Ау

1

 

Было жарко, жалко, лениво, полдень. Перекрыли дороги, то ли копают, то ли строят что-то, так и блуждаешь по улочкам, сверяешься с картами, вот там, за углом, но теперь навигатор сбоит, черт знает что и так просто по адресу уже не добраться. Адрес стал ускользающим смыслом, недостижимой определенностью.

 

— Смешно! — хихикнула я.

— Не очень! Ладно, отсюда вроде недалеко, через дорогу. — Ваня поднял голову от телефона и кивнул вперед.

Лев Николаевич нас не ждал, то есть он, конечно, догадывался, что мы его однажды найдем, и был не против, но в это время вел свою размеренную жизнь: слушал Моцарта по радио, перебирал старые монетки, кипятил чайник.

— Я боюсь, что мы ему помешаем. Зачем мы к нему идем? — Я пнула камешек, потерявшийся посередине улицы.

— Чтобы написать великий русский роман, который все так ждут и который никак не приходит, — засмеялся Ваня.

Ему нравилось шутить над именем-отчеством своего деда, деду тоже это нравилось. Когда мы долго не могли ему дозвониться, он отвечал, что ходил пешком до Ясной Поляны, или писал повесть, или примирял дух с телом. Сам он Толстого очень любил.

— Жаль, что я только стихи пишу, а то бы обязательно, — улыбнулась я в ответ.

— Как, только стихи? А это что? — Ваня с усмешкой приподнял брови.

— Это тоже стихи!

Лев Николаевич вернулся в эту квартиру пару дней назад и успел обжить ее, расставил фотографии, книги, отдельно полка с дневниками, он любил записывать то, что было на самом деле, а еще больше, чего на самом деле не было, и потом рассказывать об этом. На кухне висел радиоприемник, привинченный к стене, из которого теперь осторожно шуршал советский джаз.

— А недавно я, Лев Николаевич, со своей бабулей у супермаркета столкнулась. Разговаривала по телефону с Ваней, а тут она — светится, как одуванчик со своей легкой оранжевой шевелюрой, такая худенькая, маленькая, но вытянутая куда-то вверх, смотрит на меня так ласково и внимательно.

«Как ты здесь оказалась?» — спрашиваю и тут же думаю: глупости, глупости, не это спрашивают у тех, кто умер, а что у них спрашивают обычно? «Как там вообще? Хорошо?» — это я спросила и пошла за ней, а она почему-то головой туда-сюда крутит, отвлекается, как будто ищет кого-то. «По-другому, — отвечает. — Не хорошо, не плохо, по-другому».

Лев Николаевич привстал и одернул штору так, что свет заполнил кухню и высветлил каждую пылинку, балансирующую в воздухе:

— Интересный сон! О чем еще говорили?

— Потом к нам молодая женщина подошла, с длинными такими волосами, красивая, ее бабуля как раз и искала. Мы присели на крылечке каком-то, и вот еще солнце так жарит, день выбеленный, как будто на снимке, когда только-только появилась цветная фотография. И я спрашиваю у них: «А зачем вы умираете туда? Это же такие страдания людям приносит», а они мне отвечают: «Это ради любви. Без страдания не будет и любви». Вот, специально записала. — Я открыла заметки в телефоне и прилежно положила его на стол, чтобы показать, да, все важное записываю.

— Со мной тоже такое случалось. — Он кивнул. — Поговоришь вот так с кем-то, а потом выходит, что разговора не было и мне все приснилось. Или было, но все забыли, а я помню. Например, каштаны, какие там были каштаны, я шел ни старый, ни молодой, петляли улочки к белому храму. Аллилуйя, аллилуйя, пели, слава тебе Боже, — я заходил, кланялся, пахло сиренью, хотя не могло, это в памяти моей сиренью пахло, женщина в белой шали следила за свечками, выметала щеточкой воск, поправляла те, что начинали склоняться, не дай бог упадут, улыбалась своему аккуратному делу.

Темный, выцветший Николай Чудотворец смотрел тихо и ласково, а я радовался, потому что все, кто были грустны, стали счастливы. Ниночка мелькала то там, то здесь, а когда я вышел на улицу, то и дело вспархивала, птица из какого-нибудь куста, сердце вздрагивало. С тех пор как она скончалась, прошло уже пять лет, и вдруг оказалось, что все это время она была рядом, стоило только прислушаться, просто прислушиваться я тогда не умел.

 

2

 

Мне тоже хотелось прислушаться: бывало, река с закрытыми глазами издавала деревянный звук — лодочка ударилась о волну. А бывало, что все совпадало: там, где должно быть жужжание в шиповнике, действительно получается жужжание, и на слух, и на запах, так что даже и не приходится смотреть — точно знаешь, где ты, и без того.

Я открыла глаза и огляделась впервые, вдруг узнав и эту кухню, и это радио, и стул, на котором сижу. Что-то случилось с пространством, оно замаскировалось, как шпион, но стоило перестать смотреть, и оно не могло больше притворяться кем-то другим.

— Лев Николаевич, а ведь я здесь была раньше.

Каждое утро мы собирались с друзьями на этой кухоньке, так давно, что будто и не было, Леня снимал эту квартиру. Он был такой худенький, только-только начинался, с пышной шевелюрой и пухлыми мальчишескими губами. Мы запихивали хлеб в тостер, намазывали его маслом и уминали с чаем.  И радио так же шуршало.

— Все потому, что вы больше ничего не принесли, — разводил руками Леня.

— Ладно, а что если так. — Кто-то, от кого остался только голос, продолжил прерванный разговор. — Если человек счастлив, он просто не задает этого вопроса.

— Какого вопроса? — Леня наконец уселся на оставшуюся табуретку.

— О смысле жизни, — бросила я.

— Опять вы за свое. — Он отмахнулся. — Ну да, если человек об этом думает, значит, ему, наверное, чего-то не хватает, грустит он. Мечтает о чем-нибудь, а оно не сбывается. Все оттуда, из гормонов, мозг нас дурит. Ин-тер-пре-ти-ру-ет.

На день рождения Леня кружил меня в зале, мое красное платье взлетало, и сосны в окне смыкались темно и гулко. Ты так счастлива, улыбался он, опуская меня на диван со всеми другими, ведущими долгие беседы, голоса густились, как дым, Леня искал новую песню, чтобы мое красное платье опять засияло в центре всего и ступни, задыхаясь от счастья, отрывались от пола.

Когда мечты Лени не сбылись, он отсюда съехал, и мы потом долго искали его новый дом. Но там уже как-то не заладилось, то ли он не перевез с собой тостер, то ли кухня была не переполнена светом. Каждый раз мы сначала попадали не в тот подъезд, Леня спускался, чтобы нас встретить, а потом снова переехал, и мы уже не знали, куда.

— Как я могла оказаться здесь снова? — Я обернулась, тот же коридор, первая дверь — в зал, вторая — в спальню.

— Потому что я привел тебя, — ответил Ваня.

Ваня теперь был молчалив, курил медленно, растягивая дымовое облако, которое потом останавливалось в воздухе и задумчиво покачивалось. Он не слышал эту историю, но знал их все, и потому казалось иногда, что он скучает, когда люди вокруг что-то припоминают. Но он не скучал, он вспоминал вместе с ними, дед его научил.

 

3

 

Лев Николаевич жил здесь давным-давно, воспитывал со своей Ниночкой маленького Ваню, а потом они съехали поближе к институту и эту квартиру сдавали то одним, то другим. На лекциях Льва Николаевича Ваня прилежно записывал из Габриэля, с красной строки: все равно, сколько власти мы приписываем своим мыслям, все мы знаем, что большинство фактов существует просто так, как они есть, именно поэтому есть идеал объективности, заключающийся в том, чтобы описать действительность, абстрагированную от нас самих. Точка. Следующий абзац.

Лев Николаевич знал, что многое здесь было и после него, и до него, и осматривал мир вокруг нежно и бережно:

— Как, ты говоришь, его звали? Леня?

Я кивнула.

Лев Николаевич мечтательно облокотился о спинку стула и прикрыл глаза, будто представляя, как здесь танцевали и пели, смеялись и плакали; кусочек чьей-то жизни плыл в несметном жизненном море, выцепленный моим воспоминанием, — мы вытащили его, покрутили, посмотрели, чтобы потом отпустить кораблик обратно.

— А ведь и правда, иногда кажется, что жизнь идет не вперед, как бы по линии, а разрастается куда-то вширь, из обрывков. — Лев Николаевич глянул в окно, будто ища эти обрывки там, в воздухе, среди листьев и листьев, в каких-то прорехах, через которые проглядывал небесный свод. — Случилось то, а еще это, вроде бы совершенно не связанное, или вот знаешь что-то о человеке, а потом он пропадает, и чем его история кончилась, неизвестно. Разве что, выдумать за него...

Да, я об этом думала… Что, если сшить все обрывки, получится наконец полотно, настоящий роман, и случится так, что все оно представляет нечто само по себе, смутное ощущение, что что-нибудь происходило. Но самое важное всегда остается за кадром, взгляд, выпущенная птица, случайная встреча, с которой ходишь потом как с драгоценным камушком или с монеткой. Никто не узнает, а оно было, и теперь это тоже я.

Можно просто смотреться в зеркало, в самого себя, вот лицо, стоит и глядит, в глазах — время, целиком, подобно сплошной воде, из которой выпрыгивает солнечный блеск. Живу ли я в своем времени, думал Лев Николаевич.  В каком времени я живу?

Вот они приходят — здешние, отсюда, и я с ними, вот прямо сейчас, разве это не мое время? Разве я не понимаю его?

— Понимаю, — вслух сказал Лев Николаевич и выхватил случайную пылинку из воздуха.

Мы уложили его спать, к вечеру он совсем стал ребенком, тихо укрыли, зашторили окна и вышли из дома в самые сумерки. Потом из двора, из города и пошли по тропинке, к самому высокому холму, чтобы забраться и поглядеть издали.

Над травой медленные комары низко летают на холоде. Наверху, если задрать голову, качаются кроны сосен — на них только так и можно смотреть, если брести, как сейчас, выгнув шею. Ваня, идя впереди, расчищает взглядом путь: корни, шишки, палки, кое-где бутылки, смотри не споткнись, пока изучаешь небесные створки, и руку не отпускай, ау, ты здесь?