Высоцкий

Я окончила школу в городе Усть-Каменогорске в 1981 году, прилетела в Москву, подала документы в МИИТ на факультет прикладной математики. У меня была золотая медаль, для поступления в вуз мне требовалось сдать только один экзамен, но сдать на отлично. Я получила пятерку.

А что творилось у меня в голове? Что я любила или что хотела любить? Чего боялась?

Боялась я смерти. Которую понимала как прекращение собственного существования, как полное абсолютное ничто. Это не то, что вы просыпаетесь и лежите в кромешной тьме и тишине. Никак нет. Вы не просыпаетесь. Вас нет. А если кто-то где-то и помнит о вас, воскресить вас не в состоянии. Хотя бы потому, что помнит все-таки не вас, а кого-то другого. Вы, в лучшем случае, — источник его воспоминаний. Пища для них. Мои воспоминания о самой себе не исключение.

Я пытаюсь воссоздать саму себя, но воссоздаю кого-то другого.

Да ладно. Не важно.

 

До института была школа, там-то все и началось.

Я училась в девятом классе вполне приличной школы вполне благополучного города (если не считать выбросов титана-магниевого и свинцово-цинковых комбинатов) во вполне хорошей семье (от которой я страстно мечтала оторваться и зажить отдельной, самостоятельной, только мне принадлежащей жизнью), когда на телеэкраны вышел пятисерийный фильм «Место встречи изменить нельзя». Голубоватый, мерцающий свет, черно-белые тени. До сих пор меня удивляет, что фильм на самом деле цветной. Цвета кажутся лишними. Мешают встрече. Кого с кем? Одного призрака с другим.

Смотрели мы всей семьей, то есть я, мама и папа. Вечером, часов, наверное, в семь или чуть позже начинался сеанс. Я ждала с нетерпением. Прежде ни один фильм меня так не поглощал. Точнее, поглощал меня его главный герой — Глеб Жеглов. Да что там меня, Глеб Жеглов поглощал и Володю Шарапова, и Маньку Облигацию, и всех прочих действующих лиц. В каком смысле поглощал? Притягивал и не отпускал, вот в каком. Если считать всех персонажей фильма планетарной системой, то Жеглов — ее солнце (свет) или — черная дыра (тьма). Зритель во время просмотра (и какое-то время после) — тоже одна из планет той же системы, находится под воздействием излучения этого героя. Я бы даже сказала, что все мы, и я-зритель, и Груздев, и Петр Ручечник, и все-все-все существуем лишь постольку, поскольку он существует.

В пятой серии Жеглова показывают мало. Шарапов действует один, становится сам по себе, но сам по себе он мне-зрителю был неинтересен, пятая серия казалась мне фальшивой, за исключением сцены, в которой Жеглов убивает беглеца. Становится на моих глазах убийцей.

 

А еще Жеглов поглощал время. 1979 год исчезал, а мы все оказывались в 1945-м. Одна война закончилась (Гитлер капут), другая война продолжается (бандитам раздолье), и конца ей не видно. Война за будущее, которое в фильме зовется эрой милосердия. То ли рай, то ли коммунизм. Никак не достижимый.

Я-зритель 1963 года рождения побывала в 1945 послевоенном году, я прожила в нем не семьдесят две минуты (длительность серии), не пять раз по семьдесят две (по числу серий), — но целую и неделимую жизнь. Я стала оттуда родом.

Не далее как вчера, 2 декабря 2025, в переходе с Чистых прудов на Тургеневскую я услышала «Рио-Риту». Играл музыкант. Та-та, та-та рита, та-та-та, та-та рита… Песня из моей жизни до моего рождения. Напоминание не о фильме, напоминание обо мне.

А еще герой Высоцкого поглощал смерть. Наверное, поэтому так уставал. Даже произнес в одной из серий: устал я. Как будто не по сценарию, нечаянно. Смерти не было, когда он был. Даже когда он — убийца. Речь не о смерти персонажа, речь о моей невыдуманной и неизбежной смерти. О моем ничто, нигде, никогда. О той бездне, к которой я приближаюсь. Вот ее-то и нет, пока Жеглов есть. Пока он закуривает или говорит Шарапову: ну и рожа у тебя. Или нажимает на курок. Такой парадокс.

Фильм закончился, но не стал для меня-зрителя прошлым. Еще долго он оставался для меня живым, дышащим. И желанным.

Я понимаю, мне кажется, даже тогда понимала, в мои 15 лет, что фильм этот мало чего стоит без вот этого поглощающего время и смерть человека.

На меня только один герой тогда произвел подобное впечатление. Печорин. Герой нашего времени. Герой любого нашего времени. Которое наше, того и герой. Девятнадцатый век или двадцатый, или двадцать первый.

А теперь про песни.

Тогда, в 15 лет, я не слышала ни одной. Мама сказала, что этот актер поет, наверное, она слышала. Ну, поет и поет, меня Жеглов интересует, не он. Но и Жеглов, как оказалось, пел и на пианино себе подыгрывал. Куда ушел ваш китайчонок Ли… (а потом этот Ли вдруг возвращается) ...лиловый негр вам подает манто.

Чьи это слова? Вертинского? Высоцкого? Жеглова? Думаю, что Жеглова. Он и слова себе присвоил, и голос. Такой уж персонаж. Тем более что для меня тогда не существовали ни Вертинский, ни Высоцкий.

 

Лето 1980 я провела в Муроме у бабушки. Решала задачи из журнала «Квант», вот и вся забота; наслаждалась летом, солнцем. Вечерами собиралась компания, играли в лото. По субботам ходили в баню, или в железнодорожную, или в заводскую. Зрели яблоки в саду, спела вишня. Поспели вишни в саду у дяди Вани… — слышала я и такую песню из чьего-то окна, а песен Высоцкого то ли не слышала, то ли пропускала их мимо ушей. И о смерти его 25 июля 1980 ничего не знала. Во всяком случае, не помню, чтобы знала. Свет и тепло помню. Парк над Окой. Понтонный мост, по которому мы ходили на тот берег и там на песке загорали, а река текла, и солнце светило. Последнее лето моего затянувшегося детства. Последнее лето Владимира Высокого.

Его хоронили, а я сидела на лавочке под яблоней, читала, к примеру, «Грузинские народные новеллы» или, может быть, «Ниву» — подшивку за 1912 год; она до сих пор жива. Свет падал на страницу сквозь листву.

 

И вот я нахожу себя в Москве в 1981 году. В комнате на пять человек. Я слушаю магнитофонные записи, я во власти голоса и слов, живого голоса и живых слов.

Я хожу по городу, который его помнит. Шаги Высоцкого еще звучат, и мне кажется, звучат они не только в моем воображении. Да, та Москва, которую я застала, все еще была Москвой Высоцкого. Он ее как будто не покидал. Казалось, можно прийти в театр на «Вишневый сад» и увидеть его на сцене в белом костюме. Или на «Десять потрясших мир дней». И он будет стоять у входа в морском бушлате с гитарой в руках и напевать. Сбывалось, но не совсем. Он не выходил, не напевал, но он присутствовал. Наверное, и актеры это чувствовали.

Да он везде присутствовал. Даже в тех городах, городишках и других населенных пунктах, где при жизни не бывал. Даже в тех домах, где каким-то удивительно образом не слыхали его голоса.

Знаете, я ведь даже узнала его адрес. Тогда это было просто: подходишь к киоску Мосгорсправки и просишь адрес такого-то гражданина. Имя-отчество, фамилия. Хорошо бы год рождения. Как я решилась на такой подвиг, до сих пор изумляюсь. Я была застенчивой до неприличия. Со временем отчасти преодолела. Самое удивительное, мне дали адрес. Адрес человека, выбывшего из списка живых. Так что да, он оставался здесь, в этом городе и мире не только для меня.

Я ездила на Малую Грузинскую, подходила к его дому. Но дальше нет, дальше не ступала.

Я полюбила многие его песни. Блатные (Сегодня я с большой охотою…, Со мною нож…). Военные (…в прорыв идут штрафные батальоны…, …небо его обитель…, Он мне спать не давал…). Комические-сатирические (Ой, Вань, гляди, какие клоуны..., Дорогая передача, во субботу, чуть не плача…). Серьезные (Протопи ты мне баньку, хозяюшка…, Час зачатья я помню неточно…, В гости к Богу не бывает опозданий…). Я помнила каждую интонацию, но слушала вновь и вновь. Потому что каждый раз слышала иначе, не так, как помнилось. Он пел, я слушала и насытиться, остановиться не могла.

Перескажу вам по этому поводу мою любимую сказку из того, читаного-перечитанного сборника народных грузинских новелл. Перескажу, как получится, как помню (или — как забыла).

Царь проиграл одному бродяге на спор столько золота, сколько весит человеческий глаз. Бродяга хранил глаз в особой коробочке, и каким-то чудом глаз оставался живым и смотрел, и от его взгляда всем становилось не по себе. И вот бродяга положил глаз на одну чашу весов, а царь положил пару монет на другую чашу. Глаз перевесил. И сколько бы ни сыпал золота царь, глаз оказывался тяжелее. Всю казну царь опустошил и царство проиграл, остался ни с чем.

Шел, горевал, проголодался, а дядька как раз продает лепешки, горячие, румяные, так и просятся в рот.

«Эх, — думает бывший царь, — хоть бы одну монетку я догадался сберечь».

И вдруг что-то сверкнуло в пыли. Бывший царь наклонился и увидел под ногами золотую монету, подобрал ее, поцеловал, подошел к торговцу и вдруг увидел: невдалеке сидит нищий старик и плачет. Пожалел бывший царь старика и отдал ему монету. Нищий сказал:

— Мне деньгами не поможешь, но за доброту спасибо, вот тебе твоя монета, вернись во дворец, сыграй с бродягой еще раз, только прежде чем класть глаз на весы, покатай его в земле.

Бывший царь поклонился нищему, взял свою монету, вдохнул побольше сытного, пахнущего лепешками воздуха и отправился во дворец.

Бывший бродяга согласился сыграть еще раз, но предупредил:

— Если на этот раз проиграешь, станешь моим рабом на веки вечные.

— А если выиграю, — сказал бывший царь, — ты вернешь мне казну и царство, а тебя прогонят из моей страны с позором.

Бывший бродяга взял монету, рассмотрел внимательно, нет ли подвоха, бросил на одну чашу весов, вынул глаз из коробочки, хотел положить на другую чашу, но бывший царь его остановил:

— Ты мою монету держал в руках, дай и мне подержать в руках этот глаз.

Бывший бродяга подумал, решился и отдал бывшему царю глаз, который смотрел так яростно, как будто не смотрел, а кричал. Бывший царь вынул из кармана заранее набранной в него земли, положил на нее глаз и покатал. Тот погас и стал смотреть равнодушно. Бывший царь положил глаз на весы. Теперь он не весил ничего.

Это был глаз очень жадного человека, и только сырая земля смогла утолить его страсть к золоту.

Простите за пространное отступление, но оно мне кажется важным, чтобы понять кое-что про страсть вообще, ведь не каждому случается ее пережить. Страсть подчиняет себе человека. И это не всегда сладостное подчинение, от которого нет охоты освобождаться.

Но мне охоты освобождаться от моей страсти не было. Я ее любила, утоляла и не могла утолить. Эта жажда сильнее смерти, пока она тобой владеет, твой взгляд остер, слух тонок, ум глубок, короче — ты жива.

 

Я смотрела все фильмы с его участием (в Москве полно кинотеат­ров, где-нибудь что-нибудь да покажут).

Запомнился кинотеатр на стадионе «Лужники», долгая к нему дорога от метро. Пустое безлюдное пространство, которое надо преодолеть. Как будто я оказалась в далеком будущем на заброшенном космодроме. Ледяной ветер, голый асфальт. Кратер стадиона. Фильм оказался безобразным. Черно-белая иностранная жизнь, но не изысканно черно-белая, а грубо намалеванная, без полутонов. Я даже не о светописи, не о картинке, — о действующих (бездействующих) лицах. Плохие — черные, обычные — серые, хорошие — белые. Хорошие все погибли на прошлой войне, все герои, им соответствовать в обыденной жизни невозможно, в обыденной жизни надо уметь не геройствовать, а проскочить между да и нет. Я утрирую, конечно. «Четвертый» — фильм скучный и плоский, вот и все. Но я досмотрела до конца. Не пересматривала, конечно, потому что Высоцкий там не Высоцкий, а так, серая полоса без просвета, примерно как нынешний декабрь.

По правде сказать, меня и хорошие фильмы не могли удовлетворить по части персонажей Высоцкого. И даже прекрасные.

Вот, к примеру, «Короткие встречи» Киры Муратовой.

Люблю этот фильм. Считаю одним из лучших и в советском кино, и в любом другом. Смотрела множество раз. Но не затем, чтобы увидеть Максима, героя Высоцкого, хотя он там вполне к месту; потому что — не к месту. Не вписывается он в обыденность, которая похожа на сон с повторениями одних и тех же фраз, ситуаций. Максим посторонний в этом фильме. В прозе жизни, хотя и поэтической прозе. Может быть, поэтому его и полюбили обе героини? Как некое неподвластное обыденности существо.

Сейчас вдруг подумалось: он ведь и в «Арапе Петра Великого» посторонний, и в «Плохом хорошем человеке», и в «Единственной». Да и в «Служили два товарища».

Вот прямо сейчас не выдержала, нашла «Короткие встречи» в сети и пересмотрела две сцены. Первая — в кафе, на веранде, когда к героиням Киры Муратовой (Валентина Ивановна) и Нины Руслановой (Надя) подсаживается старик, он в шляпе с опущенными полями, совсем не актер (так кажется), ни одной актерской интонации, во всяком случае; живой человек из живой жизни. Говорит он примерно вот что:

— Вас как зовут? Надя? Эх, Надя-Надюша, у меня тоже дочка была, ее звали Надей, ее немцы убили… У нее ноги не было… Это что вы, мороженое кушаете?

— Нет, пирожное.

— Эх, я его не люблю.

Тоже ведь черно-белое кино, а сколько оттенков. Мне чудится, что я дышу тем же воздухом, что и они.

А вторая сцена — финальная. Когда Надя-Надюша накрывает стол на двоих, стол, за которым ей нет места. И стула там только два, с торцов стола, так что мужчина и женщина будут сидеть друг против друга и в некотором отдалении друг от друга. Знаете, на что похож этот стол на двоих, благодаря ракурсу — точке зрения камеры? На кровать, где стулья — ее спинки, а скатерть — покрывало.

Надя расставляет приборы, а посередине стола ставит блюдо с апельсинами. Вот и все, готово.

Она вытаскивает небольшой свой чемодан, а из него — сапоги, переобувается. У самых дверей оборачивается, смотрит вновь на накрытый стол, возвращается, берет один апельсин. Так что и она поучаствовала в этой трапезе, никто из героев, правда, этого не поймет. Да и зачем им это понимать? Был любовный треугольник и нет его. И музыка за кадром этой сцены такая, прощальная. Композитор Олег Каравайчук. И понимаешь, благодаря музыке тоже, что это прощание есть освобождение.

Боже, как это прекрасно.

В «Арапе Петра Великого» Александра Митты тоже выдающийся композитор работал — Альфред Шнитке. Фильм похож на сказку, в нем арап Петра, господин Ганнибал, этакое чудище заморское, красавицы только нет, чтобы его поцеловать и расколдовать. Грустное чудище. Фильм до этой его грусти не дотягивает.

Но бог с ними, с фильмами, не буду же я все их пересказывать, любой желающий может пересмотреть и оценить.

 

Пришла и ко мне свобода в конце концов. Наверное, почти сразу по окончании МИИТа или даже чуть раньше. Время переменилось, я повзрослела. И вот я уже смотрю на свою страсть со стороны, как на чужую.

Я отработала три положенных года по специальности (программист), поступила во ВГИК на сценарный, окончила, устроилась в Музей кино, который сначала располагался на Красной Пресне, потом ютился на «Мосфильме», а сейчас занимает красивое белое здание на ВДНХ, прямо за прудами.

Кстати, на «Мосфильме» тоже есть музей, их собственный, а в нем, кроме всякого прочего, стоит машина «Фердинанд» (как подсказывает мне интернет, автобус марки ЗИС-8) — тоже герой «Места встречи…», практически живое существо, на нем ездила группа Жеглова. Ну, а мне довелось по знакомству забраться в кабину «Фердинанда». Очень она меня удивила своей малостью, теснотой, неуютом.

После работы я шагаю от музея к Арке главного входа ВДНХ, шагаю по окружной дороге, по левой ветке, чтобы не в толпе, из динамиков раздаются песни, очень часто из прежних, советских времен. Иногда поет Высоцкий. Совсем недавно: «Дом хрустальный на горе для нее…» Дом для нее, а песня для меня.

 

P.S. Я ошиблась в названии фильма Митты (правильное название: «Сказ про то, как царь Петр арапа женил»). Ошиблась потому, что Высоцкий играл именно Арапа Петра Великого, а не сказку про женитьбу, которую играли все остальные.