Парадоксальный переулок

ВОСЕМЬ ПРИЗВАНИЙ

Все мы слишком много пишем — так мне кажется.

Книга за книгой, публикация за публикацией.

А зачем пишем? А кому пишем?

Не знаю про других, а я от себя как автора отнюдь не в восторге.

На протяжении полувекового профессионального существованья не раз плошал, грешил необязательным писаньем. По обстоятельствам, по случаю, по службе, по дружбе, по дурости… А остается — для тебя самого, не для кого-то там — только то, что написано по призванию. Это фактор нестабильный и непостоянный. В моей личной судьбе пресловутое призванье приключилось восемь раз.

 

Призванье первое

Судить и осуждать. Сколько себя помню — постоянно промышляю этим делом. Еще ребенком, бывало, фланирую где-нибудь по улице Ленина в коротких штанишках на лямочках. Благодатное лето. Дамы в цветастых крепдешиновых платьях, кавалеры в парусиновых штанах и легких рубашках с короткими рукавами — тогда их называли «шведками». В воздухе ароматы «Красной Москвы» и жигулевского пива.

А я почему-то не радуюсь. Бреду себе и потихоньку ругаю — вывески магазинов, проезжающие машины, облики прохожих.

Бог прогуливается неподалеку и думает:

— Экий мальчонка противный! От горшка два вершка, а критикует всех и вся!

Подходит и возлагает свою обширную длань на мою стриженую голову со словами:

— Быть тебе литературным критиком.

 

Призванье второе

Русское литературное произношение и ударение. Словарь-справочник. Под ред. Р. И. Аванесова и С. И. Ожегова. М., 1959.

Такая темно-зеленая книга имелась в домашней библиотеке. Использовал я ее не столько для справок, сколько для азартного погружения и поглощения. Гедонизм своего рода. Открою этот орфоэпический кодекс на любой странице — и не могу, читаю до конца.

Сколько открытий и сюрпризов! А к концу — так и вообще сенсация. Оказывается, название тонкой металлической бумаги произносится не фольгá, а фóльга. Никогда не слышал, чтобы кто-то где-то так «ударял», а вот ведь Аванесов с Ожеговым настаивают. Откуда они это взяли?

Вникаю в историю вопроса и нахожу такой мадригал Антона Дельвига:

 

          Певец Онегина один

     Вас прославлять достоин, Ольга,

Его стихи блестят, как злато, как рубин,

     Мои ж — как мишура и фольга.

 

Сии строки меня приводят просто в экстаз. Ну дает Дельвиг! И с рифмой не поспоришь: тут хочешь не хочешь читается «фóльга». А пройдет время — и ударение в этом слове сдвинется на последний слог. Язык — он как женщина: непостоянство, игривость, изгибы… Так и вижу женственную Ольгу, хохочущую над экспромтом барона…

Вседержитель, следящий за мною, тоже улыбается:

— Да смотрю, паренек ты не такой уж противный. Не только критикан. Есть все-таки то, что ты реально ценишь и любишь. Язык — это твое. Научишься им ворочать — понапишешь всякого. Словарик свой изобретешь, типа лексикона. И даже один роман тебе позволю сочинить — «Роман с языком».

А на Ольге ты женишься.

 

Призванье третье

После восьмого класса мой дружок Толя Куприянов уехал в Куйбышев в суворовское училище. Через год прибывает на каникулы изрядно повзрослевшим. Рассказывает кучу интересного. У суворовцев свой язык и фольклор. Изучают они не английский или немецкий, как простые советские школяры, а французский. Старшин, которые ими командуют, называют пейзанами. Себя самих именуют на дореволюционный манер кадетами.

В лесном массиве на берегу Иртыша отмечаем встречу бутылкой портвейна (маленькой, ноль пять), после чего Толя исполняет а капелла неизвестный мне и как бы народный романс «Я однажды гулял по столице — и / Двух прохожих случайно зашиб…» Ошеломляет кульминационная строфа:

 

Говорил ей, что жизень потеряна.

Я сморкался и плакал в кашне.

А она мне сказала: «Я верю вам

И отдамся по сходной цене».

 

Прямо-таки почувствовал себя плачущим кавалером, а слова дамы несколько озадачили. Что значит «отдамся по сходной цене»? Жизнь во всей своей таинственности и непредсказуемости засверкала передо мною.

Вершитель судеб тут как тут:

— Песня не совсем народная. Ее автор — неблагополучный московский актер с душой поэта. С ним у меня еще будет уйма хлопот. А ты со временем разберешься в его двусмысленной семантике, а может быть — и в его двусмысленной судьбе. Жизнетворчество этого субъекта — по сути книга, которая уже пишется. Осуществишь потом литературную запись? Мучительное будет занятие, но уж точно нескучное.

 

Призванье четвертое

«Сочинения Козьмы Пруткова». Такая книга (тоже в зеленом переплете) стояла в книжном шкафу родительского дома. Как и в сотнях тысяч книжных шкафов советского времени. Тиражи у виртуального классика были несметные: меньше «сотки» печатному станку не заказывали. Главлит внутрь текста не заглядывал и не метил красным карандашом «Проект: о введении единомыслия в России». Там такой стеб по адресу тоталитаризма: «Очевидный вред различия во взглядах и убеждениях. Вред несогласия во мнениях»! А особенно: «Истинный патриот должен быть враг всех так называемых „вопросов”!»

Козьма Прутков поначалу меня напугал, неприятно озадачил. «Вы любите ли сыр? — спросили раз Ханжу» — что эта якобы эпиграмма означает? Или как бы афоризм «Одного яйца два раза не высидишь!» — полная ерунда.  А особенно оттолкнули пьесы. На «Фантазию» отреагировал прямо как Николай I: он ее запретил, а я не дочитал с первого раза, бросил.

И уж полный нонсенс — пьеса «Любовь и Силин». Во двор к предводителю дворянства Силину въезжают иностранцы: Дон-Мерзавец и Ослабелла. Тоже мне имена! «Ослабелла» хотя бы походит на Изабеллу, но «Дон-Мерзавец» — ни в какие ворота…

Небесный покровитель явно раздосадован:

— Да у тебя еще молоко на губах не обсохло. Не готов ты такое читать, эстетически не готов. Язык пародии не разумеешь. Ну, ничего, возмужаешь — полюбишь. Поймешь, что помимо нормального мира Божьего мною создан был еще и абсурдно-пародийный антимир. Русский его филиал изготовлен руками братьев Жемчужниковых и Алексея К. Толстого.

Создатель оказался прав. Козьма Прутков по прошествии нескольких лет стал моим любимым писателем, а пародия — любимым жанром. Помня, что сам не сразу врубился, не осуждаю тех, кто не понимает парадоксального юмора, кто не получает наслаждения от философичных абсурдиков Козьмы Пруткова, кто не уважает Пародию.

Любимец небес А. С. Пушкин как отъявленный пародист и как постоянная мишень пародистов оказался для меня хорошим тренером в овладении двусмысленным жанром. Первый мой профессиональный опыт — доклад о пародиях на Пушкина — был сделан в МГУ в 1969 году, а через двадцать лет вышла моя «Книга о пародии», которую я долгое время считал свои главным опусом. Бывает у филологов эдакая книга-супруга, в браке с которой рождаются все остальные. Пародия на долгое время стала для меня экспериментальной моделью Литературы как таковой.

Посчастливилось и подготовить в 1986 году изданье произведений Козьмы Пруткова. В легендарном издательстве «Книга», в редакции малоформатных и миниатюрных изданий. Компактного формата «Сочинения Козьмы Пруткова» с оригинально-гротескными иллюстрациями Леонида Тишкова. Там я составитель, предисловщик и комментатор. В примечаниях я, между прочим, дал лингвистический ключ к «Дон-Мерзавцу»: «комическая фамилия, образованная по аналогии с настоящими испанскими фамилиями на „z”, что в тогдашней русской транскрипции передавалось через „ц”, а не через „с”, как в настоящее время (ср. в „Осаде Памбы: Гомец”)».

Непростой случай, но объяснил со временем — сначала себе, а потом и читателям. Раньше испанцы в России были не Гомес, Мартинес, Альварес, а — Гомец, Мартинец, Альварец. Потому и «Мерзавец» был похож на испанскую фамилию.

А во вступительной статье невольно объяснил и то, что казалось очевидным: «Мы то и дело цитируем Пруткова. О затянувшемся деле говорим: „Все в той же позиции”, осуждая манерность, вспоминаем знаменитого ханжу, не просто любившего сыр, но находившего в нем вкус…»

По выходе книги звонит мне приятель, профессиональный литератор, отнюдь не лишенный остроумия, и благодарит:

— Наконец объяснил ты мне про этого ханжу. Оказывается, в эпиграмме высмеивается манерность. А я все никак не мог понять, в чем тут юмор.

 

Призванье пятое

Вы будете смеяться, но еще одна книга пришла ко мне в твердом переплете зеленого цвета: «Из воспоминаний» К. И. Чуковского. Потом она под названием «Современники» многократно выходила — и в «ЖЗЛ», и вне серий. Но первоиздание 1958 года было зеленое, и на нем золотыми буковками в столбик начертаны были имена персонажей: Репин, Горький, Андреев, Кони, Брюсов, Маяковский, Житков, Тынянов.

Читал я книгу впервые летом 1959 года в Алуште, и наименее известным мне в ту пору было тут имя Тынянова. Ну совсем не курортное чтение! Корней Иванович восхищается этим человеком, а меня как-то отпугивает его холодный блеск и нездешняя глубина.

В университете Тынянова практически не изучали, держали в арестантском халате с нашивкой «формалист». Тем не менее оказалась в моих руках вышедшая в 1965 году и подготовленная Н. Л. Степановым книга «Проблема стихотворного языка». С 1924 года она не переиздавалась и имелась только в спецхране Ленинки, поскольку Тынянов цитировал там суждение Л. Д. Троцкого о ритме прозы Андрея Белого — довольно остроумное, кстати.

(В 1993 году мы с Ольгой Новиковой готовили для издательства «Высшая школа» сборник работ Тынянова «Литературный факт», важнее всего для нас было дать читателям «Проблему стихотворного языка», где мы, конечно, вернули ехидство Троцкого, не пускаясь при этом в текстологические объяснения.)

Да, а тогда, будучи студентом, я там мало чего уразумел. Высокомерный Тынянов до профанов не снисходит: «Сукцессивность стиховой речи совершенно отличают самую структуру стиховой лексики от структуры лексики прозаической… Между тем проза с ее установкой на симультанное слово в гораздо большей степени коммуникативна».

Тут в два счета голову сломаешь и закричишь, как герой Дэвида Лоджа, попытавшийся читать Киркегора: «What the f... does it mean?»

Всевышний ласково кладет мне руку на плечо:

— Успокойся, это пока мало кто понимает. Но одно могу сказать точно: это правда, а не надуманное наукообразие. Когда я создавал Стих и Прозу, то по самому замыслу Стих был сукцессивен, а Проза — симультанна. Термины можно было придумать и другие, но, знаешь, я до терминологических игр не охотник. Для меня главное — сущности. И для Тынянова тоже. Пораскинь мозгами, если у тебя таковые имеются. Поразмышляй над этой книжечкой лет двадцать — и придет пониманье, которым ты сможешь поделиться и с другими.

Так оно и выйдет. В 1985 году друг нашей семьи В. Каверин позовет меня написать в раздельном соавторстве книгу о его друге, родственнике и учителе (Каверин и нас с Ольгой зачислил в тыняновские ученики, о чем свидетельствует надпись на подаренном им сборнике воспоминаний 1966 года).

Моя территория в нашем общем с Кавериным проекте — тыняновская теория. В 1988 году появится довольно тиражное издание: «В. Каверин, Вл. Новиков. Новое зрение. Книга о Юрии Тынянове».

 

Призванье шестое

Великий русский филолог (а еще и своеобразный поэт) Михаил Викторович Панов (1920 — 2001) в 1971 году был за вольнодумство исключен из КПСС и уволен из Института русского языка Академии наук, где он в своем секторе развернул грандиозный проект «Русский язык и советское общество». Сокрушительный удар по науке, а для Панова — житейский крах, он по сути с волчьим билетом выходит из здания на Волхонке.

Но служба нашлась. В мало кому известном НИИ национальных школ нужен был доктор наук для укомплектования Ученого совета. Панова берут старшим научным сотрудником с окладом триста пятьдесят рублей в месяц. Сумма достаточная для покупки хороших книг (зачастую по чернорыночным ценам), а также тортиков и конфет для чаепитий с коллегами и молодыми друзьями.

Туда же совершенно случайно (случайно ли?) приходит на должность младшего научного сотрудника один молодой пижон, у которого на лице написано: я здесь ненадолго. Узнав, что на соседнем этаже служит сам Панов, он затевает с ним разговоры, хвалится статьей, только что вышедшей в «Вопросах литературы». Старшему и младшему сотрудникам явно не хватает кулуарного времени, чтобы все обсудить, и старший приглашает младшего вместе с его женой в гости к себе домой. Живет он в Метрогородке — это метро «Преображенская площадь» плюс трамвай.

…Выходим мы тогда из пановского дома на Открытом шоссе, обновленные и окрыленные, садимся в трамвай, чтобы ехать на свою Большую Черкизовскую, а сзади нам кто-то негромко так:

— А вы не просто слушайте и беседуйте. Вы запоминайте, записывайте. Зря, что ли, я вас свел с оригинальнейшей личностью?

Оглядываемся — вроде никого. Потом будет четвертьвековая дружба с Михаилом Викторовичем, а в 2015 году в «Новом мире» опубликуется документальная повесть о Михаиле Панове. В 2018 году она войдет в мою книгу «Любовь лингвиста».

Повесть в моей литературной работе — центральная. Она входит в лингвистическую тетралогию вместе с «Романом с языком», «Пятьюдесятью свиданиями с русской речью» и книгой «Слов модных полный лексикон». Вместе с тем про себя называю ее «четвертая ЖЗЛ» (то есть Панов, поэт в стихах, в науке и в жизни, вписывается в мой личный ряд вместе с Пушкиным, Блоком и Высоцким).

Такое вот судьбы скрещенье.

 

Призванье седьмое

Блока я начал читать по синему двухтомнику 1955 года. Потом, когда побывал в Саранске по любезному приглашению коллеги Светланы Дубровской, я прикоснулся к точно такому же изданию в библиотеке М. М. Бахтина, увидел деликатные карандашные пометки на полях. То есть мы с Бахтиным читали в те годы поэта по одному и тому же изданию!

Мне довелось общаться с тремя людьми, лично знавшими Блока. Один из них — Сергей Михайлович Бонди, который на лекции в той самой 233 аудитории, в которую я потом буду много лет ходить на работу, рассказывает нам на лекции, как в 1913 году Блок позвал его вместе с братом, художником Юрием Бонди, к себе домой на читку пьесы «Роза и крест». После читки он подходит к братьям и по-доброму так спрашивает: «Ну, молодые люди, поняли смысл пьесы?» Они оробели, боясь что-то сказануть автору. Блок же отвечает сам:  «А смысл в том, что мальчик красивый лучше туманных и страшных снов». Конечно, он сказал это иронически… После этого рассказа Сергея Михайловича я буквально улетел из Москвы в Питер тринадцатого года, влетел в форточку дома на Офицерской улице, где жил Блок и где сейчас его музей, словно намереваясь сказать: «Да нет же, Александр Александрович, я с вами поспорю! Смысл в том, что сердцу закон непреложный — Радость — Страданье одно!  С этого момента у меня начинается настоящий роман с Блоком.

А Сергей Михайлович потом — уже при встрече у него дома — разоткровенничался:

— Да, а Любовь Дмитревна… Ну, в общем, как говорится, на Богородице не женятся. Любовь Дмитревна незадолго до своей смерти говорила Веригиной, а Веригина потом мне сказала, что у Любовь Дмитревны с Блоком ну… половое сношение… всего один раз только было.

Это было задолго до опубликования воспоминаний Л. Д. Блок и, прямо скажем, поразило. Что делать с этой информацией, по-видимому, достоверной? Как соединить «поэзию» и «правду» в своем сознании?

— Как, как? В слове, — объясняет Главный Комментатор Всего На Свете. — Нужна новая биография Блока, лучше в формате «ЖЗЛ». Чтобы не советская была, но и без желтизны, без мещанства. Но это еще нескоро. И если реально получится.

 

 

Призванье восьмое

Старшая внучка Клава (тогда еще не поэтесса, а дошкольница) держит в руках книгу: Лев Толстой. Рассказы из «Азбуки». На суперобложке портрет автора — с большой бородой.

Вдруг спрашивает:

— А Пушкин дожил до старости?

— Да нет, к сожаленью.

И рассказываю вкратце о дуэли и смерти.

— Какой ужас! — Клава говорит. — Не хотела бы я, чтобы с моим папой такое случилось.

Голос профессиональной судьбы незамедлительно послышался:

— Ну ты понял, о ком и для кого надо небольшую и конкретную книжечку написать? Чистый Пушкин без всяких там концептов и выгибонов. А больше я тебя не побеспокою.

 

ТАВТОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС

Характерной особенностью данного феномена является наличие у него ряда конститутивных признаков, обуславливающих его специфику.

Это не цитата. Это фраза, специально сконструированная мной для того, чтобы показать, что такое тавтологический дискурс. Мы говорим сейчас не о тавтологии как речевой ошибке («масло масляное»), а о таком типе речи, который порочен сам по себе. Когда что-то говорится, но в итоге ничего не сказано.

В этой фразе ничего нельзя исправить, ее невозможно улучшить. Тут, как говорится, из песни слова не выкинешь, но можно (и нужно) выкинуть саму песню. То есть вычеркнуть заведомо бессодержательную фразу.

Тавтологическими могут быть не только фразы, но и целые абзацы, главы, разделы. Тавтологическими бывают статьи, которые можно было не писать. Монографии (невольно написалось сперва: «многографии»), где на сотнях страниц переливается из пустого в порожнее. Пространно-монотонные стихотворения, выдержанные в добротно-традиционной форме: вроде слабых мест нет, но и сильных тоже.

Тавтологическое мышление ничего не меняет в мире. Все как было до высказывания, так остается и после него. И с конъюнктурной точки зрения — тишь да гладь. Когнитивная безопасность.

Для того, чтобы сохранить видимость познания или творчества, порой требуется изощренная риторическая техника. Ее обладатели любят именовать себя целой гирляндой титулов: он и философ, и историк, и культуролог. А по сути — раскрученный тавтолог. С ним очень трудно спорить, потому что он ничего нового не предлагает, в лучшем случае переименовывает старое по новой терминологической моде.

Капитан Очевидность в наши дни дослужился до генерала. И академика заодно.

Он ведет за собой по Тавтологическому проспекту целую армию делопроизводителей от науки и культуры.

Эта столбовая дорога влечет нас в такое светлое будущее, что хочется как можно скорее с нее слинять. Выскочить из дружных рядов на обочину и нырнуть в тихий, не сразу заметный Парадоксальный переулок.

 

РОССИЙСКИЙ ПАРАДОКС

Миновав несколько серых покосившихся домишек, выходишь на опушку. Туда люди приходят жить прямо из природы. Там слова растут, как трава, а птицы чевенгурят нескладные песни с неразгаданным смыслом:

 

…половину дел исполнил зря, а три четверти всех слов сказал напрасно;

 

…не хотел, чтобы мир оставался не нареченным, он только ожидал услышать его собственное имя из его же уст, вместо нарочно выдуманных прозваний;

 

…удивился ничтожеству мысли перед этой птицей бессмертия, коснувшейся его обветренным трепещущим крылом.

 

И наконец парадоксальный певец парадоксальной страны дарит нам безумную ноту бытийственной надежды:

 

Русский — это человек двухстороннего действия: он может жить и так и обратно и в обоих случаях остается цел.

 

Останемся. Останешься. Останусь…

 

ИЗ ОТЧАЯНЬЯ — В НАДЕЖДУ

Кто, помимо Платонова, помогает совершить такой немыслимый прыжок — так это Даниил Андреев:

 

Глубочайшая тайна — попущенье Господне

Мировому страданью и могуществу зла…

 

Да, зло торжествует. А где альтернатива?

 

И ни совесть, ни разум — только жгучая вера

Чует дальнюю правду

В непроглядной судьбе.

 

ОН допустил, «попустил» могущество зла, а я еще сильнее в НЕГО верю! Истинная вера выше нравственности, выше рассудка, она — парадоксальна.

 

НЕВОЗМОЖНО

Сколько требуется времени для написания совершенной, безупречной книги?

Все твое время требуется, целиком и полностью. С нуля до двадцати четырех часов — ежедневно.

А у нас всегда уйма посторонних житейских дел.

Поэтому совершенную книги мы написать не можем.

 

70+

Очень согласен со следующими стихами Андрея Василевского, которого я встретил в Парадоксальном переулке:

 

Учись мой сын: наука сокращает

А в семьдесят уже не сокращает

А опыты быстротекущей жизни

Тебя/меня тихонько сокращают

А то стремглав

 

Хватит уже учиться. Не дети мы Бориса Годунова. И ряд пословиц можно в нашем возрасте отменить. «Век живи, век учись»? Нет, если будешь век учиться, то к вечности и не прикоснешься. «Учиться никогда не поздно»? После семидесяти, а тем более под восемьдесят — поздно. Знания, умения, опыт там уже не пригодятся…

А здесь у нас открывается заманчивая возможность — пожить на прощанье своим и только своим умом.

 

КОРОТКО

Умная мысль может прийти и в глупую голову. По себе знаю.

 

У того, кто преувеличивает свою одаренность, Господь отнимает половину разума. А у того, кто преувеличивает еще и собственную известность, он конфискует и вторую половину.

 

Дураки бывают простые и набитые. Набитые знаниями, цитатами…

 

Когда ты не пишешь, из тебя выскакивает творящий зверь и принимается творить глупости и безобразия. И так трудно потом загнать его назад в клетку труда!

 

Сочинительство — это преодоление автором собственного безумия с частичным его использованием в мирных целях.

 

Талантливости можно требовать только от себя самого. И то лучше не рисковать: вдруг у тебя этого элемента нету…

 

Положительные рецензии улучшают настроение, отрицательные создают известность.

 

Пишу для незнакомых человеков.

 

Спешить некуда. Уже везде опоздано.

 

Жить стоит так, чтобы было не до себя.

 

АМФИБРАХИЙ ЧЕТЫРЕХСТОПНЫЙ

Есть люди, которым я неинтересен.

 

ПРОСНУЛСЯ С МЫСЛЬЮ...

Она тут же вскочила и убежала, не дав мне с нею понежиться.

Мысль была полненькая, гладкокожая. Асемиотическая модель мира. Никакой знаковости. Одно не означает другое, а взаимодействует с ним, другим, на равных.

Не иерархическая, не вертикальная модель. Вселенная, вытянувшаяся рядом со мной во всю свою женственную горизонталь и забросившая руки за голову, чтобы быть еще бесконечнее и нагляднее.

 

НА ПЕРВОМ УРОКЕ

Впишите все в свои тетради:

мир не бинарен, он — тетраден.

 

Иначе говоря, в этом мире всего по четыре. Антитезы, оппозиции накладываются друг на друга — крестообразно. Получается окошко — тетрада из четырех квадратов, сквозь которое все видится наичестнейшим способом.

 

ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ИНСКРИПТА

Почему до сих пор не написана книга о литературных инскриптах — дарственных надписях на книгах? Это же такая увлекательная и неисчерпаемая тема! И для истории литературы, и для простого читательского любопытства.

Пастернак готовил дарственную надпись заранее, а Ахматова наносила ее в присутствии одаренного счастливца. Авторы-эгоцентрики в инскриптах характеризуют себя и свою книгу, а авторы-эмпаты — того, кому дарят (как правило, комплиментарно). Часто инскрипты сочиняются в стихотворной форме (причем не только поэтами): горжусь, что первым обнародовал когда-то четверостишие Эйхенбаума на титульном листе «Моего временника», подаренного Тынянову: «Думал: только бы издатели / Как-нибудь не подвели б! / Вот, прочти, что напечатали: / «Эйхенбаум вЛИП» (обыгран логотип Издательства писателей в Ленинграде).

Уверен, что молодые коллеги когда-то возьмутся за такую монографию, снабдив ее комментариями и факсимильными воспроизведениями инскриптов. А пока напишу о своем скромном опыте в этом жанре. Однажды на букинистическом сайте вижу свою древнюю книгу «Диалог» (1986) с пометкой: с автографом автора. Что за бред? Открываю картинку и вижу свои рукописные строки на титульном листе. Это я в 1987 году в доме Е. Б. и Е. В. Пастернаков познакомился с одним симпатичным собирателем поэзии из Новосибирска и презентовал ему свой сборничек статей. По-видимому, он ушел из жизни, а наследники распродавали излишки. Даже приятно, что не выбросили, а выставили на продажу, оценив в триста рублей. (На книжечке был обозначен номинал: 60 коп., тогда я и вывел свой коэффициент сравнения цен 1980-х и 2010-х годов: один тогдашний рубль равен пятистам нынешним.)

И еще я осознал, что инскрипт теперь стал фактом не интимным, а публичным. Неосторожны были те служители муз, которые писали на своих книжках что-нибудь вроде: «Милой Пуське на память о наших коктебельских ночах». Вдруг всплывет в интернете, и это прочтут потомки — и поэта, и Пуськи.

Для меня самого между личным и публичным колючей проволоки никогда не было. Вот у букинистов мелькнуло первое издание «Романа с языком» с надписью на титульном листе: «Писателю Кабакову от исследователя и последователя». А что? Нормально. О Кабакове я писал как критик, а как романист-дебютант у него чему-то научился. Помню, получив мою книжку и ознакомившись с нею, он позвонил и мрачным таким голосом, без всякого «здрасьте» произнес: «Ваш роман прочитали». Что с учетом булгаковского прецедентного текста означало, что Кабаков меня объявляет кем-то типа Мастера, а себя скромно считает кем-то типа Всевышнего. Так шутили в те, еще веселые времена.

 

«ВЫСОЦКИЙ» КАК КАЧЕСТВЕННОЕ ПРИЛАГАТЕЛЬНОЕ

Не раз доводилось мне наносить инскрипты на титульном листе моей книги «Высоцкий». Некоторым знакомым, в ситуации взаимной симпатии, я писал: «высоцкому» человеку. А потом от кавычек отказался, стал писать просто: высоцкому человеку. Удостоенные этого эпитета радовались. Получилось, что «высоцкий» сделалось качественным прилагательным.

Значение? Коротко сформулировать не берусь. Возможные синонимы: смелый, решительный, страстный, нервный, непокорный, разнообразный, романтичный, отчаянный, трагический, остроумный, изобретательный, любознательный, демократичный, хитроумный, языкастый…

Качественные прилагательные могут сочетаться с наречиями меры и степени. Потому возможна конструкция «очень высоцкий». Ну, и еще у качественного прилагательного имеется краткая форма — «высоцк». Кстати, она совпадает с привычной для поэта формой автографа: «Высоцк».

 Вот, допустим, передо мной человек с чувством юмора и с чувством слова, сочетающий гуманистические убеждения с твердостью характера, мечтательность с трезвым знанием и пониманием реальной жизни. Такой вполне может в разговоре украсить свою речь цитатой из Высоцкого. Про него я подумаю: да, человек довольно высоцк.

 Но немало есть людей, к Высоцкому равнодушных, а встречаются и те, кто настроен к поэту враждебно. К любому представителю данной людской разновидности у меня нет никаких претензий. Ничего не поделаешь: человек просто невысоцк…

 

ЕЩЕ РАЗ К ПОНЯТИЮ ЛИРИЧЕСКОГО ГЕРОЯ

Много понаписано о «лирическом герое», в том числе и мной. А всё нет ясности. Ну, вот вам конкретный пример.

Хожу и бормочу: «Я заметил, что сколько ни пью, / все равно выхожу из запоя. / Я заметил, что нас было двое. / Я еще постою на краю»… Это строки Александра Еременко о Высоцком.

Что такое «запой», мне физически неведомо. Похмельный синдром мне также незнаком. Выпивать, конечно, случается, но просыпаюсь всякий раз с ясной головой. По сравнению с Еремой я просто трезвенник. Тем более по сравнению с Высоцким.

Но Еремины строки с абсолютной точностью передают мое душевное и духовное состояние.

Вот когда лирическое «я» пьяницы может применить к себе, примерить на себя трезвенник — это и называется «лирический герой».

 

ТЕРМИНЫ И ТЕРНИИ

 

— Как такие слова называются, которые непонятны? — скромно спросил Копенкин. — Тернии иль нет? — Термины, — кратко ответил Дванов. Он в душе любил неведение больше культуры: невежество — чистое поле, где еще может вырасти растение всякого знания, но культура — уже заросшее поле, где соли почвы взяты растениями и где ничего больше не вырастет.

А. Платонов. Чевенгур

 

 Назвал бы этот диалог Копенкина и Дванова гениальным, но такой эпитет в данном случае мелковат. Не подскажете более сильный и выразительный?

Платоновский роман с языком завязывается в центре мироздания, в самой сердцевине бытия и сознания.

Как так получается, что термины, создаваемые для точности и ясности, то и дело оборачиваются терниями на пути постижения реального мира?

Не ухожу в философию, в метафизику, потому что это — «пойти и не вернуться». Пара наблюдений о терминах нашей скромной филологической профессии.

«Всегда с опорой на первоисточники, всегда с книжечкой в руках, он читал и разбирал, прежде всего, текстологически, давал уроки поэтического звука, структуры звучания текста», — рассказывает бывший студент о блестящем лекторе. Прекрасно, но очень сомневаюсь, что литературовед в вузовской аудитории много времени уделял текстологии. Это довольно узкая и конкретная наука. Это атрибуция текста (установление авторства), выявлении самой достоверной редакции с опорой на рукописи (не только «с книжечкой в руке»), сличение вариантов, исправление ошибок в прежних. публикациях. А вдохновенный лектор, конечно, разбирал произведения не «текстологически», а текстуально. Тут бездна аспектов и возможностей. Но к текстологии «поэтический звук» и «структура звучания текста» отношения не имеют.

То же происходит с термином «стиховедческий». Возьмем для примера два стиха, две строки разных авторов:

 

Высоко в горы вполз Уж и лег там

…………………………………………..

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым

 

Что можно сказать о них с точки зрения стиховедения? Четырехстопный ямб с цезурным наращением. Окончания (клаузулы) в обоих случаях — женские. Ну, если обратиться к текстам в полном объеме, то можно добавить: горьковская «Песня о Соколе» написана белым (нерифмованным) стихом, а бальмонтовское «Хочу» — рифмованным. У Горького окончания стихов только женские, а у Бальмонта женские чередуются с мужскими.

Метрика, ритмика, строфика, рифма — вот чем занимается стиховедение.  А то, что Уж олицетворяет мещанство, и то, отчего вдруг лирический герой Бальмонта так осмелел, — это уже просто «разбор поэтического текста». Между тем «стиховедческим» у нас зачастую называют всякое «аханье» над произведением.

Однозначным и дельным терминам придается какое-то расплывчатое значение. Зачем?

А зачем изобретается столько новых терминов, либо дублирующих старые, либо заведомо бессмысленных.

Вот где тернии-то!

 

ЦЕНТОНЧИК

«Центонная поэзия» — так мы называем стихи, в которых автор чужие строки мешает со своими собственными. А центон как таковой состоит исключительно из чужих строк. Реально говоря, он может быть только игрой, развлечением. Давным-давно в день рождения дочери я предложил ей и ее подругам угадать, из чьих строк составлено четверостишие:

 

Стишки для вас одна забава,

Которых надпись говорит,

Какой ценой купил он право

Писать о феврале навзрыд.

 

Три строки угадываются с ходу: 1. Пушкин. 3. Ахматова. 4. Пастернак. Вторая строка, к сожалению, не такая же броская. Но автор не менее знаменитый: «Которых надпись говорит» — семнадцатая строка поэмы Лермонтова «Мцыри».

 

КОРОТИСТЫ

В Лувре ли, в музее ли Мармоттан, в Уффици ли, в Эрмитаже или на родной Волхонке — нас с Ольгой всегда окрыляет встреча с Камилем нашим Коро.

Более всего трогают и веселят картины, где он для контраста, для остранения использует красное пятно или пятнышко. Мы в них читаем привет нам от художника, а когда бываем в музеях порознь — мысленно встречаемся друг с другом в такой красной точке.

Это может быть юбка, или накидка, или коралловые бусы, а особенно трогательны красные шапочки — женские или мужские. Скажем, «Колокольня в Аржантейе» — сама картина маленькая, а уж шапочка там — малюсенькая.

А полное торжество красного — это «Итальянка, или Женщина с желтым рукавом», живущая в Национальной галерее британской столицы. Там вдобавок к красной повязке на голове — еще и маленький красный бантик на плече.

Имя его — пять букв. В левом или правом нижнем углу, обычно черной краской, печатными прописными — COROT.

А мы — коротисты.

 

«ВКЛЮЧИ ПАРОДИСТА!»

Моя свояченица Евгения Горчакова после филфака закончила еще и отделение искусствоведения исторического факультета. Мечтала стать художницей, и мечта, в общем, сбылась. В Москве ее оценили как автора картин из цветовых пятен, поверх которых иногда в порыве вдохновения наносилось заглавие полотна — причем по-французски. Пожив в Париже, Женя переехала в Германию и там разработала тип картины под названием «Zeitstruktur» («Структура времени»), где каждый штрих кисти соответствует мгновению жизни и работы художницы. В 2016 году она ушла из жизни, а картины живут: радостно нам было недавно увидеть одну «цайтструктуру» в центре «Зотов», в самом начале выставки «Русское невероятное», по соседству с Малевичем вывесили!

Но я сейчас о том, как Женя в 1980-х годах работала научным сотрудником в Манеже и вела там экскурсии. Ей постоянно поручали показывать сокровища советского искусства главам государств и их супругам. А поскольку Женя с сестрой были весьма похожи, Ольгу на следующий день в издательстве «Художественная литература», где она служила, удивленно спрашивали: что это она вчера вечером делала в Манеже вместе с Нэнси Рейган, или Тодором Живковым, или Яношем Кадаром, или с Николае Чаушеску?

С лидерами государств все шло недурно, а вот рутинные экскурсии иногда вызывали нарекания начальства, поскольку в разговорах с простым народом Женя порой позволяла себе довольно откровенно критикнуть соцреалистов и похвалить модернистов.

— Ну как, как мне сочинить «правильную» казенную экскурсию? Не могу я нести откровенную чушь, — жаловалась она мне.

— А ты сочини пародию на экскурсию, притворившись ортодоксальным искусствоведом, — посоветовал я.

Она попробовала — и получилось!

Прием «Включи пародиста!» безотказно работал в эпоху советского двоемыслия. Вспомните «Компромисс» Довлатова — правдивую сагу о журналистской работе. Да и много лет спустя…

 

CONDITIO SINE QUA NON

Чтобы правильно и грамотно врать,

Правду надо обязательно знать.

 

ЧИСТАЯ ПРАВДА В ГАЗЕТЕ «ПРАВДА»

В 1982 году в журнале «Литературное обозрение» под рубрикой «С разных точек зрения» были опубликованы две статьи о новой книге Андрея Вознесенского «Безотчетное». Точки зрения были по сути обе негативные. Так срежиссировал дискуссию ревнивый главред журнала, сам пописывавший стихи, которые в критике получали, естественно, только положительные оценки. (Печатали-то его скрепя сердце. Как сказал мне однажды о его подборке зав. отделом поэзии «Нового мира» Олег Чухонцев: «Последний номер в году, и надо было разделаться с завалами, надо было просто дернуть ручку».)

В ответ на недружественную акцию Вознесенский в своем стихотворении 1983 года «Духовное взяточничество» уделил начальнику-поэту восемь инвективных строк:

 

Прозаический шеф журнала

начинает писать стихи,

и критические журчалы

сразу патокой истекли.

 

Ты не Пушкин и вряд ли Вяземский.

Плох твой стих. Зато пост хорош.

Ты, товарищ, — духовный взяточник.

Ты борзыми статьями берешь.

 

Абсолютная правда. И поэтическая техника на высоте. Рифма «журналы — журчалы», ассонанс «Вяземский — взяточник». А каламбур «борзыми статьями» (все, конечно, помнят про взятки борзыми щенками в гоголевском «Ревизоре») достоин включения в словари и в учебники поэтики. «Шеф журнала» был номенклатурный товарищ, до того работал инструктором ЦК КПСС. Тем важнее, что «духовным взяточником» он был окрещен не где-нибудь, а на страницах газеты «Правда», поместившей процитированные выше стихи Вознесенского.

 

В СЕРДЦАХ

Выскажусь негалантно,

не взвешивая слова:

прав не всегда талант, но

бездарь всегда неправа.

 

 

АЛЕКСАНДР БОГОВИЧ И АННА БОГОВНА

«Анна Андреевна Ахматова» — не переносила поэт Ахматова такую официальную триаду. Для литературы — Анна Ахматова, для близких — Анна Андреевна.

Отчество… Оно как-то не очень пристает к поэтам. Пушкин триадно назвал себя только однажды — в устном экспромте, да еще и со стяженной формой «Сергеич»:

 

Вот, перешед чрез мост Кокушкин,

Опершись ж… о гранит,

Сам Александр Сергеич Пушкин…

 

И далее по тексту.

Отцы поэтов зачастую даже не их друзья. Капитан второго ранга Андрей Антонович Горенко не желал, чтобы дочь позорила его фамилию, и ей пришлось назваться Ахматовой. Александр Львович Блок на первую книгу сына отреагировал, говоря по-современному, откровенным стёбом: «Благодарю за присланную книгу / Со „стихами о Прекрасной Даме”, / Но, смотря на нее, все „видят фигу” / И готовы чувствовать себя в Бедламе».

Не от отцов у поэтов творческий дар, а, как ни банально это звучит, — от Бога.

Так может быть, в небесном департаменте они зарегистрированы как Александр Богович и Анна Боговна?

И ничего такого не могло начаться между ними в декабре 1913 года, когда поэт «пришла к поэту в гости» на Офицерскую улицу. Отличными стихотворными посланиями потом обменялись, а такое уже было бы чем-то вроде кровосмешения.

 

ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА И СОВЕТСКИЙ ДОЦЕНТ

Вот что рассказывал мой приятель Саша Остроумов.

Когда я учился в шестом-седьмом классе, мои сверстники сообразно своему подростковому возрасту были увлечены поисками моментиков в художественной литературе. Так называли эротические сцены. Помню, какой пронзительный моментик нашел я в повести Юрия Германа «Один год» — описание нежной встречи вора Алексея Жмакина с его возлюбленной. Это был почти бунинский уровень.

Оказалось, что моментиками интересуются и взрослые. Родители мои выписывали журнал «Иностранная литература», и как-то я засек их улыбающимися над открытой страницей. Каким-то образом я подсмотрел номер страницы и, оставшись в одиночестве, погрузился в мир западного секса. «Расстегни мне молнию, дорогой!» — просила героиня, а герой, выполнив ее просьбу и раздевшись, вдруг «впервые испугался, что не сможет удовлетворить женщину».

Да какие проблемы, подумал я. Герой ведь — преуспевающий бизнесмен, он вполне может свою подругу обеспечить. Очевидно, речь о чем-то другом. И тут слышу не предназначенный для моих ушей разговор родителей о знакомой доцентше, которая бросает мужа, поскольку он ее не удовлетворяет, и сходится с коллегой, который на много лет ее моложе. Дама, очевидно, сама огласила причину своего поступка. Вспомнил я эту тетеньку, весьма внушительных габаритов, и подумал: да ну их вообще, с их непомерными требованиями…

И моментиков больше не искал.

 

ЖЕНЩИНА КАК ОНА ЕСТЬ

— Столько лет ее знаю и до сих пор не понимаю, какие у нее политические взгляды.

— Такая интеллигентная, наверное, нормальная прогрессистка. Хотя…

— А насчет национального происхождения у нее как?

— Вроде вполне такая русская красавица. Хотя…

— А как она в женском смысле? Свободная, раскрепощенная?

— Да она вроде своего мужа любит. Хотя…

Женщина настоящая. У нее все через хотя. Все так, как она хочет.

 

TABLE-TALK КАК ЖАНР

Пушкин оставил пачку листов, сложенных под обложкой с надписью «Table-talk», обработать и подготовить для печати не успел. Да и собирался ли печатать? Печатно ли это по сути?

Хотя у Уильяма Хэззлита в 1805 году вышла книга под названием «Table-talk» с подзаголовком «Original Essays». Природная связь эссеистики с застольными беседами — вопрос весьма интересный.

Пушкинский «Table-talk» как опыт фрагментарной эссеистики предвосхищает розановскую «листву», «Голос из хора» Абрама Терца, довлатовские «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM».

Русский table-talk неизменно парадоксален и всегда чреват мистификацией. Ну, никогда не верил я Александру Сергеевичу, что Дельвиг звал Рылеева к девкам, а будущий декабрист отговаривался тем, что он женат. Это не более достоверно, чем довлатовские байки о том, как Битов бил Вознесенского или как Окуджава в день юбилея получал от всех одинаковые телеграммы со словами: «Будь здоров, школяр!»

Юмор такого рода зачастую рождается в застолье, и вообще-то не считается грехом, если доморощенный комик повторит то, что уже рассказывал в другой компании.

Но вот одна весьма пристойная дама считала, что неприлично в обществе оглашать заранее заготовленную шутку, что остроумие должно быть только импровизированным.

Звали ее Матильда де Ла-Моль, и познакомился я с ней у Стендаля, на страницах «Красного и черного». «У Матильды было достаточно вкуса: ей не могло прийти в голову ввести в разговор остроту, придуманную заранее», — говорится в восьмой главе второй части романа.

И вот как-то в застолье для оживления общей беседы прокручиваю свои старые байки, не помня даже, устные они или письменные.

Вдруг кто-то больно наступает мне под столом на ногу. Поворачиваю голову и встречаюсь с презрительным взглядом Матильды. Говорит мне вполголоса, так, чтобы никто больше не услышал:

— Слушай, имей совесть! Ты уже третий раз за вечер рассказываешь то, что я давно читала в толстых журналах.

 

ФИЛОЛОГ ВАС НЕ УБЬЕТ

«Филолог убьет вас за черное кофе…» «Филологи убивают всех, кто говорит оплатить за проезд — вместо правильного уплатить за проезд»...

Такими клеветническими реляциями переполнен интернет. В массовом сознании формируется образ филолога как агрессивно-хамоватого догматика, терроризирующего окружающих замечаниями насчет речевых ошибок.

На самом деле настоящий профессиональный филолог к чужим промахам относится терпимо, речевые ошибки и аномалии даже представляют для него порой исследовательский интерес. А уж замечания он никому не сделает ни при какой погоде. Потому что подлинный филолог — прежде всего человек и интеллигент, а не закомплексованный тролль.

Вот мнение авторитетного питерского языковеда Валерия Ефремова, в котором я счастливо нашел филологического единомышленника: «В отличие от других форм троллинга, для граммар-наци главным поводом травли становится плохая грамотность или даже опечатка собеседника. При этом рассуждения самого агрессора о языке могут быть весьма далеки от реального положения дел».

Точно! И практически в каждом интернетном перечне «слов, которые вы пишете и произносите неправильно» нахожу одну-две явных ошибки: составляющие их агрессивные «грамотеи» просто не в курсе: не читали новейшей научной литературы, не заглядывали в новейшие академические словари…

 

«И ЧЬЕ-НИБУДЬ ОН СЕРДЦЕ ТРОНЕТ…»

 Хорошо, когда ваши стихи одобряют незнакомые с вами лично читатели, не так ли? В том числе и читатели «простые», не слишком замороченные  «поэтграмотой».

 Безымянный пользователь Живого журнала запоздало откликается на поэтический раздел «Урала» 2024 года и, в частности, пишет: «Из творчества этих трех авторов хотел бы особо выделить стихотворения Клавдии Шарыгиной. Несмотря на то, что она пренебрегает правилами русского языка, например, пишет предложения с маленькой буквы, опускает знаки препинания, а также не использует рифмы (то есть пишет верлибром), все-таки, на мой взгляд, у нее хорошие стихи. Есть в них что-то цепляющее, интересное и необычное».

 Поначалу я иронически ухмыльнулся: да, товарищ не очень в курсе современных трендов. Считает криминалом отказ от прописных букв и знаков препинания. Не одобряет верлибр как таковой.

 Но читатель-то настоящий, не «организованный», не тусовочный. Читатель-доброволец. И если стихи его тронули, несмотря на их новаторскую форму, значит, сработало содержание. И я мысленно поздравил Клаву с таким искренним откликом.

 

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

У меня до сих пор случаются увлечения, хотя, казалось бы, пора и угомониться.

Переживаю глубокое увлеченье Даниилом Андреевым. «Розу мира» уважаю как грандиозный проект, а стихами зачитываюсь: тематическое и ритмическое разнообразие, просветленное чувство слова, редчайший доминантный прием — остранение посредством высокой лексики. Но главное — личный контакт, если позволительно так сказать. Поэт стал для меня просто другом, близким человеком.

Наметился контакт со Львом Карсавиным. Раньше он был от меня как-то заслонен тегом «евразийство». Как я к этому евразийству отношусь? Биографически я к нему был даже приписан. Родился прямо в центре российской Евразии — в Омске, на берегу Иртыша, текущего из Китая через Казахстан. До революции город был центром Акмолинской области. Здесь Европа то и дело встречалась с Азией, а Достоевский познакомился с Чоканом Валихановым. Около Центрального рынка, где мясом торговали казахи, можно было встретить пожилых женщин в ватниках, беседовавших друг с другом на языке Шиллера и Гёте (точнее, на одном из диалектов, не то верхненемецком, не то нижненемецком). Немцы жили в области с давних времен, окруженные со всех сторон азиатами. Моя младшая сестра Наташа стала антропологом и посвятила свою жизнь изучению азиатских этносов, чем продолжила заниматься и  в Москве, время от времени докладывая миру на конференциях о том, как живут у нас коренные народы.

Но весь этот западно-восточный диван, говоря по-гетевски, в содержание моей литературной работы не входил. Евразийство осталось в моем сознании довольно отвлеченным и устаревшим проектом.

Но Карсавин — это не только и не столько евразийство. Вот книга Игоря Савкина «Личное дело», посвященная Льву Карсавину и подготовленная с глубоко личной привязанностью к культурному герою. Сама жизнь Карсавина — уникальный трагический сюжет. Один из пассажиров философского парохода, в 1922 году оказался в Германии, затем во Франции. В 1928 году приехал профессорствовать в Каунас. Как лектор пользовался огромным успехом. Свободно и любовно владел литовским языком, писал на нем. В 1944 году был отстранен от преподавания, а в 1950 году отправлен на десять лет в Коми АССР, где и умер через год от туберкулеза.

И при всем этом всегда пребывал в поисках света и гармонии. Открываю в книге Игоря Савкина переведенный с литовского карсавинский «Разговор со скептиком и позитивистом». Такая философская пьеса на три лица. Захожу туда в качестве четвертого участника — и надолго остаюсь в этом пространстве. Оттуда и пишу.

Притягивает карсавинская идея сложения индивидов, мысль о том, что два человека могут быть одной сущностью: «Эта личность есть более высокая, чем оба они, индивидуация человечества…» Моя кустарная категория междунамия очень к этому близка, только у меня, пожалуй, два индивида сохраняют бóльшую самостоятельность.

А к карсавинской идее «симфонической личности» потихоньку подбирается моя философия соавторства (тезисы см. ниже). Оттенков и различий тут, конечно, множество, но их невозможно показать в абстрактно-логическом изложении. Хочу понять Льва Платоновича как личность и, если удастся, вступить с ним в метафизический диалог.

Очень это личное дело — философия с антропологией!

 

ВАШЕ БЛАГОРОДИЕ ГОСПОЖА ГАЗЕТА

В юные годы любимым писателем был Карло Гоцци, авангардист восемнадцатого века, которого я всей душой поддерживал в его состязании с приземленным реалистом «синьором Гольдони». Черный том «Сказок для театра» (1956), купленный в Столешником переулке за два рубля семьдесят копеек, — памятнейшее приобретение.

В пьесе «Король-олень» Панталоне, узнав, что его дочь Анджелу берет в жены король Дерамо, радостно каламбурит: «Пойду напишу пару строк о моей радости брату моему Больдо в Венецию. Хотя и уверен, что это известие и без того попадет в госпожу газету, все же я хочу написать госпожу записку через посредство госпожи почты» (курсив мой. — В.Н.) «Madama la gazzetta» так называлось периодическое издание Пьетро Кьяри — еще одного идейно-литературного противника графа Гоцци.

Шуточку эту я вскоре забыл. Тем более что газеты мы тогда не очень уважали, а «газетным языком» называли бездушно-казенные официальные речи. Но когда сам начал печататься в прессе, проникся ее профессиональной спецификой, которую не мог полностью задавить даже цензурный пресс.  А потом наступила золотая пора летучей периодики: «Прэсса дает!» — комментировал Жванецкий.

Газетная прагматика была полна романтики. Прежде всего — умение придумать заголовок — такой, который и будет потом на полосе. Заглавия, даваемые авторами-дилетантами, почти на сто процентов заменяются при прохождении материала. Чувствовать газетный объем и не забалтываться, обрекая текст на неминуемые сокращения. Сестру для своего таланта пишущие профессионалы часто находили именно в газете. А когда ты колумнист (каким, например, мне случалось быть в «Вечерней Москве»), помнить, что первый абзац будет набран полужирным шрифтом, и форсировать голос в первых фразах. Газетную выучку не заменить ничем. В нынешнем литературном блогерстве отчетливо недостает той внятности, крутизны и раскованности, которой обладали обозреватели бумажных газет.

Булат Окуджава, между прочим, тоже бывал газетчиком. В здании «Литгазеты» на Цветном бульваре коллеги составляли его первую аудиторию. «Журналюги» — публика двусмысленная, но уж всяко что нескучная.

У всех нолито? Так давайте хлопнем и пропоем а ля Павел Луспекаев: «Ваше благородие, госпожа газета. Может, наша песенка до конца не спета…»

 

БОРТКЕВИЧ

Там, на Цветном бульваре, 30, где долгие годы жила «Литгазета», теперь бард-клуб «Гнездо глухаря». И в нем, в гнезде этом самом, были два последние московские выступления Леонида Борткевича. Стоило бы тогда сходить, невзирая на пандемию, а то потом, увы, осталось лишь смотреть и слушать видеозапись.

Что мне Борткевич? Эстрадой (она же «попса») не увлекался я никогда. Тем более что в споре с эстрадой отстаивала себя авторская песня. Уважал «битлов», рок-оперу «Иисус Христос-суперзвезда», а «Песняры» — это совсем из другой оперы.

Хотя не увидеть белорусскую команду в тоталитарном телевизоре 1970-х годов было просто невозможно. И нельзя было не разглядеть в успешном ансамбле ошеломительного красавца, певшего «Березовый сок». Голос у него был первоклассный — это при всем музыкальном невежестве нельзя было не понять.

А почти полвека спустя трудно было сразу узнать былого сердцееда в потрепанном жизнью одутловатом мужчине. Он тогда и выступал в «Гнезде глухаря», не силах уже стоять и то и дела усаживаясь на кожаную подушку на сцене.

Но голос — все тот же. И в «Березовом соке», и в «Одинокой гармони». Ни старость, ни дряхлость не властны над голосом подлинным и индивидуальным…

А к чему это я?

 

ЯМБ ПЯТИСТОПНЫЙ

Земную жизнь пройдя на сто процентов…

 

ПОСТВИТАЛЬНОЕ

Послежизнь уже началась, только ты не заметил.

Чего не было в жизни, того стопудово не будет и в послежизни.

А из того, что было в жизни, дозволяется взять с собой в послежизнь только самое-самое необходимое.

Пребывая в послежизни, ты в минувшей, основной жизни ничего уже не исправишь. Остается только ту, подпорченную жизнь понимать и за все отвечать.

Жизнь по природе конечна, она и кончилась. Послежизнь бесконечна, она плавно переходит в вечность.

Послежизнь одноместна. Ты здесь один.

Попробуй зайти в чужие жизни, прежде всего в жизни близких. Это трудно и больно. Но только это может сообщить послежизни — жизненность.

Послежизнь — это время расплаты. Постарайся не заводить новых долгов и обязательств: платить по вновь открытым счетам возможности уже не будет.

Послежизнь — это умирание со вкусом и с достоинством.

Послежизнь не легче жизни, а труднее.

 

ИТАК ИТОГ…

Итак итог, как говорил Вадим Габриэлевич Шершеневич (кстати, недооцениваем мы этого парадоксальнейшего мастера, мечтавшего: «Посадить бы весь мир, как сына бы, / На колени свои и качать!»).

К чему мы пришли? А вот к чему…

 

ФИЛОСОФИЯ СОАВТОРСТВА

Двадцать тезисов о мироздании

 

1. Бог создал меня, а я его. Теперь мы вместе достраиваем мир.

 

2. У меня есть только этот мир, а у него еще есть мир без меня.

 

3. Мир-без-меня мной никогда не будет познан, но должен быть познаваем

непрерывно. Таково необходимое условие Соавторства.

 

4. Мир-без-меня состоит из трех подмиров.

Первый — мир после моего ухода. Включая мир-после-ухода в свое сознание, получаю высоту точки зрения на сущее и полноту обзора. Здесь я приближаюсь к Соавтору.

Второй — мир всего, что недоступно моему пониманию. Здесь я остаюсь без помощи Соавтора. Успею постигнуть лишь малую часть этого подмира, как целое он останется непознанным. Чужой космос.

Третий — все, что мы с Соавтором оставляем за границей нашего созидания. Чужой хаос. Осознается как целое, как антитеза моему природному бытию, как заграница моей жизни.

Элементы чужого хаоса отстраняются как ненужный материал. Элементы чужого космоса учитываются, запоминаются. При новой встрече с чужим космосом его частицы могут войти в нашу с Соавтором постройку.

 

5. Соавтор — весь добро. Вера в это позволяет мне видеть зло только в себе самом: ведь без участия Соавтора я ничего не делаю и, стало быть, зло внутри меня не выйдет в мир. Мир-без-меня — это не добро и не зло, это норма. Во мне же норма отсутствует, я выведен из равновесия. Я состою из зла и созидания. Только созидая, я укрощаю зло в себе. Я сравняюсь с общечеловеческой нормой лишь в момент ухода. Впереди — покой как итог всех усилий.

 

6. Наше с Соавтором междунамие есть чистое благо. Оно не борется со злом, а вытесняет его, очищая мир. Наша постройка не нуждается в зле — ни как в материале, ни как в энергетическом источнике. А в картине, которую мы с Соавтором рисуем как художники, зло присутствует иносказательно-условно — образно, сюжетно, словесно. Я экспериментально переношу эту условность и в жизнь: смотрю на мир, как состоящий из двух частей: 1) норма-правило-заурядность и 2) исключение-чудо-радость. Заурядных людей считаю не дурными, а нормальными. Не пытаюсь над ними возвыситься, принимаю их. Это не уступка, а необходимая тактика, смещение взгляда. Это не малодушие, а великодушие. Только великодушие делает нашу картину истинной, а мою жизнь — осмысленной.

 

7. Дьявола не существует, как не существует активного зла. Зло есть недостаток самоотверженной любви, общая сумма которой всегда меньше реальной в ней потребности. Люди убивают друг друга от усталости и от бессилия, от душевной пустоты.

 

8. Соавтор приходит ко мне только в минуту отчаяния и тревоги, в ситуации на границе жизни и гибели. Только тогда он со мной беседует. В благополучное для меня время он участвует в нашем общем деле — молча.

 

9. У меня два «я». Малое житейское «я», ценное своей конкретностью и естественностью. И большое многозначное «Я», в непрерывном создании которого участвует Соавтор. Когда «я» исчезнет, «Я» останется как одно из многочисленных «Я» Соавтора.

 

10. Может быть, существуют и другие боги, помимо Соавтора.

 

11. Когда я уклоняюсь от нашей общей работы и живу хаотически, Соавтор отходит в сторону. Я у него не один, и ему есть чем заняться. И тогда уже от меня требуется собственный решительный шаг. Если на него не хватит сил, я навсегда лишусь Соавторства.

 

12. Соавтор работает со многими людьми (однако не со всеми), но не позволяет им говорить друг с другом о Соавторствах.

 

13. Соавтору не молятся. Он не слышит просьб. Он дает только новое, неведомое мне.

 

14. У всего, у всякой сущности есть или может быть эквивалент, то есть равноценное, равносильное, но инородное. Соавторство — создание новых сущностей, а также эквивалентов для тех сущностей, которые их прежде не имели.

 

15. Соавтор — абсолютная сущность. Я — относительная сущность (потенциальная), а также эквивалент Соавтора. Соавтор ничьим эквивалентом не является.

 

16. Сущности бывают чистые и двучастные.

Двучастные складываются из двух чистых.

Чистые в составе двучастной сущности могут оставаться неслиянными, могут взаимодействовать. То есть двучастные сущности бывают раздельные и диффузные.

 

17. Сущности вступают друг с другом в отношения эквивалентности только в процессе созидания бытия. Так работает Соавтор с Жизнью, так работаю и я с жизнью своей.

У всякой сущности есть неожиданный динамический эквивалент.

 

18. ОН может, но не всё. Соавторы ему необходимы.

 

19. Высшая сущность потенциально присутствует в любом человеке. Она не всегда реализуется, она может быть утрачена по ходу жизни.

 

20. Таинственная близость двух людей, междунимие — высшая сущность, она рождается из взаимодействия высших сущностей двух людей (какими бы они ни были в житейской реальности). Междунимие реализуется при участии Соавтора и является его эквивалентом. Оно полностью добро и свет. Зло и тьма между двумя приходят извне. Общее недоброе чувство, общий фанатизм, преступный сговор, заключаемый двумя людьми, — все эти ложные соединения изначально таят в себе разрыв и вражду.