовать в шествии по городу, ни в открытии памятника храброму полковнику Келину (который командовал полтавским гарнизоном во время войны Петра I с Карлом XII и Мазепой), поскольку я с самого утра работал в музее у Шведской могилы. Поэтому кратко опишу только то, что видел своими собственными глазами или по крайней мере был в непосредственной близости от происходящего, чтобы стало видно, как же на деле охраняли царя.

Вместе с царем в Полтаву прибыли и войска. Кроме посланцев множества отдельных полков в полном составе приехали два гвардейских, Преображенский и Семеновский. Основаны они были еще в пору юности Петра как «потешные роты», с которыми он играл «в солдатики», а уже в пору царствования Петра превратились в настоящие и самые любимые императором полки, которые отличились особым геройством в день Полтавской битвы 27 июля 1709 года.

Те, кто сопровождал царя, и все прибывшие войска выгрузились на станции Полтава Харьковско-Николаевской железной дороги и прошли через весь город, а поезд самого императора проследовал далее до станции Шведская могила^[39] Полтавско-Киевской дороги. Здесь в своем поезде царь должен был ночевать. Поужинав в салоне, он ушел в свой спальный вагон, из которого тут же никем не замеченный вышел и направился в офицерское собрание преображенцев, а после него еще и семеновцев. И с тем, и с другим полком у государя были некоторые счеты, поскольку в недавние революционные дни оба, Преображенский в меньшей степени, но особенно Семеновский, не продемонстрировали достаточной стойкости, и поэтому уже несколько лет царь не принимал приглашения как одного, так и другого, на полковые праздники, а также иными способами показывал свое недовольство и тем, и другим. Теперь же он сам решил прийти к ним и, явившись, строго по уставу, как полагалось бы простому полковнику, доложил о себе генералу, командовавшему полком. Все присутствовавшие тут же повскакали со своих мест, в то время как государь своим негромким голосом поздравил присутствующих с историческим праздником полка, после чего объявил, что прощает ему все старые грехи и больше не желает о них помнить. Затем начал обходить один за одним столы в собрании и беседовал с офицерами как простой офицер с простыми офицерами. Если же кто-то обращался к нему как к государю, используя положенный в этом случае титул, тотчас же укорял, повторяя:

— Полковник Романов и ничего больше, я ваш товарищ.

Все были государем очарованы и буквально сходили с ума от счастья. Вино лилось ручьем, и тосты следовали один за другим.

После чего начальник преображенцев отправился вместе с царем к семеновцам, где все повторилось, только с еще большим размахом, так как праздник получился двойным, семеновцы, всегда конкурировавшие с преображенцами, уже успели несколько раньше позвать преображенцев к себе.  В общем, царь вернулся в свой вагон только к третьему часу ночи. Все произошедшее, конечно, не было предусмотрено программой, которую на следующий день с утра царь еще раз нарушил. Смотр войск, который был назначен на 9 часов утра, задержался на четверть часа из-за того, что государь немного проспал.

Смотр войск прошел не на площади перед церковью, а на самом поле исторический битвы. Здесь с устроенной амфитеатром трибуны можно было отлично видеть все происходящее. Преображенцы шли под звуки своего собственного полкового марша, в котором тон задавали флейты. Шел полк с заметным воодушевлением, и когда император громче, чем обычно произнес:

— Спасибо, мои преображенцы!

полк немедленно отозвался необычайно могучим:

— Рады стараться, Ваше Императорское величество!

Церемония у храма также была очень хороша. За киевским митрополитом Флавианом следовало духовенство, за ними царь, после него великие князья, рослый премьер Столыпин и целый сонм генералов, и все это в нескольких метрах от меня, стоявшего рядом с музеем. Все вошли в храм, после него посетили часовню в кургане, взошли на сам курган и затем направились к ближайшему обелиску. Этими обелисками^[40], имевшими совершенно одинаковую форму и вид, были перед самыми праздниками обозначены те места, где находились редуты Петра, с которых по шведам стреляли пушки. Таким образом только при Николае II было сделано то, что не было сделано за двести лет до этого. Надо сказать, что и шведы не слишком спешили с увековечиванием памяти своих павших и тоже только сейчас поставили им памятник у Зеньковского тракта. Единственное, что их может быть оправдывает, это то обстоятельство, что все-таки они были тогда разбиты, а не русские.

После завтрака царь отправился отдыхать. А в пять часов пополудни должен был принять участие в вечернем богослужении.

Я тоже очень проголодался и по совету Павловского пошел перекусить к художнику Соколу. Мы не были знакомы, но в России это обычно не имеет никакого значения. Сокол принял меня самым сердечным образом, как сделал бы всякий русский человек, и старался всячески угодить. Я поинтересовался со своей стороны, нет ли у него случайно чешских корней. Он ответил, что о таких никогда не слышал, но знает, что едва ли не все чехи соколы^[41]. Едва ли не сразу после меня пришел и молодой полковник из охраны царя Ш. (немецкая фамилия, которую я не запомнил) и тоже попросил у Сокола какой-нибудь еды и питья. За трапезой он очень радовался, что все так хорошо прошло. При этом смеясь, говорил:

— Ну, какая же мы охрана, если вчера даже не заметили, как государь вышел из двери на другом конце вагона. И хорош же я был сам, когда, побежав к офицерскому собранию преображенцев, чтобы просить их слишком громогласным и частым «ура» не нарушить сон царя, обнаружил, что «ура» кричат ему самому. Государь с ними выпивает! Ушел тихонечко, никому ни слова не сказал, зато как красиво помирился с преображенцами. А какое они себе устроили замечательное офицерское собрание у великолепной клумбы в совершенно русском стиле, что разбита перед их казармой, не клумба, а заглядение!

Здесь я не удержался, конечно, и сказал:

— Простите, полковник, но это совсем даже не русский стиль, а моравский. Это работа чешского садовника Бенеша. Совершенно такую же и в том же моравском стиле Бенеш разбил и для семеновцев. Прекрасный цветник у памятника Петру в Полтаве — тоже его работа. Бенеш очень хотел таким образом выразить от нас, чехов, благодарность Петру Великому, который помнил о нашем в его дни жестоко угнетаемом народе, звал наших людей к себе на службу и даже неплохо говорил на нашем языке.

— А, так вы чех?

— Кончено, и к тому же пытаюсь выпытать еще и у господина Сокола, нет ли у него также чешских корней. У нас ведь говорят, «кто чех, тот сокол», вот я и думаю, не справедливо ли также и обратное, «кто сокол, тот чех», но господин Сокол не соглашается.

— Ха-ха-ха, фамилия совершенно ничего не значит, вот у меня немецкая, а я русский до глубины души и по-немецки знаю одно лишь слово «schwach»^[42]. И сегодня как всякий русский человек от всего сердца радуюсь, что все так гладко и хорошо идет. Одно вот только удивительно и огорчает, ей-Богу, совсем никакого народа, кругом одни лишь войска. Это даже как-то неприятно, вчера сам государь обратил внимание на то, что на улицах пусто, всех словно вымело, народ его не хочет приветствовать. Как будто, знаете, это такой молчаливый протест, очень неловко, если это в самом деле так.

— Да нет же, ни в коем случае, полковник, вы ошибаетесь. Это лишь следствие всего того, что проделала здесь ваша знаменитая петроградская полиция. Запугала у нас всех насмерть, измучила проверками и обысками, а под конец еще и объявила, чтобы в те два дня, что государь будет в городе, никто не смел и показываться на тех улицах, по которым он будет проходить или проезжать. Могу вам дать подробный список всего того, что тут петроградская полиция наделала. И какой великолепный итог, хотели поставить стену между государем и народом, который его так ждал, и поставили!

— Какие идиоты! Ну, это им даром не пройдет, я уж найду способ дать знать кому следует обо все этом!

Однако недовольство царя и без того имело свое действие, уже на следующий день сама полиция начала просить людей, чтобы выходили на улицы и оживляли своим присутствием обочины дорог. Но царь и без полиции нашел путь к своему народу, чем вновь смешал все планы организаторов праздника и всю заранее составленную программу. Он очень сильно опоздал к началу службы. В храме все ждали сигнала к ее началу, но, так его и не дождавшись, зазвонили в колокола и начали служить вечерню.

Из музея, где я и Павловский совместно давали знать множеству собравшихся здесь горожан, что же происходит, я все время смотрел на дорогу, не едет ли царь. А прямо напротив музея перед дверями храма стоял церемониймейстер со своей булавой. Под палящим солнцем он долго делал вид, что жара ему нипочем, но в конце концов не выдержал, сначала стал переминаться с ноги на ногу, а потом и вовсе сел на оградку и положил рядом с собой торжественную булаву. Его согнутая фигура в полном церемониальном облачении выглядела по-настоящему комической. Я перешел дорогу и, подойдя к нему, спросил, не знает ли он, где государь и скоро ли будет, на что он мне сокрушенно ответил:

— Не знаю, да и никто не знает. Его повсюду ищут. Выскользнул незаметно из вагона, и теперь ни одна душа не ведает, где он.

«Вот охрана, так охрана, — подумал я. — Нам всем перед приездом государя устроили такие испытания, а теперь, когда он здесь, сами не ведают, куда ушел и где он. Ах, ты, Боже мой, мы остались без царя, ищем его!»

А государь и в самом деле пропал. Выскользнул из своего вагона и пошел к большому дому, стоявшему на полпути между Шведской могилой и Полтавой, в котором расположились приехавшие на праздник сельские старосты.

Пошел к тем, кто представлял его народ. Каждый второй среди этих старост был из числа бывших солдат, у многих были медали, а у некоторых даже Георгий на груди. Царь стал расспрашивать их, за что каждый получил награду, какие виды на урожай, что мешает деревне жить и еще многое другое. Конечно, все были счастливы увидеть у себя царя, да еще такого внимательного и ласкового, но особенно обрадовались после того, как он изъявил желание еще и пообедать со всеми. Когда же позванный к столу встал и набожно перекрестился перед святым образом, бывшие воины ответили ему пением тропаря. Государь еще раз перекрестился, выпил со всеми рюмку водки и стал есть ту же еду, что и все присутствующие. Иными словами, вел себя как равный с равными. Вот что хотел сделать и сделал царь Николай II в то время, как его ждали и все не могли дождаться в храме.

Уже начало темнеть, когда пришло наконец известие о том, где царь все это время был, а также и о том, что после старост он направился в приют для обедневших дворян, расположенный поблизости. Я в очередной раз вышел из музея, когда в нем уже зажгли свет, и пошел в сторону кургана, где обнаружил нервно расхаживающего и совершенно несчастного полтавского полицмейстера Иванова, а рядом с ним генерал-лейтенанта Потоцкого, говорившего:

— Вы, Андрей Иванович, уж постарайтесь сделать так, чтобы вечерню служили подольше, пусть тянут сколько можно, государь вот-вот будет. Найдите батюшку похитрее, среди них много таких, да и скажите, пусть уж постарается.

Я возвратился к музею, возле которого ко мне подошел мой бывший ученик Лагорио, ныне уже женатый офицер, заведовавший установкой обелисков на петровских редутах. Он показал мне пресс-папье из бетона, сделанное в форме поставленных на редутах обелисков, и сказал, что планировал его подарить государю, но теперь не знает, не слишком уже поздно для этого. Я ему посоветовал все равно преподнести подарок и обязательно упомянуть при этом о славянстве.

Между тем на дороге уже появился царь, и я отступил немного в стороны, пропустив вперед Лагорио, который тут же громогласно обратился к государю:

— Ваше Императорское Величество! Я как строитель бетонных обелисков на тех местах, где некогда великий предок Вашего Величества поставил редуты, хочу позволить себе подарить вам, государь, маленькую модель этих обелисков, которые словно гвозди вбиты ныне в тех местах, где была скреплена мощь великого Петра. У всякой стройки, речь ли о простом доме, либо о целом государстве, есть враги. И худший враг всякого строительства — вода, которая и нам здесь норовила помешать. Но мы вместо вреда обратили ее действие на пользу, благодаря воде затвердел бетон. Пусть точно так же и вам помехи и преграды только помогут стать тверже и сильнее власти Вашего Величества на славу нашей дорогой Руси и на радость, и на пользу всему славянству!

Царь отвечал тихо, так что я успел разобрать лишь несколько слов:

— Спасибо вам, полковник… на то все воля Божья…

После чего государь уже направился в музей, где не менее громогласный Павловский своим сильным басом стал сопровождать быстрый показ самых интересных и значимых экспонатов. После показа Павловский почтительно попросил государя оставить роспись в памятной книге. Царь взял перо и крупными, отчетливыми буквами начертал «Николай» и после этого… с пера упала капля, оставив кляксу.

— Ну вот, на первой же странице я вам сделал кляксу. И так у меня всегда, только возьмусь за что-то и тут же, смотришь, клякса.

Государь помрачнел.

— У всех все совершенно так же, — с улыбкой утешил его от природы всегда добросердечный Павловский.

И только уже после этого царь направился наконец в храм, где певчие все тянули и тянули свою заунывную песню.

В тот день на могилу было положено, а после уже перенесено в музей, почти три сотни серебряных венков от всех приехавших делегаций, но главным образом воинских.

 

63. Царь во дворце губернского земства.  Необыкновенная охрана царской особы

 

Третий день полтавского праздника был отдан визиту в кадетский корпус, носивший имя Петра, а после него — во дворец губернского земства. В самом корпусе принимали не только государя со всеми приехавшими офицерами, но и всех главных людей города.

В дворце земства царь первым делом обратил внимание на архитектурный стиль здания, который член управы Саранчев назвал малороссийским. Назвал и с замиранием сердца стал ждать реакции государя. И очень обрадовался, услышав:

— И правильно, своя рубашка ближе к телу.

Осмотрев сам дворец, государь надолго задержался на выставке ремесленных изделий мастеров губернии. Здесь был представлен прекрасный иконостас (работа миргородской школы керамики), множество глиняной посуды из Опошни, наиразнообразнейшие ткани, ковры, шторы, искусные поделки из дерева, все, конечно же, в малорусском вкусе. Царь купил эти малорусские ткани, «это для царицы, это для царевен, это для наследника» и еще много других вещей. И при этом очень был доволен тем, что все продавщицы, как женщины, так и девушки, были в великолепных малорусских одеждах:

— Очень красиво. И очень мне по душе все это. Терпеть не могу, когда все делается под одну гребенку.

И жаль лишь было одного, что никто не воспользовался этим моментом и не напомнил государю о важности организации ремесленных школ, ведь именно Петр Великий, дела которого мы славили, был одним из тех, кто ценил ремесла, поддерживал их и щедро вознаграждал самих ремесленников. Какая была прекрасная возможность воздать дань физическому труду, сказав царю, что все мы, чем бы ни были заняты, по сути дела всего лишь рабочие, что трудятся на строительстве великого государства.

Наши же малороссы от счастья потирали руки и были полны надежд на быстрое решение многих своих вопросов. Проявленный царем интерес к ним очевидным образом на такую возможность указывал.

В заключение хочу завершить мой рассказ о том, как была организована охрана государя. Думаю, читатель уже сам мог сопоставить все те мучения, которым подвергла петроградская полиция все полтавское обывательство в канун праздника и непосредственно в день приезда царя в город, и то обстоятельство, что в первый же вечер государь, никем не замеченный, ушел из своего вагона к преображенцам, а еще через день совершенно таким же образом к сельским старостам. Но это еще не все. Весьма скоро выяснилось, что непосредственно под царским вагоном две ночи спал агент «охраны» Ч., оказавшийся убежденным революционером.

Надо сказать, что в самом этом факте нет ничего удивительного. Революционеры имели своих людей буквально везде, чему свидетельством уже то, что им удалось устроить на кухню царя Александра III своего агента, который и подстроил в Борках железнодорожную катастрофу. Нужно ли тогда удивляться тому, что «свои люди», подобные этому повару, проникали и в саму царскую охранку.

Вскоре после праздника в Полтаве уже в Петрограде был убит генерал тайной полиции С^[43]. Внутрь дивана в той комнате, где должен был оказаться С., была помещена адская машина, и как только генерал пожелал бы сесть на диван, должно было произойти замыкание электрической цепи и за ним взрыв. Что и случилось. Охрана квартиры была поручена Ч., который и поджидал в ней С., как только генерал явился и позвонил, Ч., отворил ему дверь и проводил в комнату, где стоял роковой диван, а сам стремительно побежал вниз по лестнице и уже на улице услышал взрыв. После чего скрылся. То обстоятельство, что Ч. был в квартире, а после взрыва исчез, несомненное свидетельство того, что произошедшее дело его рук. Ч. усиленно искали, но так и не смогли найти^[44]. Вспомнили только, что за несколько месяцев до этого на празднике в Полтаве именно Ч. было поручено спать под царским вагоном. Также удалось установить, что за время двухнедельного пребывания в Полтаве этот человек шесть раз менял квартиру. И больше ничего. Вот уже действительно прав был генерал Драгомиров, употребляя выражение «коекаки». Искали предателей среди обывательства, а предатель был в собственных рядах.

Почему Ч. не использовал свой доступ к царскому вагону для совершения покушения, осталось неизвестным. Не было ли у революционеров средств для закупки взрывчатки, или ее просто не оказалось в тот момент в наличии?

64. Основание «Сокола» в Полтаве

 

Дворянство Полтавской губернии выстроило на свои средства прекрасный интернат для мальчиков, обучающихся в местных средних учебных заведениях. Во главе его был поставлен директор и комитет попечителей в составе пяти человек. И когда едва ли не сразу после этого было принято решение организовать при интернате и дворянскую гимназию, я стал очень настойчиво предлагать ввести в этой гимназии сокольскую гимнастику. Попечителям идея чрезвычайно понравилось, и особенно тем, что занятия будут обязательно включать уроки фехтования. Будущему учителю-соколу было определенно жалование в 900 рублей с предоставлением служебной квартиры с оплатой отопления и освещения. Я списался с чешским правлением Сокола, и они приняли решение направить к нам одного из выдающихся своих членов, Фердинанда Штейнера, который был родом из моравского Товачова. Чуть позже, благодаря моей настойчивости, интернат согласился и на столовое питание для него, да и в самом деле, где кормили 200 человек, могли уж прокормить и еще одного. Таким образом, Штейнеру его годовые 900 рублей могли понадобиться лишь на одежду да мелкие расходы. И хотя поначалу нашему соколу очень мешало полное незнание русского языка, он сразу очень энергично взялся за дело, и на одном из «вечеров», устроенном в гимназии, выступили его первые ученики и снискали заслуженный успех у публики. Все присутствующие были настолько покорены выступлением гимнастической группы, что вскоре после этого и в реальном училище появился сокол Седлачек, а в женских гимназиях соколки Пеликанова и Сикорова. Стало брать уроки гимнастики у Штейнера и местное офицерство.

Мало того, Седлачек и Сикорова начали проводить в реальном училище просто блестящие организованные показательные занятия, и вскоре вся Полтва только и говорила о сокольской гимнастике. Наконец в один из дней Штейнер, осаждаемый со всех сторон желающими заниматься, пришел ко мне и сказал, что, по его мнению, город совершено уже созрел для того, чтобы в нем создать самое настоящее отделение Сокола. Мы с ним вместе написали устав будущего отделения, и, поскольку Штейнер уже имел случай упомянуть о своей идее председателю совета попечителей князю Щербатову, я пошел прямо к нему.

Принял меня князь необыкновенно приветливо:

— Турнферайн^[45] во времена герцогства во Франкфурте показал дурной пример того, как можно к спорту припутывать политику, мы в России не должны допустить того, чтобы гимнастика была бы использована и у нас подобным образом, однако принципы сокольства мне представляются полной противоположностью немецким, а значит, как раз и могут избавить молодежь от слишком раннего интереса к политике и, главное, желания только ей одной и заниматься.

— Я не хочу сказать, — добавил князь, — что нужно совсем отделить молодежь от политики, это бы стало иной крайностью. Что же касается вашего предложения, то ныне власть с великой осторожностью дозволяет какие-либо общества и собрания, вы мне пока оставьте ваш проект устава, я его внимательно изучу, а через неделю поговорим о нем снова, и с вашего разрешения я приглашу к этому разговору еще несколько лиц, которые могут нам оказаться весьма полезны.

Через неделю состоялась новая встреча у Щербатова. Кроме него присутствовали еще два богатых землевладельца и два генерала. Я боролся, как мог, за каждое слово в тексте положения, но все же кое-чем нам со Штейнером пришлось и поступиться. При этом я подумал, что главное сейчас просто начать, а после придет час и всего того, чем пришлось пока пожертвовать. Зато один из присутствующих генералов, князь Катакузин, буквально на следующий день отбывал в Петроград, он взял с собой одобренный всеми текст устава, и не прошло и пары дней, как устав был утвержден. Таким образом, в Полтаве и было заложено отделение Сокола, а Штейнер самоотверженно принял на свои плечи весь груз предстоящей в связи с этим работы.

И как будто одного этого ему было мало, Штейнер еще устроил в помещении театра сокольский праздник, на котором выступали одни лишь чешские соколы и соколки, приглашенные для этого из Киева, Харькова и Екатеринослава. Особо эффектным оказалось выступление группы гимнасток с булавами. Ну а мне досталась задача подготовить речь о красоте Чехии и Праги. Мое выступление сопровождалось демонстрацией на экране прекрасных видов нашей страны, подписи к которым я перевел на русский. После завершения праздника я еще раз вышел на сцену и сказал несколько слов о чешской национальной борьбе и нерушимой вере в дело славянства, а закончил так:

— Не ограничивайте себя только чтением газетных заметок о нас и нашей стране, они очень часто однобоки и исходят из Вены. Лучше всего, когда снова соберетесь в Европу, загляните нам, и не только и не столько в Прагу, и, уверяю вас, там, в стороне от нее, в самой маленькой деревушке, вас непременно встретит воздух, наполненный дыханьем славянской веры и русофильства.

Не знаю, не знаю, мог бы я и ныне с той же уверенностью и убежденностью приглашать к нам в гости? Нет более того здорового дыхания!