«Волга», «Два века русской классики», «ДЕГУСТА», «Достоевский и мировая культура», «Звезда», «Знамя», «Литературная газета», «Лиterraтура», «Менестрель», «Независимая газета», «Русская литература», «Сюжетология и сюжетография», «Томский Обзор», «Studia Litterarum»
Константин Азадовский. Пастернак, Рильке и «диссидент поневоле». О Косте Богатыреве: к 50-летию со дня смерти. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 6 <http://zvezdaspb.ru>.
Среди прочего: «В середине 1960-х годов я стал приезжать в Москву чаще. Здесь дышалось вольнее, чем в Ленинграде, и люди чувствовали себя раскованнее. Помню, как удивляли меня разговоры, которые приходилось слышать в редакции „Нового мира”, куда я не раз заглядывал по просьбе Лидии Владимировны. Мама напечатала в этом журнале „резонансную” статью „История одной фальсификации”; готовилась новая публикация (к сожалению, не состоявшаяся). Такие разговоры, какие я слышал в новомирской редакции, велись у нас в Ленинграде только в самом близком кругу, да и то осторожно; в Москве же это происходило как-то естественно, буднично. В квартирах открыто лежали номера парижской „Русской мысли”, никто ничего не прятал; люди читали и передавали друг другу романы Солженицына, перепечатанные на тонкой бумаге, не говоря уже об эмигрантских изданиях (тамиздат). Все это было, конечно, и в Ленинграде, но в меньшем объеме».
Мария Александрова. Стихотворение Булата Окуджавы «Счастливчик» на фоне Пушкина и оттепельной пушкинианы. — «Сюжетология и сюжетография» (Институт филологии СО РАН), 2026, выпуск 1 <http://www.philology.nsc.ru/journals/sis/index.php>.
«Если к Блоку восходит символизация Пушкина как носителя тайной свободы, то цветаевский африканский самовол и бушевавший африканец Маяковского стали в пору Оттепели олицетворением свободы явной — явленной напоказ всему миру».
«Эстрадные поэты чувствовали себя призванными бунтовать „во имя Пушкина”. Вознесенский в „Балладе точки” (1958) отождествляет, вслед за пастернаковской „Смертью поэта”, героику дуэли Пушкина и героику самоубийства Маяковского; когда же метафора „вторая проекция той же прямой” (пулевой прямой) применяется к оттепельному поколению, смелость аналогии оборачивается хлестаковщиной».
«Причины устойчивости образа Пушкина-мученика понятны: опыт ХХ столетия всей своей тяжестью поддерживал традицию. Одним из путей преодоления этой мощной установки был акт воображаемого спасения Пушкина, доступный прежде всего поэтам, мыслящим в модальности мечты, желания. Оттепельная пушкиниана уже не следовала примеру автора „Юбилейного”, предлагавшего обезвредить Дантеса надежным советским способом, предпочитая восстанавливать справедливость в духе норм дворянского века. Таково раннее стихотворение Беллы Ахмадулиной „Дуэль”, где „все идет наоборот”: Дантес повержен, а Пушкин
Стихи писал, не знал печали,
дела его прекрасно шли,
и поводила все плечами
и улыбалась Натали
Непрерывность поэтического диалога Окуджавы с Ахмадулиной, сопровождаемого апелляцией обоих к миру Пушкина, дает право рассматривать в этом ряду и „Счастливчика” — на правах мягко-полемической реплики».
«Старший друг поэтессы не ищет утешения в сказочном мире победившей справедливости, где враги Пушкина могут быть „обезврежены”. Во власти автора „Счастливчика” только свободная речь, стилевая игра».
Арсений Анненков. Человек в системе. 190 лет тому назад вышла в свет повесть Александра Пушкина «Капитанская дочка». — «Независимая газета», 2026, на сайте газеты — 3 июня <https://www.ng.ru/gazeta>.
«Интересно, что „междуусобие” Гринева и Швабрина начинается даже не с амурных (оба хотят добиться расположения Маши Мироновой, дочери их начальника), а с эстетических, художественных разногласий. И Гринев, и Швабрин — поэты, и не последние для своего времени. „Опыты” Гринева „очень похвалял” Александр Петрович Сумароков (1717 — 1770), учителем Швабрина был Василий Кириллович Тредиаковский (1703 — 1769) — и Сумароков, и Тредиаковский относятся к разряду классиков. Принадлежность героев к поэтическому цеху — высшая степень вовлеченности в личные, частные, человеческие отношения. С мягким юмором, словами милейшего и благородного капитана Миронова, первый поэт России Пушкин передает общественные предубеждения относительно поэтов: „Все они люди беспутные и горькие пьяницы”. Характерно при этом, что Швабрин отзывается о своем учителе весьма снисходительно. Так же („издеваясь самым колким образом”) он разбирает „песенку” Гринева, и сразу же стилистические несовпадения переходят в открытую вражду».
Ольга Балла. Потому-то смерти нет. — «Лиterraтура», 2026, № 241, июнь, на сайте — 31 мая <http://literratura.org>.
«Верлибры, составившие новый стихотворный сборник [«Вдох выдох вдох»] поэта, литературного критика, эссеиста Алексея Алёхина, на первый взгляд ближе всего к летучим, беглым заметкам в записной книжке, к дневниковым наброскам о сиюминутном (перемены погоды, люди на улице, ход времени, самоощущение посреди всего этого…), к черновым заготовкам для предстоящей разработки. Однако стоит всмотреться, становится понятно, что эти небольшие сдержанные тексты прекрасно обходятся без дальнейшей разработки — они самодостаточны, все необходимое в каждом из них уже сказано».
«О чем бы ни заговаривал в этой книге лирический субъект, он смотрит не только перед собой, в лицо своей лирической собеседнице, но всегда — тем же самым взглядом — и вверх: трудности земных взаимоотношений оказываются в его восприятии прямыми следствиями небесных — неподвластных человеку и превосходящих его — обстоятельств».
См. также поэтическую подборку Алексея Алёхина «Человек с доской на плече» («Новый мир», 2026, № 5).
Владислава Васильева. Совершенный упадок. — «Лиterraтура», 2026, № 241, июнь, на сайте — 31 мая.
«„Большую книгу” в 2025 году получил роман Эдуарда Веркина „Сорока на виселице”. <...> Сюжет можно выразить одним предложением: „Сказ о том, как простой спасатель Ян, все ждал заседания Большого жюри для решения судеб Вселенной, да так и не дождался”. Все остальное, что заключено в этом большом романе содержится в сеттинге, деталях и диалогах, разной степени праздности».
«Как читатель, я немедленно начинаю любить этого героя, похожего и на Петера Глебски из „Отеля ‘У погибшего альпиниста’”, и на Ийона Тихого из „Звездных дневников Ийона Тихого”. Такой своебразный вариант наивного свидетеля, глазами которого мы видим происходящее, ушами которого слышим бесконечные разговоры, даже можно сказать — болтовню, ученых. Сам Ян не физик, да и читатели не физики, тем более не синхронные физики (странная наука, что-то среднее между физикой и картами Таро). Мы с главным героем понимаем происходящее с трудом, но социальный уровень тем не менее для нашего понимания доступен: мир рушится, мир заканчивается, он зашел в тупик, человечество, столь совершенное, не нужно даже само себе».
Е. А. Глуховская. Тихий «Дон» московских символистов: меблированные комнаты как социокультурный феномен в русской литературе начала XX века. — «Русская литература» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2026, № 2 <http://pushkinskijdom.ru/zhurnal-russkaya-literatura>.
«Мемуарная трилогия Андрея Белого („На рубеже двух столетий”, „Начало века”, „Между двух революций”) по праву считается энциклопедией московского символизма. Несмотря на очевидную субъективность и нарочитую шаржированность описаний, Белый не только представил собственный жизненный и литературный опыт, а также портреты окружавших его людей, но и создал обобщенный, мифологизированный образ того литературного направления, к которому принадлежал. В основе описания лежало противопоставление „ИХ” (поколения отцов) — и „НАС”: „‘Мы’ — сверстники, некогда одинаково противопоставленные ‘концу века’; наше ‘нет’ брошено на рубеже двух столетий — отцам”. Символом этого протеста выступало всеобъемлющее понятие „быт”: „…в слагавшихся кадрах детей рубежа идеология имела не первенствующее значение; стиль мироощущения доминировал над абстрактною догмою; мы встречались под разными флагами; знамя, объединявшее нас, — отрицание бытия, нас сложившего; и — борьба с бытом”».
«В мемуарах Белый неоднократно и ярко описывал образ жизни Эллиса в „Дону”, во многом мифологизируя это место. Большое внимание в воспоминаниях также уделено описанию квартир московских профессоров, представителей староарбатского быта, и старших коллег-литераторов, например Толстого, Мережковского, Брюсова и др. В контексте развиваемой оппозиции старого и нового гостиничный номер Эллиса становится воплощением литературного „антибыта” как протеста против кабинетного мира „отцов”. Рассмотрим, как именно это происходит <...>».
Искусство войны. Анкета «Менестреля». Отвечают Борис Кутенков, Ольга Балла, Кирилл Анкудинов, Елена Янушевская, Игорь Федоровский, Дана Курская, Лидия Григорьева, Надя Делаланд, Фаина Гримберг. — «Менестрель», Омск, 2026, № 1 (17) <https://menestrelomsk.ru>.
Отвечает Кирилл Анкудинов: «Есть конфликты в рамках культуры — ими культура живет и растет. А есть конфликт человека с культурой, когда он отчужден от культуры и бросает вызов ей — всей. Такие конфликты ничего хорошего не несут, и их надо уничижать, обнулять. Конфликт должен быть в пользу другой (альтернативной) культуры, а не в пользу того, что заменяет культуру и культурой не является. Грызня за знаки внимания (любой) власти — не культура. Но взаимное непонимание „людей культуры” — явление неизбежное; на него можно махнуть рукой».
«Абсолютного мира не бывает, может быть только его мучительная иллюзия (как в „теории бесконфликтности” 40-х-50-х гг. прошлого века). А „война всех против всех” — культурная какафония. Настоящий культурный конфликт — всегда музыкален, у него есть своя мелодия (как у конфликта романтиков с классицистами, или у конфликта акмеистов с символистами, или у конфликта „опоязовцев” с „литературоведами социальных методологий”)».
Татьяна Касаткина. Другой музей: Принципы создания музея произведений Достоевского. Как показать произведения Достоевского не через образы, созданные иллюстраторами и режиссерами, а через образы, на которые смотрел и которые воспроизводил в своем творчестве сам писатель. — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2026, № 2 (34) <http://dostmirkult.ru>.
«Известные мне музеи Достоевского изобразительный материал для экспозиций берут, главным образом, двух видов: это старые (желательно — времени жизни писателя, или даже проживания или пребывания его) фотографии тех мест, где он жил и (реже) которые посещал — и это иллюстрации его произведений. Последние сам писатель никогда не видел, и исполнены они людьми других эпох (я употребляю это слово, казалось бы, не оправданное в ситуации не столь многого прошедшего времени, чтобы подчеркнуть радикальный культурный разрыв, произошедший между временем жизни Достоевского и временем жизни практически всех его иллюстраторов)».
«То есть — в случае мест оказывается интуитивно понятно — и теоретически обосновывается, что хорошо бы показать посетителю музея именно то, что видел писатель (а не то, например, что сейчас находится на этих местах), так как именно это поможет адекватному восприятию и его произведений, и его жизни».
«В случае же образов произведений писателя посетителю предлагают преломленный через восприятие и жизненный опыт иллюстратора изобразительный ряд, в 99,9% случаев с гораздо большей интенсивностью (и адекватностью) передающий картину мира, жизненные реалии и философию именно иллюстратора, а вовсе не писателя. И можно с абсолютной уверенностью сказать, что чем более экспрессивны иллюстрации, чем больше они воздействуют на посетителя — тем очевиднее, что перед нами постижение иллюстратором себя и своей эпохи посредством Достоевского, а не Достоевского и его произведений».
«Далее я хочу рассказать о примере экспозиции, которая была создана с учетом структуры образа произведений Достоевского и фактов его поразительного внимания к религиозному изобразительному искусству Европы и России. В 2012 году в Италии, в Римини, на 33-м всемирном католическом форуме „Митинг дружбы народов в Римини”, проходившем в тот раз под лозунгом „Природа человека — это связь с бесконечностью”, состоялась выставка „‘Живет в тебе Христос’. Достоевский: образ мира и человека: икона и картина”. Концепция выставки была создана мной и фундирована двумя моими книгами, вышедшими в 2012 году в Италии на итальянском языке...»
Анна Корниенко, Александр Куляпин. «Все или ничего»: мотив бездействия в художественном мире Ю. Олеши. — «Сюжетология и сюжетография» (Институт филологии СО РАН), 2026, выпуск 1.
«Многие герои Ю. Олеши, как и он сам, имеют характерное свойство — очень много обещать, но ничего не делать, потому что обещания эти нереализуемы в принципе. Погоня за совершенством безнадежна, она лишь усиливала комплекс неполноценности, и без того характерный для Олеши».
«Парадоксальное отсутствие силы воли и пассивность героев Олеши, однако, вполне можно объяснить все тем же максимализмом, вступающим в конфликт с невозможностью осуществить желаемое. Вспомним, например, о чудо-машине Офелии, созданной Иваном Бабичевым. Вернее, созданной внутри Ивана Бабичева, поскольку всемогущая универсальная машина не может существовать в реальности. Если бы Олеша написал своих героев в XXI в., ни один компьютер не удовлетворил бы Бабичева. Вот и вывод: не можешь сделать все и сразу — не делай ничего. Так в чем же причина такого неистового желания получить и сделать все? На самом деле, и этому есть объяснение. В дневниках Олеши замечаем: „Очевидно, существование других культур, из которых многие уже погибли, обесценивает меня. <...> Я не хочу чувствовать себя уходящим, временным, я — один, я — вечный, я, только я! <...> Мне страшно. Я перестаю существовать! Я ничто!”. Чтобы перебороть страх стать ничем, нужно стать всем».
В. А. Котельников. «Шишков у нас все-таки историческое лицо». — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2026. Том 8. № 2 <http://rusklassika.ru>.
Среди прочего интересного: «Не лишне упомянуть и особенность его [А. С. Шишкова] семейной жизни: он, истово православный человек, выступавший против голицынского космополитического христианства, ратовавший за исключительность русского начала во всех сферах жизни, первый раз женился на голландской лютеранке Дарье Шельтинг, второй — на польской католичке Юлии Нарбут-Лобаржевской, имевшей к тому же далеко не безупречную репутацию, — и обе стали хорошими супругами и хозяйками его дома».
Александр Марков. Радикальная филология Сергея Завьялова и Гораций. (О книге: Квинт Гораций Флакк. Оды и эподы. Перевод и комментарии Сергея Завьялова.) — «Волга», Саратов, 2026, № 5-6 <https://volga-magazine.ru>.
«Сергей Завьялов — фигура, реализующая редкий в современной культуре тип синтеза: поэт-филолог как политический мыслитель, переводчик-исследователь как диссидент канона, антиковед как диагност современности. Его двадцатипятилетний диалог с Квинтом Горацием Флакком — не просто еще один эпизод в богатой истории русских горациан, от Ломоносова до минус-перевода Дашевского. Это сознательный, методичный и радикальный проект деконструкции самого института „классики”. Завьяловский Гораций — Гораций, помещенный в камеру-люциду неомарксистской критики, осветленный вспышками постколониальной теории и проявленный в растворе травматического опыта позднесоветского и постсоветского субъекта. Это поэт, чьи отточенные строфы предстают не какими-то очередными эманациями „золотой середины” и гармонии, а сейсмическими записями имперского насилия — текстами, пронизанными трещинами идеологического компромисса. В этом палимпсесте славословиями читается отчет о бегстве отчаяния».
«Это подводит нас к центральному тезису завьяловской интерпретации: Гораций как постколониальный писатель до постколониализма».
«В конечном счете проект Сергея Завьялова — политико-теологическое исследование о месте поэта в империи».
См. также: Квинт Гораций Флакк, «Кровь не вернется в осиротевшее тело (семь од из первой и второй книг)» (Вступление, перевод и комментарии Сергея Завьялова) — «Новый мир», 2025, № 4.
К. Б. Назаренко. Полковник Скалозуб: Исторические реалии в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума». — «Два века русской классики» (ИМЛИ РАН), 2026. Том 8. № 2.
«Под пером Грибоедова Скалозуб начинает получать черты, далеко выходящие за рамки стандартного комического героя — он обретает военную биографию, которую современники могли оценить по достоинству — при отсутствии протекции и службе в армейской пехоте полковник прошел через кровопролитные сражения и быстро вырос в чинах — очевидно, в связи с собственными заслугами. Грибоедов указывает на отличия Скалозуба и его брата при осаде Данцига и в Лейпцигском сражении. Как уже отмечалось выше, 3 августа (ст. ст.) под Данцигом велись активные боевые действия, поэтому сомневаться в боевых заслугах полковника не приходится».
«В процессе работы над пьесой Грибоедов последовательно снимал штампы, относившиеся к полковнику — исчезли „гренадеры”, которыми он командует, „батарея”, которую он берет, чрезмерное число наград. В результате возник образ Скалозуба как реалистически обрисованного армейского офицера, заслуженно быстро повышавшегося в чинах, рисковавшего жизнью, вынесшего на своих плечах тяжесть войны с Наполеоном. При этом автор комедии не идеализирует своего героя — он остается не только необразованным, но возводит свое невежество в добродетель, в своеобразную „философию”».
Лев Оборин. «Те, кто делал свое дело и помогал другим, остались в истории». Текст: Мария Симонова. — «Томский Обзор», 2026, 28 мая <https://obzor.city>.
«— У вас на „Арзамасе” несколько лет назад был проект с ироничным названием „Как писать под Бродского”. По вашим ощущениям, сегодня многие пишут под Бродского? Или уже этот момент пройден?
— Нет, стихи „под Бродского” закончились уже где-то в конце 90-х — начале 2000-х. И вообще, это был не такой уж долгий период. Есть люди, для которых важен диалог с Бродским, они от него отталкиваются, но прямого письма „под Бродского” я давно не помню — по крайней мере, в профессиональном поле. Вот письмо под Аркадия Драгомощенко, письмо под Алексея Цветкова — этого довольно много. Бродский же настолько свою просодию, как он любил говорить, за собой застолбил, что довольно быстро становится понятно: если это слишком похоже на него, то зачем так делать? Материал на „Арзамасе” — конечно, шуточный, потому что его идеей было через эти „советы эпигонам” показать, как писал сам Бродский».
Писатель: попытка (само)идентификации. Отвечают Сергей Беляков, Сергей Боровиков, Денис Драгунский, Никита Елисеев, Мария Затонская, Шевкет Кешфидинов, Саша Николаенко, Лев Симкин, Наталия Соколовская. — «Знамя», 2026, № 5 <http://znamlit.ru/index.html>.
Отвечает Денис Драгунский: «Мне не нравится сакрализация писательской профессии. Чуть что, слышишь: „Как вы можете называть его писателем? Он мелкий литераторишка!” „Он поэт? Он просто бездарный стихоплет!” „Он критик? Он автор рекламных книжных обзоров! В лучшем случае рецензент!” Успокойтесь. Писатель — это профессия, а не принадлежность к жреческому сословию. Тем более что „писатель — властитель дум, совесть нации” и т. п. — уже в далеком прошлом. Но эта священная аура сильно давит».
«Хорошо немецким писателям: у них есть Dichter, Schriftsteller и Autor. Поэт, то есть Писатель с очень большой буквы; писатель в общепринятом смысле слова; и автор, то есть просто человек, который что-то пишет и публикует, в том числе и нон-фикшн».
Отвечает Мария Затонская: «С прозой проще всего. Проза себя не сакрализирует. Не помню, чтобы один прозаик сказал другому: „Как ты смеешь называть N. прозаиком?! Уравниваешь его с Толстым?!” Прозаики на это время не тратят, им качать права некогда — они пишут романы (или не романы). А уж хороший прозаик или дрянной — вопрос другой. И сколько раз я слышала (и сама говорила): „Как ты смеешь называть N. поэтом?! Уравниваешь его с Мандельштамом?!”»
«Единственный по-настоящему верный комплимент для критика не тот, где говорится: „После вашей рецензии я хочу прочитать эту книгу”, а: „После вашей рецензии я хочу прочитать еще ваших рецензий”. Произведение критика самоценно. О чем бы ни писал Евгений Абдуллаев, я хочу читать его еще, уже, впрочем, забыв предмет его исследования, но прицепившись к взгляду, к голосу, к самой интонации».
С. Д. Попов. Как сделано «Сентиментальное путешествие» В. Б. Шкловского: литературный эксперимент, постколониальная оптика и новые жанры критического письма. — «Русская литература» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2026, № 2.
«Известно, что В. Б. Шкловский, особенно в поздние годы, предпочитал свои статьи, заметки и даже целые книги не записывать, а надиктовывать. Привычка к такого рода работе над текстом, тем не менее, была обусловлена не только соображениями бытового удобства. Л. Ю. Аркус, в 1980-е годы работавшая у Шкловского литературным секретарем, по этому поводу вспоминала: „Это был такой запев-зачин. Как у акына. Потом он начинал петь, трубить, стучать кулаками, раскачивать воздух… диктовать… устраивать спектакли... абсолютный лицедей, певчее существо…” Установке на звучащее, сперва проартикулированное устно и лишь затем зафиксированное на письме слово Шкловский, по всей видимости, был привержен вполне сознательно. Остается, однако, не совсем ясно, почему его самые известные сочинения, и прежде всего литературные, — несмотря на явное обращение Шкловского к формам и моделям устных типов повествования, — так всерьез и не рассматривались в качестве текстов устной культуры. Взять хотя бы „Сентиментальное путешествие”».
Рабство без принуждения. Павел Крусанов: «Быть зачарованным чужим культурным мифом в исторической перспективе — беда». Беседу вела Валерия Галкина. — «Литературная газета», 2026, № 25, 24 июня; на сайте — 28 июня <http://www.lgz.ru>.
Говорит Павел Крусанов: «Да, литература, безусловно, наследница вербальной магии, магии заклятия. И если она, литература, талантлива, то ее заклятие действительно имеет силу преображения. Но дело в том, что это ее заклятие преображает мир не снаружи, а внутри нас — оно очаровывает наше сердце. Пусть и ненадолго. И тем не менее… Если мы хотя бы ненадолго становимся лучше и чище, если нас хоть на несколько часов охватывает жажда справедливости или осознание рокового несовершенства мира, недостойного нас, таких прекрасных и преобразившихся, то это вполне способно сказаться и на окружающей действительности. В сторону ее блеска. Вот это бы и наколдовать — благодать на землю».
Я. В. Слепков. Статья Ахматовой «Последняя сказка Пушкина»: восприятие и критика в 1930—1960-е гг. — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2026, том 11, № 2 <https://studlit.ru/index.php/ru>.
«Подводя итог, подчеркнем, что рецепция первой статьи Ахматовой хронологически имела три этапа: академические ученые — пушкинисты во второй половине 1930-х гг. либо соглашались с идеями Ахматовой (Д. П. Якубович, А. Л. Слонимский, М. К. Азадовский), либо признавали ее заслугу обнаружения источника „Сказки о золотом петушке”, но категорически не принимали биографического толкования (С. М. Бонди, Т. Г. Зенгер-Цявловская, М. А. Цявловский); в то же время исследователи-эмигранты из России (В. Ф. Ходасевич, Р. О. Якобсон) в целом положительно отзывались о работе Ахматовой, не углубляясь в подробности ее толкования; во второй половине 1940-х гг., после постановления „О журналах ‘Звезда’ и ‘Ленинград’”, в расцвет „борьбы с космополитизмом”, партийно настроенные критики и литературоведы (А. К. Тарасенков, Б. В. Яковлев, В. М. Сидельников) доказывали несостоятельность и пагубность исследования Ахматовой из-за указания на иностранный источник заимствования; и, наконец, в конце 1950 — 1960-х гг. в обзорных материалах, посвященных как Пушкину, так и Ахматовой, исследователями (И. М. Колесницкая, М. П. Алексеев, Дж. Фиске) и их инспираторами (в случае с С. С. Лесневским — Ю. Г. Оксман) давалась комплиментарная оценка ее трудов. Поочередная смена этапов в восприятии ахматовской статьи является своего рода квинтэссенцией, отражением исторического и идеологического контекста 1930 — 1960-х гг. При этом в заграничной печати, в особенности — эмигрантской, отношение к исследованиям Ахматовой не претерпевало изменений — ее статьи неизменно приветствовались».
Виктор Соснора. Валентин Пикуль. Слово и дело: хроника времен Анны Иоанновны. Роман в двух книгах. Книга первая. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2026, № 6.
«В Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга в фонде Лениздата хранится внутренняя рецензия на первую книгу исторического романа „Слово и дело. Хроника времен Анны Иоанновны” Валентина Пикуля, написанная Виктором Александровичем Соснорой (1936 — 2019) в конце сентября 1968 года».
Среди прочего Соснора пишет: «Русская литература вообще бедна историческими романами. Если говорить всерьез, то прекрасные начала, заложенные и развитые Пушкиным при разработке исторических материалов и превращении их в художественные произведения, так и остались последними осуществленными попытками. После Пушкина практически можно назвать только четыре имени, которые не в ущерб литературе работали над историей: Лажечников, Загоскин, Форш, Тынянов. Остальные — Мережковский, Брюсов, Гиппиус, Данилевский, Сенкевич (тоже — Россия), Крестовский и остальные только плохо пересказывали дивные исторические исследования. И как странно: исторические исследования Бильбасова, Костомарова, Лескова, Платонова, Иловайского, Семевского, Соловьева, даже таких не гигантов, как Усова или Щепкина, — эти исследования более литература, чем литературная обработка Салиаса, или Данилевского, или — Скляренко».
И о рукописи Пикуля: «Его будут читать и хвалить, но никакого художественного значения это не имеет; то, что читают и хвалят. Я глубоко убежден только в одном: если автор всерьез не продумает конструкцию романа, не сократит все ненужное, сообщительное, незначительное по изображению, то роман разрушится как художественное произведение, как недостроенный корабль, не вовремя спущенный на воду».
А. А. Холиков. «Заметки к Тютчеву», или «Сор», из которого растут «тайновидения» Д. С. Мережковского. — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2026, том 11, № 2 <https://studlit.ru/index.php/ru>.
«Лишь в одном месте Мережковский приводит в кавычках слова самого Брюсова о Тютчеве („Однажды жег ненужные бумаги и нечаянно бросил в огонь тетрадь со стихами”), но без какой-либо отсылки и до того органично, что даже автор себя не узнал. Видимо, в данной ситуации прием умолчания обусловлен не только стремлением спрятать очередной вторичный источник цитирования, но и намерением Мережковского дистанцироваться от русских декадентов, ответственных, по его мнению, за „индивидуализм, одиночество, безобщественность”».
«Усердие, с которым Мережковский закамуфлировал следы брюсовского очерка, сродни тому, как в „Завете Белинского” он скрыл переклички с „Великими исканиями” (1911 — 1912) скорее далекого, чем близкого ему Иванова-Разумника, а в брошюре „О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы” (1893) имплицитно отреагировал на выступление В. С. Соловьева „Об упадке средневекового миросозерцания” (1891), первая публикация которого называлась „О причинах упадка средневекового миросозерцания” (1892)».
Наталия Черных. Античность, романтизм и футуризм Игоря Вишневецкого. — «ДЕГУСТА» (Независимый электронный критико-литературный журнал), 2026, июнь <https://degysta.ru>.
«„Сквозь два столетия” Игоря Вишневецкого [«Новый мир», 2026, № 6] ‒ произведение необычное, сразу в нескольких ракурсах: красотой, звучностью и насыщенностью мыслей. Несколько культурно-исторических панорам наложены друг на друга в движении: Платоновская античность обнаруживает в себе начало и возрастание Рима, сквозь Рим проступает Византия, открывающая двери в Петербург (автор придает этому городу огромное значение, в чем след ленинградской неофициальной культуры, которую он знает очень хорошо) и сакраментальную Москву, а все это вращается вокруг русского языка и конкретно Пушкина. „Русский язык, показанный в историческом движении” ‒ первая фраза, которая пришла мне в голову после прочтения „Сквозь два столетия”».
«Произведение виртуозное и по технике стиха, и по скользящей легкости. Для чтения большого поэтического текста у современного читателя нет мотива, но „Сквозь два столетия”, надеюсь, счастливое исключение. Это текст одновременно и летящий, и огромный (воздушная громада), в котором отразилась жизнь русской поэзии от Пушкина до современности».
Составитель Андрей Василевский