Писатель и издатель

Году в 2010 я стал обладателем девяти из двенадцати томов Полного собрания сочинений Дмитрия Писарева. Помню, по дороге на работу в еженедельник «Литературная Россия» зашел в находившийся рядом с метро «Цветной бульвар» магазин «Академкнига» и увидел черные строгие тома. Цена была невысокая даже по тем временам — в районе 100 — 200 рублей за том. В два или три захода я их купил. Написал статью об этом уникальном, но, кажется, невостребованном издании, 700 экземпляров которого пылятся в специализированных магазинах (а ведь когда-то, в царские времена, книги Писарева шли нарасхват), да и само издание, похоже, издательство завершить не может.

Спустя два-три года работавший в Институте мировой литературы Александр Сергеевич Курилов подарил мне 11 и 12 тома ПСС. Десятый том я нашел в интернет-магазине.

С тех пор я часто листаю эти черные тома. Читаю статьи и письма, юношеские дневники, следственные показания, комментарии, примечания. Блуждаю вот уже больше десяти лет. И постепенно стали складываться сюжеты этих блужданий. Один из таких сюжетов — писатель Писарев и издатель его произведений Павленков.

 

Дочитав стихотворение Писарева «На памятник Николаю I» («…Чтобы пылкие умы / Не напомнили народу / Про забытую свободу»), я, конечно, полез в «Примечания». Интересно узнать, когда и как появилось это единственное дошедшее до нас оригинальное стихотворение критика (в ПСС из стихотворного писаревского еще только переводы из Гейне), было ли оно известно современникам.

Читаю: «30 сентября 1868 г. Вера Писарева (сестра критика — Р. С.), привлеченная к следствию по делу Павленкова…»

Павленков, если не ошибаюсь, Флорентий Федорович.

Когда-то я знал о нем только то, что он выпустил прижизненное собрание сочинений Писарева (последние тома, правда, вышли уже после смерти автора) и что придумал серию «Жизнь замечательных людей», которую в 1930 годы возродили, и теперь она — визитная карточка издательства «Молодая гвардия».

Но потом узнал больше.

В марте 2017 года мне позвонил литератор (автор в том числе книги об Александре Сокурове), сотрудник «Известий» Сергей Уваров и предложил написать колонку к юбилею Валентина Распутина. С тех пор на протяжении ровно пяти лет я писал по одной, а то и по две-четыре колонки в месяц для этой газеты. Последняя вышла 13 марта 2022-го — о Владимире Маканине…

Хорошее было время. Написание колонок дисциплинирует, заставляет быть в тонусе, следить за календарем, происходящим если и не в целом мире, то хотя бы в отечественной литературе. Гонорары в «Известиях» были очень даже солидные. По крайней мере по моим меркам.

А главное — работа над текстами, подобными тем, что я писал для этой газеты, расширяла мой кругозор. Видишь, что близится день рождения того или иного писателя, одну-две книги которого ты когда-то читал, но о котором мало что знаешь. Ну и изучаешь биографию, перечитываешь или читаешь им написанное за те недели, что остаются до сдачи колонки.

Иногда я накатывал довольно большие статьи, а потом с сожалением сокращал их до нужного газете объема.

В том числе написал я об издателе Павленкове к 180-летию со дня его рождения. Пока писал, много что открыл для себя. Сложная и трагическая фигура… (В 2006 году основатель «ЖЗЛ» стал героем книги Владимира Десятерика, вышедшей в этой серии.)

Кратко и схематично о жизни Флорентия Федоровича до истории с изданием сочинений Писарева. Прибегну к той моей колонке.

«Родился в семье небогатых дворян Тамбовской губернии. Семи лет от роду осиротел и вскоре был отдан теткой в Александровский кадетский корпус в Царском Селе. Через четыре года его в числе лучших учеников перевели в Санкт-Петербургский корпус на инженерное отделение.

В 1861 году Павленков окончил Михайловскую артиллерийскую академию и был направлен в Киевский арсенал. Но служба там, где хранилось войсковое имущество и боеприпасы, не задалась. Молодой офицер столкнулся с откровенным воровством всего подряд, даже дров, и стал писать рапорты. Вскоре его перевели в Брянский арсенал, где никакой должности не дали — это напоминало ссылку.

По рапортам Павленкова учреждают следствие, по итогам которого он сам чуть было не стал обвиняемым. Даже посидел несколько недель на гауптвахте. А после освобождения попросил зачислить его преподавателем педагогических курсов при одной из военных гимназий Петербурга.

В просьбе было отказано, армии он был не нужен, хотя в отставку вышел только через два года. Поручик Павленков двадцати пяти лет, проведший всю сознательную жизнь в „закрытых учебных заведениях”, остался ни с чем.

Нет, кое-какой багаж имелся. У него было несколько опубликованных статей по военному делу и фотографии, переводы; во время вынужденного бездействия на службе Павленков изучил, как сейчас бы сказали, издательский бизнес. И в 1866 году организовал свое издательство. Первые же книги принесли успех и деньги.

Бестселлерами оказались не „Блюхер и не милорд глупый”, а переведенные с французского „Собрание формул для фотографии Е. Бертрана” и выпуски „Полного курса физики” Адольфа Гано, которые стали настоящим шедевром полиграфического искусства — отличный шрифт, более 700 иллюстраций. Четыре тысячи экземпляров были распроданы менее чем за год. Отличный результат по тем (да и нынешним) временам. Павленков переиздаст „Полный курс физики” девять раз.

Следующим бестселлером, а также подвигом Флорентия Федоровича стал многотомник произведений Дмитрия Писарева.

Литературные критики и публицисты и сегодня не могут похвастаться обилием своих книг. Удел, предел мечтания многих — публикации в периодике. В середине позапрошлого века сборник статей считался чем-то из ряда вон выходящим. Достаточно напомнить, что при жизни Белинского, не считая „Грамматики”, не было издано ни одной его книги. А ведь журналы со статьями рвали из рук, перекупали в провинции за бешеные деньги…

Здесь же речь велась не об одной книге, а о собрании сочинений совсем молодого, да вдобавок сидящего уже третий год в Петропавловской крепости человека. Но необыкновенно популярного, настоящего властителя дум и сотрясателя устоев.

Писарев принял это предложение на ура. Очень быстро подготовил содержание восьми томов».

Дальше мне самому нужны подробности. Я выискивал их и в 2019 году, когда писал колонку, многие казались мне незначительными, неактуальными, но теперь, в 2025, приобрели совсем другой вес, стали значительными и важными.

Просматриваю тома Полного собрания сочинений, снимаю со стеллажа книги тех, кто писал о Писареве, то и дело обращаюсь к залежам интернета…

Да, двадцатипятилетний литератор и заключенный Петропавловской крепости с радостью согласился на издание своих сочинений. Правда, эта «радость» дошла до нас косвенно. Напрямую писатель и издатель общаться не могли, лишь через посредников — сестру и мать Писарева, которой давали свидания с сыном.

В недатированном письме матери (скорее всего, оно было написано после выхода первого тома, в апреле 1866-го) он буквально исходит лишь слегка прикрытой иронией гордостью за себя:

«Ну вот, мама, ты все не верила, что твой непокорный сын может сделать кое-что и хорошего, такого, по крайней мере, что бы люди очень ценили и чем бы они очень дорожили. Ан вышло, что ты ошибалась, да еще как! Где это видано, чтобы издавалось полное (заметь, maman, полное, а не „избранные” и пр.) собрание сочинений живого, а не мертвого русского критика и публициста, которому всего 26 лет и которого г-н Антонович считает неумным, Катков — вредным, Николай Соловьев — антихристом и пр. Признаюсь, мне это приятно, что меня издают, да еще деньги за это платят, которые нам теперь совсем не лишние. Заживем, мамаша, заживем, да еще как. Предчувствую, что еще несколько лет работы, и я так высоко заберусь на литературный Парнас, что ты и Верочка, и Катя станете звать меня не Митей уже, а Дмитрием Ивановичем, а я благосклонно разрешу всем вам сохранять прежнее мое наименование. Итак — успех. Повторяю, я рад, и вот еще почему. Вообще, я человек очень самоуверенный и себе цену знаю, но, несмотря на всю мою самоуверенность, я все же чувствую потребность проверить свои заслуги оценкой других. Слава — это признание в тебе обществом силы, дарования, полезности. И потому я рад вдвойне».

Поначалу Писарев наверняка был сдержаннее. До павленковского предложения он сам искал издателя и почти нашел. Вот из показаний Павленкова в Следственной комиссии 16 сентября 1868 года:

«В конце 65 года… случился в редакции „Русского слова” раскол между редактором и сотрудниками, и Писарев остался без средств. Желая обеспечить себя и свое семейство на 1½ года, которые ему оставалось отсидеть в крепости, Писарев решился предложить кому-нибудь издать его сочинения. Сначала было предложено Вольфу. С Вольфом семейство его не сошлось в цене».

Вольф предложил по 250 рублей за том и, как бы мы сейчас сказали, исключительное и бессрочное право на издание и переиздания, Павленков же — 2500 рублей за однократное издание собрания в восьми томах. Лично виделись издатель и писатель буквально несколько раз. Их переписка тоже предельно скромна. Одно из писем Павленкова, очень эмоциональное, Дмитрию Ивановичу, видимо, не передали. Но об этом позже.

 

В годы моего советского подростковья я постоянно слышал об ужасах царской тюрьмы. И тут же рассказывалось, что Чернышевский написал «Что делать?» в заточении, передал рукопись Некрасову и тот ее напечатал в журнале. Что Ленин не очень революционное писал в тюрьмах открыто, а очень революционное — молоком, которое, при нагреве бумаги над свечой, становилось рыжими чернилами. Много было таких фактов. Куда больше, чем писательство в тюрьмах и колониях советского времени. Яркий пример из последних тридцати лет, пожалуй, один — Лимонов, которому выделяли для литературных занятий отдельную камеру, а рукописи свободно (или почти свободно) уходили издателям.

Пишущего в советских колониях олицетворяет Синявский со своим «Голосом из хора» — страницы будущей книги он посылал жене в виде писем. Наверняка те, кто занимался перлюстрацией, воспринимали содержание как бред. И пропускали.

А Писарев работал практически на законных основаниях, через тюремную администрацию (вернее, там были задействованы очень высокопоставленные лица, включая Петербургского военного генерал-губернатора) передавал статьи для публикации. Что-то зарубали, но в основном разрешали печатать.

Писарев, по-моему, явление уникальное. Из девяти лет, отпущенных ему свыше на писательскую деятельность, четыре с лишним он провел в заключении — два с половиной года под следствием и два года отбывая срок (освобожден на несколько месяцев раньше). Из них год после ареста — с 3 июля 1862 по 19 июня 1863-го писать статьи ему было запрещено. Зато вскоре после разрешения они полились как из рога изобилия.

3 ноября 1863 года завершены статьи «Очерки из истории труда» и «Мысли о русских романах», 1 февраля 1864-го завершена статья «Исторические эскизы», 15 февраля — «Цветы невинного юмора», 29 февраля — «Мотивы русской драмы» и так далее. И многие очень быстро публиковались.

Если в 1990 — 2000 годах подобных литераторов в наших местах заключения представить можно (вспомню опять же Эдуарда Лимонова), то в отношении 2010-х и позже мое воображение бессильно.

Но вернемся к Павленкову, издателю.

17 декабря 1865 года он пишет Писареву в Петропавловскую крепость:

«Милостивый государь

Дмитрий Иванович!

Я бы желал приобрести право на издание полного собрания Ваших сочинений. Что касается до расплаты с Вами, то я могу в начале января вручить Вам 600 рублей. Остальные надеюсь вносить через небольшие промежутки времени таким образом, чтобы вся сумма была погашена не позднее конца апреля или (самый последний срок) середины мая. Дело в том, что я издал „Полный курс физики” Гано, который кончается не ранее начала марта; следовательно, только в это время я буду располагать такими средствами, которые могут мне позволить приняться за такое крупное дело, как издание Ваших сочинений. В пробном выпуске я бы желал поместить „Базарова”, „Нерешенные вопросы”, „Новый тип”, „Разрушение эстетики”. Впрочем, я всегда буду согласен на Ваш выбор.

За издание всех Ваших сочинений я могу предложить Вам 2500 рублей. Начнется оно не ранее февраля. Более или менее скорое его окончание будет зависеть от материальных средств, но, во всяком случае, не думаю, чтобы оно заняло более года.

Каждый выпуск будет стоить по 1 рублю. Подписчики же платят за все издание вместо 8 р. — 6 р.

Примите уверение в моем к Вам полном уважении и искренней преданности.

Ф. Павленков».

Судя по оставшимся документам, свидетельствам Павленков не был фанатом всего, что писал Писарев, не разделял все его взгляды и суждения (радикалом Флорентий Федорович станет позже, хотя в революционеры не уйдет). Но как издатель он видел, с какой жадностью читают в журнале «Русское слово» писаревские статьи и молодежь, и люди зрелые. Он был уверен, что статьи, собранные в книги, будут раскупать, и его расчет оправдался.

Правда, его уверенность меня поражает. Автор находится в заключении, он сознался в написании статьи, где есть такие слова:

«Посмотрите, русские люди, что делается вокруг нас, и подумайте, можем ли мы дольше терпеть насилие, прикрывающееся устарелою фирмою божественного права. Посмотрите, где наша литература, где народное образование, где все добрые начинания общества и молодежи. Придравшись к двум-трем случайным пожарам, правительство все проглотило; оно будет глотать все: деньги, идеи, людей, будет глотать до тех пор, пока масса проглоченного не разорвет это безобразное чудовище. Воскресные школы закрыты, народные читальни закрыты, два журнала закрыты, тюрьмы набиты честными юношами, любящими народ и идею. Петербург поставлен на военное положение, правительство намерено действовать с нами как с непримиримыми врагами. Оно не ошибается. Примирения нет. На стороне правительства стоят только негодяи, подкупленные теми деньгами, которые обманом и насилием выжимаются из бедного народа. На стороне народа стоит все, что молодо и свежо, все, что способно мыслить и действовать», — а издатель берется за «полное собрание сочинений».

Но уверенность издателя оказалась оправданной — даже безымянная прокламация (в ПСС — «Глупая книжонка Шедо-Феротти…»), из которой я только что процитировал абзац, хоть и в изрезанном цензурой виде, вошла в 1907 году в дополнительный выпуск собрания сочинений Писарева. Пусть и через несколько лет после смерти самого Павленкова.

Я вот в той своей статейке о Павленкове с легкостью написал: «Собрание сочинений Писарева при жизни Павленкова переиздавалось восемь раз. И разлеталось с быстротой, которой мог позавидовать даже самый популярный беллетрист».

Можно решить, что это были механические переиздания. Я, признаюсь, сам так думал, пока не стал натыкаться в комментариях статей на такие истории… Итак, статья с более чем пресным — и, наверное, умышленно пресным — названием «Очерки из истории труда». Писарев написал ее в Петропавловской крепости, она прошла инстанции и была напечатана в двух номерах журнала «Русское слово» в 1863 году. Через три года Павленков включил ее в седьмой том собрания сочинений. Цензор Дмитрий Петрович Скуратов, личность сама по себе интересная (кроме всего прочего — владелец бумагопрядильной фабрики), статью пропустил, заметив, что «в ней нельзя не заметить социалистических тенденций. Автор постоянно проводит ту мысль, что в основании человеческого общества, как древнего, так и нового, легло присвоение чужого труда, угнетение или эксплуатация слабых и бедных богатыми и сильными, и что улучшение можно ждать не от улучшения религиозных и нравственных понятий, а от лучшего понятия людьми их собственных выгод».

В 1872 году Павленков решил переиздать собрание сочинений. На этот раз седьмой том был запрещен главным образом из-за «Очерков из истории труда». Все тот же Скуратов на этот раз был жестче в оценках: «…вся история человечества состояла (по мнению автора «Очерков…» — Р. С.) в насильственном захвате собственности и труда рабочих классов их исконными врагами — военным сословием, то есть аристократиею и торговым классом, или буржуазиею…»

Начиная с 1894 года эта статья Писарева давалась со значительными искажениями и «исключениями». Павленкову пришлось изменить даже ее название на «Зарождение культуры». В одном из писем он сетовал: «...теперь от прежних „Очерков” остался лишь один скелет».

Подобное происходило при переизданиях через двадцать — тридцать лет после первого собрания сочинений и с некоторыми другими произведениями Писарева.

 

Да, лично с Дмитрием Ивановичем его издатель был едва знаком. Куда ближе Павленков сошелся с сестрой Писарева Верой. Сначала они вместе работали над подготовкой книг сидевшего писателя; совместная работа переросла в дружбу, а там замаячила и свадьба. Но сюжету «писатель и его издатель-свояк» не суждено было сложиться: Писарев утонул, и Вера Ивановна решила всю себя посвятить маменьке и памяти брата, что не помешало ей позже родить дочку. Павленков же обзавестись семьей больше никогда не пытался…

Как это ни парадоксально, но пока Писарев был в заключении, все шло очень даже неплохо. Писатель писал как заведенный, издатель издавал. Пусть тираж второго тома собрания сочинений арестован, но Павленков готовится его отстоять и довести до читателя. Писарев обещает поддержку и участие в готовящемся процессе. С матерью и сестрами у Дмитрия Ивановича прекрасные отношения, правда, свидания их месяца на три приостановлены после покушения Каракозова на Александра II, но это только усиливает семейную крепость.

Но вот в ноябре 1866 года Писарева освобождают, а в феврале следующего он влюбляется в приехавшую из Италии писательницу (и свою троюродную сестру) Марию Маркович, писавшую под псевдонимом Марко Вовчок. Поистине роковая женщина, о которой стоит написать подробнее, в том числе и в связи с нашими нынешними, если так можно выразиться, отношениями с Украиной. Может быть, и напишу в главе про женщин Дмитрия Ивановича. Назову, например, «Влюбленный Писарев».

В общем, Дмитрий Иванович влюбился в Маркович и… Сообщая о смерти брата в письме родным, Вера Ивановна не удержалась от таких слов: «Наш Митя, наш золотой, хотя и потерянный для нас в последнее время друг…» Для Павленкова Писарев тоже был в последние свои полтора года потерян. И история со вторым томом собрания сочинений это ярко продемонстрировала.

Вернее, Писарев не включился в борьбу за этот том, не стал помогать издателю. Не хотел он вносить исправления в статью «Новый тип» (в собрании сочинений — «Мыслящий пролетариат»), вошедшую в четвертый том, который увидел свет спустя месяц после восьмого, формально — на тот момент — последнего.

Павленков долго откладывал издание четвертого тома во многом из-за этой статьи, посвященной роману находящегося в то время на каторге Чернышевского «Что делать?».

Первая публикация «Нового типа» состоялась в «Русском слове» (1865, № 10). Дмитрий Петрович Скуратов, осуществлявший надзор за этим журналом, писал в своем докладе в Санкт-Петербургский цензурный комитет: «Главная цель критика, равно как и автора романа, состоит в том, чтоб убедить, что идеал общественного устройства, к которому следует стремиться, заключается в отрицании семьи как деспотической и невежественной среды. Семья, по их учению, должна быть заменена коммуной в виде мастерской, где живут вместе мужчины и женщины без всякого ограничения каким бы то ни было нравственным принципом».

Опять же, кстати сказать, удивляют некоторые борцы за традиционные ценности, выступающие одновременно за возвращение в школьную программу «Что делать?». Или они считают, что критика Чернышевского касается негативных сторон жизни только того, позапрошлого, века?

Закончил свой доклад Скуратов предложением подвергнуть «Русское слово» судебному преследованию. К изучению статьи Писарева подключился цензор повыше рангом — автор «Обыкновенной истории» Иван Гончаров.

Коротко говоря (длиннее — в другой статье) за «Новый тип» и другие статьи в октябрьском номере «Русского слова» журналу было вынесено первое из трех предусмотренных тогда предупреждений. После третьего предупреждения издания подлежали закрытию.

Статья «Новый тип» — одна из сильнейших у Писарева. Едкая и при этом восторженная, простая по стилю изложения и одновременная построенная так, что вычленить какой-то явно экстремистский, как бы сейчас сказали, кусок практически невозможно. Недаром Гончаров отметил, что автор «ловко маскирует».

Готовясь к изданию собрания сочинений, Павленков планировал выпустить пробный том, в который предложил включить лучшие на его взгляд писаревские работы — «Базарова», «Нерешенный вопрос» (известная нам под названием «Реалисты»), «Новый тип» и «Разрушение эстетики». Позже от пробного тома отказались; «Новый тип» включили в том четвертый.

Его выпуск Павленков все оттягивал, надеясь, видимо, на ослабление цензурных тисков. Но они не ослабевали. Издатель и писатель договорились внести в текст статьи изменения, сделать более проходной. Павленков раздобыл текст «первого предостережения» «Русскому слову» с обоснованием этого предостережения, и передал Писареву. В сопроводительной записке (конец октября — начало ноября 1867 года) издатель просит:

«Будьте так добры, сделайте изменения поскорее. Типография обещает кончить 4-ю часть в 20 дней; но только в том случае, если оригинал будет доставлен не позже воскресенья, иначе шрифт пойдет на какое-то другое издание».

Ответная записка Писарева не сохранилась, но о ее содержании можно судить по следующей записке издателя от 9 ноября:

«Передавая мне оттиск „Нового типа”, Вы в приводимой к нему записке говорите, что не находите „ни нужным, ни удобным, ни возможным переделывать в статье что бы то ни было”, и затем оканчиваете так: „печатайте, как есть или совсем не печатайте”. Каждое из этих мест в отдельности (не говоря уже об их совокупности) показывает, что Вы смотрите на мои последние к Вам обращения как на просьбу. Но это с Вашей стороны большая ошибка. Не я желал перемен, а Вы когда-то настаивали на них. Инициатива принадлежала Вам. Вы забываете, что самая фальсификация заглавия (вместо «Новый тип» — «Мыслящий пролетариат» — Р. С.) исходила не от меня.

Поэтому оборот, приданный Вами настоящему делу, для меня более чем непонятен».

Изменения все же были сделаны, причем, как пишут авторы примечаний в восьмом томе ПСС, «касались они не острых этических и социально-политических моментов (которые были сохранены), а лишь обстоятельств полемики между „Русским словом” и „Современником”». Кто их внес — Писарев или Павленков — неизвестно. Скорее всего, все же автор, так как он незадолго перед тем сблизился с Некрасовым, редактором закрытого к тому времени «Современника». Не существовало уже и «Русского слова». Некрасов и Писарев планировали издание коллективных сборников…

О «фальсификации заглавия». Статья с названием «Мыслящий пролетариат» у Писарева уже была — о повестях Помяловского. Она была напечатана в «Русском слове» (1865, № 1) без цензурных замечаний. Но при включении ее в третий том собрания сочинений Писарев дал ей другое название — «Роман кисейной девушки», а «Мыслящим пролетариатом» назвал «Новый тип». Так, видимо, пытался запутать цензуру. Бедные писатели…

Прошло больше полмесяца (типография все ждет?), и Писарев наконец сообщает своему издателю:

«Я решительно ничего не мог поправить в тех местах, которые вы отметили красным карандашом. Во-первых, обе фразы: на стр. 28 и на стр. 45, принадлежат не мне, а Чернышевскому. Во-вторых, я не вижу в них ничего нескладного. Мне сегодня некогда было ехать в типографию и потому я доставляю листы в магазин, как это было условлено».

В середине декабря на свой страх и риск Павленков решается печатать четвертый том, о чем сообщает автору: «4-я часть брошюруется для цензурного комитета и через три дня, то есть в понедельник, должна поступить или в сообщество ко 2-й части или же в обращение. <…> Это самая живая часть. Как ни велика вероятность ее заарестования, но я не верю, чтобы публика могла ее лишиться. Нужно хлопотать, нужно сильно хлопотать.  И я буду».

Через несколько дней он вновь пишет Писареву: «Казавшаяся многим невероятность, сделалась вероятною: публика не лишена 4-й части даже на время. Срок прошел, и книжка свободна».

В 1870 — 1872 году Павленков предпримет второе издание сочинений Писарева. На этот раз цензура была начеку — четвертый том запретили целиком. После этого статья «Новый тип» была переиздана лишь в 1907-м.

 

Оставался под арестом второй том. Он был отпечатан в начале июня 1866 года и содержал статьи, уже публиковавшиеся в «Русском слове» — «Русский Дон-Кихот» (1862), «Бедная русская мысль» (Главы I — III) (1862), «Кукольная трагедия с букетом гражданской скорби» (1864) и «Реалисты» (1864). Все четыре статьи в свое время относительно благополучно прошли цензуру.

Но 1866-й, это не 1862 и даже не 1864-й. Во-первых, весной 1865 года были приняты «Временные правила о цезуре и печати», согласно которым предварительная цензура сменялась карательной. То есть (огрубляя, так как было много исключений), если раньше цензор читал подготовленную к изданию книгу или номер журнала — вычеркивал крамолу или вовсе запрещал к выходу в свет, то теперь читал уже изданное и запрещал целиком или выносил предупреждения. Точнее, не один цензор — а несколько институций, в том числе и Сенат, решали судьбу книги или журнала. Во-вторых, после покушения Каракозова на императора запрещаться стало всё и вся. Вернее, были попытки все и вся запрещать. Иногда они оканчивались неудачей «правительства». Ну или неполной удачей, как в случае со вторым томом сочинений Писарева.

Павленков отпечатал 3000 экземпляров (в биографии издателя за авторством Владимира Десятерика указано 2490) и отправил десять из них в Петербургский цензурный комитет. На книгу сразу наложили арест и позже 2990 (если верить ПСС) экземпляров были уничтожены.

Осенью того же года был арестован тираж шестого тома, в который вошли статьи по естествознанию. Началось с того, что цензор Адольф Адольфович де Роберти 19 сентября 1866 года в своем докладе цензурному комитету твердо заявил, это «настоящее сочинение Писарева («Процесс жизни» — Р.С.) не может быть дозволено к обращению в публике». Крайне вредной он посчитал и статью «Физиологические эскизы Молешотта».  В вину автору он ставил в том числе и «богохуление».

Павленков заявил, что печатает книги без согласования с Писаревым, «таким образом, вся ответственность за содержание этой книжки (в данном случае имеется в виду второй том, но относилось ко всему собранию сочинений — Р. С.) падает (в силу Высочайшего указа от 6 апреля 1865 года) на меня как на издателя».

История с шестым томом чудесным образом разрешилась — в тогдашнем, царском, Министерстве юстиции в статьях Писарева не увидели «ни богохуления, ни порицания христианской Веры или церкви православной» и «хотя материалистическое, в некотором отношении, направление разбираемых статей и не может быть отрицаемо, но одно это обстоятельство, коль скоро в статьях тех не заключается ничего явно противного нравственности и благопристойности, или клонящегося к развращению нравов». Шестой том поступил в продажу. Впрочем, от судебного преследования Павленкова и, возможно, его товарища Куколь-Яснопольского этот факт не избавил — издание второго тома могло поставить крест на их деятельности, да и вовсе лишить свободы. А Флорентий Федорович кипел желанием расширять дело — как раз купил книжный магазин на Невском проспекте…

Суд над Павленковым (Куколь-Яснопольского не привлекли) готовился долго — почти два года — и основательно. Издатель к нему готовился тоже. В первую очередь он просил Писарева о помощи:

«Я уезжаю в Москву. Пока же, до приезда оттуда, отдаю Вам обвинительный акт: он мне пока не нужен — я его прочел, а в Москве придется более ездить, чем сидеть. Да, наконец, я оттуда вернусь очень скоро. Просмотрите, пожалуйста, в это время акт со вниманием, подобающим делу, и изложите (лучше на бумаге) те основания, доводы и факты, которые, с Вашей точки зрения, было бы полезно привести в опровержение Тизенгаузена (прокурора — Р. С.). Желательно, чтобы Вы особенно налегли на его „Русского Дон-Кихота”. Исполнением моей настоящей к Вам просьбы Вы крайне меня обяжете. Обратиться к Вам в настоящем случае я считаю своим долгом, своей обязанностью: до тех пор, пока Вы не считаете себя совершенно чуждым этому делу, я не имею права говорить только от себя, я должен чувствовать, что я так же говорю и отвечаю. Для того же, чтобы чувствовать, надо осязать. Голое полномочие есть не более как иллюзия. Разве можно уполномочить другого на что-нибудь близкое для себя, не сообщивши своему доверенному ровно ничего, кроме своей удостоверительной подписи и казенной печати нотариуса? Поэтому мне кажется, что Вы сами желаете снабдить меня некоторыми инструкциями, но только удерживаетесь от этого в силу каких-нибудь ложных недоразумений. Верьте же, что после сказанного мною на предыдущей странице я иначе не могу относиться к Вашим указаниям и советам, как к элементу, выводящему меня из уединенности и придающему мне, следовательно, большую уверенность в законности моих доводов».

Писарев оказался «совершенно чуждым этому делу» — в ответном письме читаем:

«Я не могу исполнить Вашу просьбу, не могу дать Вам никаких соображений и доводов для борьбы с прокурором. Читая обвинительный акт, я убедился в том, что в нем нет клеветы и что цензурный комитет и прокурор действительно увидели в моих статьях только то, что я хотел в них выразить. Признаваться в этом публично, конечно, нет надобности; но читать и перечитывать свои старые статьи с тем, чтобы как-нибудь поискуснее извратить их основную мысль, — это труд настолько утомительный и неблагоразумный, что я не решаюсь за него взяться. Я не адвокат, мой ум совершенно не приноровлен к той работе, которая тут требуется, и поэтому я совершенно уверен, что, убив на чтение и перечитывание двух старых статей несколько дней, оторвавшись на это время от тех работ, которые теперь имеют для меня живой интерес, я не принесу Вам никакой существенной пользы, то есть не дам Вам в руки ни одного нового и убедительного аргумента. Поэтому я отказываюсь тратить время на бесплодные письменные упражнения.

Я уверен, во-первых, в том, что Вы достаточно ясно понимаете смысл тех статей, которые Вам придется защищать, во-вторых, в том, что Вы не сделаете никаких неуместных уступок. Я уверен, что судьба этих двух статей интересует Вас гораздо сильнее, чем меня. Поэтому я полагаю, что всего лучше будет предоставить Вам в деле защиты самое безграничное полномочие. Защищайте, как хотите, а я заранее все одобряю».

Люди, оставившие воспоминания о Павленкове, пишут о нем как о человеке в основном мягком и добродушном, хотя и не лишенном сарказма. Но ответ Писарева его, судя по всему, возмутил.

«Мне переслали Ваше письмо в Москву. Признаться, оно меня крайне удивило. Читая его, можно подумать, что к Вам обратились по делу, совершенно для Вас новому. О результате Вашего ответа я ничего не говорю. Прочитавши его, я даже пришел к тому мнению, что Вы сделали лучшее из того, что могли. При том нравственном состоянии, в котором Вы теперь находитесь и которое сказывается в каждой строке Вашего письма, Ваша помощь, пожалуй, скорее могла бы принести вред, чем какую-либо пользу. Но вспомните, Дмитрий Иванович, как Вы относились к предстоящему процессу в крепостной, долопатинский период (имеется в виду дом Лопатина на Невском проспекте, где жили Писарев и Маркович — Р. С.). Вы буквально настаивали тогда на общем обсуждении плана и ведения судебной защиты. Это-то и побудило меня отнестись к Вам письмом по получении обвинительного акта. Я бы никогда не сделал этого при теперешних обстоятельствах, если бы не сознавал, что на мне лежит в некотором роде нравственная обязанность исполнить Ваше настойчивое и в высшей степени законное желание. Теперь я вижу, что причинил Вам одно лишь беспокойство. Но мне казалось, что если бы я поступил иначе, то это было бы с моей стороны не совсем хорошо. С другой стороны, согласитесь, что я не могу никаким образом знать, что Вы переменили мнение о своем уме. Кажется, Вы иначе относились к нему, читая, по выходе из крепости, обвинительную бумагу цензурного комитета. Куда же девалась Ваша излюбленная теория иезуитизма? Но я забываю, что то был долопатинский период. Готовый к услугам Ф. Павленков».

Это то самое письмо, которое Писарев не получил. Издатель отправил его сестре Дмитрия Ивановича Вере с запиской:

«От Писарева я такого пассажа не ожидал. Посылаю ему ответ. Я нарочно посылаю его через Вас. Писавши его, я торопился. Может быть, чего-нибудь недосказано. Я Вам предоставляю право остановить его, если найдете почему-либо нужным. Об одном пункте я умолчал намеренно, а именно о том, что Писарев забывает, каким образом я сделался ответчиком по его делу. Но напоминать об этом я счел недостойным. Я считаю и всегда считал это дело настолько же своим, насколько и его. Он сам должен понять свою неловкость. Не знаю, однако, поймет ли? Теперь он что-то не очень стал понятлив. Новая крепость, дом Лопатина, кроме слога, ничего в нем не оставила…»

Большинство тех, кто был в курсе этой истории в то время, многие исследователи жизни и творчества Писарева, биограф Павленкова Владимир Десятерик однозначно обвиняют в таком отношении Дмитрия Ивановича к проблемам издателя и в равнодушии к судьбе второго тома собрания своих сочинений. Дескать, сошелся с женщиной, плюнув на мать и сестер, на Павленкова, на дела, на принципы.

Но стоит представить себе состояние двадцатишестилетнего человека, вышедшего на свободу после четырех с половиной лет заключения. Конечно, случается одновременно и эйфория, и депрессия, происходит переоценка ценностей, скачок развития. Через полгода после освобождения Писарев разрывает отношения с редактором «Русского слова» и позже «Дела» Благосветовым, с которым сотрудничал с 1860 года, знакомится с Тургеневым, сближается со Слепцовым и Некрасовым и вскоре становится сотрудником некрасовских «Отечественных записок»…

Исследователи пишут, что после освобождения у Писарева наступает творческий спад. Отчасти он сам виноват в таком суждении. «…Я все это время, уже около полугода, чувствую себя неспособным работать так, как работалось прежде, в запертой клетке. Вся моя нервная система потрясена переходом к свободе, и я до сих пор не могу оправиться от этого потрясения», — пишет он Тургеневу 18 мая 1867 года; «…Неуменье думать, читать и писать продолжается. Вернется ли?» — пишет матери в августе…

В статьях 1867 — 1868 годов нет того юношеского задора, огня полемичности, что были раньше. Но очевидна бóльшая глубина, сосредоточенность, зрелость. Взять хотя бы статью «Старое барство», поводом для которой стали первые книги «Войны и мира». Как беспощадно бил критик по русскому дворянству, вообще по тогдашнему, именно тогдашнему, а не времен Александра I, укладу. Но бил так, что подкопаться карательным органам было практически невозможно. То же касается и других статей последних полутора лет его жизни. Большинство вообще не о России, не о русской литературе. Но в подтексте — Россия, ее народ, ее литература.

Я лично, как мне кажется, понимаю и принимаю позицию Писарева по отношению к Павленкову и готовящемуся процессу. Он свое дело сделал — он написал и не хочет оправдываться, доказывать, что его не так поняли. Поняли именно так, как он того хотел.

Не сразу, позже, поостыв, Флорентий Федорович, судя по всему, принял эту позицию. Во всяком случае его отношение к Писареву, после недель разочарования, вновь стало благоговейным. Да и он сам позже всё реже будет идти на компромиссы.

 

В середине апреля 1868 года Павленову вручили обвинительный акт, составленный прокурором Санкт-Петербургской судебной палаты Николаем Оттовичем Тизенгаузеном, который заканчивался так:

«<Цензурный> комитет пришел к заключению: 1) что статья «Русский Дон-Кихот», под формою литературной критики заключая в себе осмеяние нравственно-религиозных верований и отрицание необходимости религиозных основ в просвещении и нравственности, составляет закононарушение, предусмотренное в ст. 1001 улож. о наказ., издан. 1866 года и 2) что статья „Бедная русская мысль”, заключая в себе иносказательное порицание существующей у нас формы правления, делая вообще враждебное сопоставление монархической власти с народом, и стараясь представить первую началом бесполезным и даже вредным в народной жизни, составляет, как по прямому своему смыслу, так и по вытекающим из нее категорическим заключениям, закононарушение, предвиденное в ст. 1036 того же уложения.

На основании вышеизложенных обстоятельств, 545 ст. уст. угол. судопр. и 3 ст. Высочайше утвержденного 12 Декабря 1866 года мнения Государственного Совета, отставной поручик Флорентий Федоров Павленков, по упомянутым обвинениям, предается суду С.-Петербургской Судебной Палаты».

Что грозило издателю в том случае, если бы суд признал его виновным. Читаю в «Уложении…»: наказание по статье 1001 — денежное взыскание до пятисот рублей или арест от семи дней до трех месяцев, по статье 1036 — заключение в смирительный дом от двух месяцев до двух лет, или же в тюрьму от двух месяцев до одного года и четырех месяцев, или арест от четырех дней до трех месяцев, или денежное взыскание не свыше пятисот рублей.

Выиграть процесс у Павленкова шансов было мало. Да, обе статьи были в свое время опубликованы, но, во-первых, в том числе и за них «Русское слово» получило предостережения, после которых его выпуск был приостановлен на восемь месяцев. Да и вообще «Высочайшим повелением, объявленным 28-го мая 1866 года министру внутренних дел г-м председателем комитета министров, прекращено вовсе издание журнала „Русское Слово”, в котором г. Писарев был главным и самым плодовитым сотрудником, за доказанное издавна вредное направление».

Стенограмму процесса, решение суда можно легко найти в пока еще доступном большинству из нас интернете. О процессе подробно рассказано также в книге Владимира Десятерика «Павленков», поэтому скажу о нем кратко.

Я иногда бываю на нынешних судебных заседаниях и могу сравнивать. В 1866 году, на заре судебной реформы Александра II, они проходили действительно состязательной атмосфере. Пространные речи не только обвинителя, защитника, но и подсудимого, судьи, которые заинтересованы не только в формальном соблюдении законов, но и в том, чтобы восторжествовала справедливость…

Тот прием, какой применил издатель Павленков для достижения победы, теперь наверняка бы определили как усугубление вины. Но в то время он был воспринят как весомый аргумент в пользу подсудимого.

Итак, в апреле 1868 года Павленков уехал в Москву, где выпустил тиражом 215 экземпляров книжку «Две статьи», включившие «Бедную русскую мысль», переименованную в «Оправдание Петра Великого с точки зрения исторической необходимости», и «Русского Дон-Кихота» названную «Взгляд на славянское любомудрие, направленное против западничества Петра, как психологический объект». Автор был скрыт под криптонимом «Н. Р.», одного из псевдонимов Писарева «Николай Рагодин».

Цензура книжку пропустила, и 15 июня (в других источниках — 5 июня) 1868 года Павленков представил ее суду в самом конце своей долгой речи.

«Таким образом, — прибавил наверняка не без иронии, — палата может видеть, как последовательно наше цензурное ведомство. Одну и ту же книгу, на основании одного и того же указа, оно считает возможным и справедливым беспрепятственно допускать к обращению и преследовать с предварительной конфискацией, то есть мирить две такие крайние противоположности, как полнейшая безвредность и выходящая из ряда преступность. Вы видите также, господа судьи, в какое странное положение вы поставили бы свое решение, если бы обвинили меня согласно мнению прокурора».

Если верить стенограмме, на этом заседание закончилось. Тизенгаузен, судя по ремарке — «Прокурор против защитительной речи Павленкова не возражал» — от произошедшего потерял дар речи.

Приговор Судебной палаты был длинный, обстоятельный, немного, по-моему, путаный, но заканчивался однозначно:

«Отставного поручика Флорентия Федорова Павленкова, 28 лет, на основании 1 п. 771 ст. Уст. угол. суд., признать оправданным, а арест, наложенный с.-петербургским цензурным комитетом на напечатанную Павленковым 2-ю часть сочинений Д. И. Писарева снять».

Издатель сообщил писателю о благополучном исходе дела, но реакцию Писарева в ПСС мне обнаружить не удалось. Последнее его письмо Павленкову («Я на днях уезжаю из Петербурга на все лето. Поэтому я прошу Вас, по мере наступления сроков, доставлять мои деньги Николаю Алексеевичу Некрасову…») датируется 5 июня, а вообще последнее письмо — матери — примерно 20 июня 1868-го.

4 июля Писарев утонул в Рижском заливе.

Спустя несколько дней после вынесения приговора, на заседании Главного управления по делам печати государственный деятель Виктор Яковлевич Фукс негодовал: «Самый факт перепечатки заключает в себе и глумление над администрациею, и противодействие власти». Наверное, справедливо.  С другой стороны, ни та, ни другая статья Писарева не были включены в реестр запрещенных книг.

Министр внутренних дел Александр Егорович Тимашев сердился на прокурора, который не препятствовал тому, что Павленков, «злоупотребляя правом судебной защиты, далеко вышел за пределы оной, превратив судебное заседание в резкую литературную рекламу по поводу Писарева — писателя, замешанного и осужденного по политическим делам».

Проигравшая сторона, как водится, подала апелляционный протест в уголовный кассационный департамент сената. Спустя десять месяцев, 14 марта 1869 года, Сенат вынес приговор: «1) подсудимого отставного поручика Флорентия Федорова Павленкова от наказания по настоящему делу освободить, а перепечатанную им статью Писарева „Бедная русская мысль” уничтожить; 2) приговор Судебной палаты, в чем он не согласен с вышеизложенными соображениями, отменить, о чем и послать указ  С.-Петербургской судебной палате с возвращением подлинного дела».

Павленков в это время больше полугода находился в Петропавловской крепости.

 

Писатель умер, издатель находился в крепости, потом в ссылке в Вятке, а собрание сочинений Писарева продолжалось. Второй том поступил в продажу в сентябре 1869 года. Да, статьи «Бедная русская мысль» в нем не было, зато появилось приложение: «Литературный процесс по 2-й части „Сочинений Д. И. Писарева”» в котором содержание изъятой статьи передавалось подробнейшим образом, с цитатами. Сама же статья вошла в собрание сочинений лишь в 1907 году.

Еще при жизни Писарева было решено выпустить девятый и десятый тома. Девятый вышел в конце 1868-го, в нем впервые был опубликован очерк «Пчелы», написанный (недописанный?) накануне ареста в 1862 году. Формально это переложение работы Карла Фохта «Государство пчел», но очень свободное переложение. Впрочем, и у Фохта, и у Писарева очевидны аллюзии — в пчелином улье мы видим государственное устройство человеческого общества… В том же томе и одна из самых известных статей Писарева — «Борьба за жизнь», толчком для которой стал роман Достоевского «Преступление и наказание».

Девятый том содержал анонс тома десятого. В нем было указано, что будут изданы три ранние писаревские рецензии из журнала «Рассвет», неоконченная статья «Дидро и его время» и статья «Пульхерия Ивановна». По каким-то причинам эти произведения в десятый том не вошли, а «Пульхерия Ивановна» так и вовсе считается утерянной. В десятый том (1869) были включены статьи последних двух лет жизни критика, печатавшиеся ранее в журналах.

До конца жизни, в ссылках и тюрьмах, на продолжительное время лишенный права заниматься издательской деятельностью, Павленков будет переиздавать и дополнять собрание сочинений Писарева. После его смерти в 1900 году его дело продолжат помощники и соратники Валентин Иванович Яковенко (которого тоже не раз арестовывали и ссылали), Черкасов, Розенталь.

В начале 1870-х общественно-политическая обстановка в стране ужесточилась. Например, закон от 7 июня 1872 года давал право министру внутренних дел запрещать выход любой книги без судебного разбирательства. Несмотря на это Павленков решил переиздавать сочинения Писарева. Свет увидели только пять томов из десяти — тома второй, четвертый, седьмой, девятый и десятый были или не напечатаны, или почти полностью уничтожены.

Из библиотечных каталогов изымались названия писаревских произведений, преследовалось распространение его портретов, упоминание самого его имени. (В советское время Писарева, естественно, разрешали, но появились другие писатели, которых «изымали» и за упоминание о которых «преследовали».)

Вернувшись из ссылки в 1881 году, Павленков стал добиваться разрешения на новое издание сочинений Писарева. Лишь через десять лет оно было получено.

Это издание было названо «Полное собрание в шести томах». Оно не стало полным, но полнее десятитомника 1860-х. Тираж Павленков отпечатал громадный и по нынешним временам — 15 000 экземпляров. И всё было распродано за несколько месяцев. В 1897 году полное собрание было переиздано, а потом до Октябрьской революции переиздавалось еще трижды. Причем в 1907 году появился дополнительный том, в который вошли «Бедная русская мысль», «Мыслящий пролетариат», «Наши усыпители», «Статья о Шедо-Феротти» (с цензурными изъятиями), стенограмма Литературного процесса и воспоминания В. Д. Черкасова.

 

Да, а за что же издатель оказался в Петропавловской крепости, а потом в ссылке, в тюрьме и снова, после небольшого перерыва, в тюрьме и ссылке?

У Короленко в «Истории моего современника» есть такой эпизод:

«…к нам (в тюремную камеру — Р. С.) внесли еще одну кровать, уже седьмую, и Ипполит Павлович (тюремщик — Р. С.) заявил, что на этот раз прибыл „майор” Павленков. Вид у Лаптева был особенно торжественный.

В тот же день, после вечерней поверки, дверь нашей камеры открылась, и в нее вошел Ипполит Павлович. Он пришел познакомиться с майором. Войдя, он прямо подошел к его койке и, попросив позволения, присел на ближайшую кровать.

Я очень жалею, что не могу воспроизвести эту картину. Друг против друга сидели два человека, представлявшие прямую противоположность. Лаптев, огромный, неуклюжий, с топорным лицом простодушного гиганта, в мундире, застегнутом на все пуговицы, как будто он явился к начальству. И против него — маленький человечек в арестантском халате, с мелкими чертами лица и вздернутым носиком. Его живые темные глаза сверкали лукавой усмешкой...

Некоторое время оба молчали и глядели друг на друга. Лаптев начал первый.

— Как же это, господин майор?..

— То есть?..

— То есть... За что же?..

Павленков пожал плечами и усмехнулся.

— Не знаю, — сказал он кратко.

— Ну... может быть все-таки... хоть догадываетесь?..

— И не догадываюсь, — решительно сказал Павленков…»

Дело происходит в Вышневолоцкой пересыльной тюрьме в 1880 году. Но наверняка так мог ответить Павленков и после ареста в 1868-м. В России в прошлые времена была еще одна печальная традиция: если карательные органы обращали на кого-либо внимание, то этот кто-то, если не зарывался в ил и не замирал, рано или поздно лишался свободы. А Павленков на себя внимание не только обратил, но смертельно разозлил карательные органы поведением на Литературном процессе. И органы только ждали повода его схватить.

В той статье для «Известий» я написал, следуя лекалам коротких биографий издателя: арестован «за призыв на похоронах Писарева собирать средства на его памятник и учредить стипендию». На самом деле было не совсем так.

Павленков, по просьбе отца Дмитрия Ивановича, взял на себя организацию похорон, ему удалось выхлопотать место для могилы на Волковом кладбище рядом с могилами Белинского и Добролюбова. Павленкова строго предупредили, чтобы над гробом не звучало речей. На похоронах, по свидетельству агента Третьего отделения, присутствовало около трехсот человек, «гроб был опущен в могилу без священника».

«После того как погребение было завершено и вся могила скрылась под обилием цветов, — читаем в книге Владимира Десятерика, — публика не расходилась. Молчание затягивалось. Все рассчитывали, что должен сказать слово распорядитель похорон Павленков. Однако молчал и он. Не всем была, естественно, известна подлинная причина такого его поведения.

Чтобы разрядить обстановку, Павленков с соседней высокой могилы произнес краткое слово. По свидетельству агента охранки он сказал, что всякие надгробные речи излишни и лучшим почтением памяти покойного служит то, что на могиле собрались люди самых разнообразных убеждений. Именно это свидетельствует о честной и благородной деятельности Писарева. Павленков сказал, что ему известно, что двое литераторов сочинили стихотворения на смерть Писарева, он не сомневается в том, что оба стихотворения будут напечатаны, а чтение же их на свежей могиле он считал неуместным. В конце Павленков приглашал присутствующих разойтись».

Но, по воспоминаниям присутствовавших на похоронах (правда, вспоминали через двадцать и больше лет) и по свидетельству агента, люди не расходились. Две дамы бросились со слезами на могилу и стали целовать ее, заговорил было Благосветов, но зарыдал, слово взял издатель и журналист Гайдебуров, потом писатель, слушатель Николаевского академии Генерального штаба Гирс. «Он, — продолжаю цитировать книгу Десятерика, — возражал предыдущим ораторам и заявлял, что именно у свежей могилы приличнее всего почтить память усопшего, а затем прочел оба стихотворения. Гирс же предложил составить подписку на учреждение стипендии в память Д. И. Писарева. Тут же на кладбище было собрано 300 рублей. Одновременно было высказано предложение организовать подписку и на сооружение памятника. Деньги предложено было передать Павленкову…»

Павленков с этим не только согласился, но и, спустя несколько дней, написал, не спрашивая разрешения, два вида воззваний о сборе денег на увековечивание памяти Писарева. «Одно обращение адресовалось преподавателям истории литературы в гимназиях, а другое — библиотекарям».

«3 сентября 1868 года при выходе из литографии Штремера с размноженными в нескольких десятках текстами этих писем Павленкова арестовали и отправили сначала в Спасскую часть, а потом, 26 сентября, он оказывается в Петропавловской крепости».

В день ареста в его квартире и в книжном магазине были произведены обыски. Была найдена в том числе речь Гирса на похоронах. За нее Гирса вынудили подать в отставку и отправили в ссылку в Вологду.

Обыск провели и у сестры Писарева Веры Ивановны. Тогда-то и было найдено стихотворение «На памятник Николаю I», с которого и началась эта глава.

Привлеченная к следствию по делу Павленкова, Вера Ивановна сообщала: «…стихотворение… сочинено моим покойным братом; часть его была записана мною под его диктовку летом в 1860 году в бытность его в нашем имении; часть же, писанная карандашом на особом листке, писана я не знаю кем — брат мой этого мне не пояснял».

Веру Ивановну без всяких обвинений выслали из Петербурга в деревню к родителям. Павленкова заключили под стражу, где он пробыл девять месяцев, но «еще в октябре 1868 года министр внутренних дел Тимашев направил представление Александру II, и тот „соблаговолил” выслать строптивого издателя административным порядком в Вятку, охарактеризовав его как личность с зловредным направлением. В решении властей особо оговаривалось, что Павленкову воспрещалось заниматься издательской деятельностью. <…>

10 июня 1869 года Ф. Ф. Павленкова выпустили из Петропавловской крепости, а уже на следующий день он был отправлен к месту ссылки».

Да, судебную реформу Александр Второго многие хвалят и ставят в пример, но был там такой вот пунктик — «административным порядком». То есть, без суда и следствия.

В знаменитом дневнике Александра Васильевича Никитенко, которого язык не поворачивается назвать цензором, хотя основной вид деятельности у него был такой, имя Павленкова упоминается лишь однажды. В записи от 19 мая 1869 года читаем: «На днях суд оправдал какого-то Павленкова по делам печати, и, говорят, совершенно согласно с законами, но III отделение административным порядком отправило его куда-то в ссылку». (Примечательно, что про «отправку в ссылку» Никитенко пишет почти за месяц до того, как Павленкова туда отправили.)

 

Все детство и юность я слышал — «революционная демократия», «революционные демократы». Этих революционных демократов рисовали до того идеалистически, что они мало походили на живых людей, становились карикатурами. Белинский, Чернышевский, Герцен с Огаревым, Добролюбов, Петрашевский, Некрасов, Шевченко… В советских фильмах и популярных книжках они только и делали, что говорили о свержении самодержавия и падении крепостного права, а потом заходились в чахоточном кашле.

У них не было семей, личной жизни, никаких других интересов и целей, кроме грядущей революции, которую они готовили, но знали, что она произойдет позже, спустя много лет после их смерти…

Конечно, были среди революционных демократов те, кто действительно готовил и призывал к революции — «коренному перевороту, резкому скачкообразному переходу от одного качественного состояния к другому», как объясняют это слово толковые словари. Но большинство было, по аналогии со словом «революционеры», эволюционерами. Они были уверены, что должно происходить развитие, они противостояли инволюции, которая то и дело возвращалась. Вся история человеческого общества — череда реформ и контрреформ.

Есть хорошее, точное слово «мыслитель». Мыслители для любой государственной власти опасны — они могут додуматься бог весть до чего. Полезный власти мыслитель часто становится вредным и опасным — вспомним судьбы многих членов Избранной рады при молодом Иване Грозном, кружка ревнителей благочестия при молодом Алексее Михайловиче, недолгую жизнь Негласного комитета при молодом Александре Первом.

Близкий к власти мыслитель или перестает мыслить и становится исполнителем, или оказывается в тюрьме, на эшафоте, в лучшем случае — усылается подальше и поглуше. Но и те, кто от власти в отдалении, не могут быть в государстве свободными.

Так называемые революционные демократы и были в основном такими мыслителями в отдалении от власти. Поскольку они владели грамотой, были начитаны, то мыслили по большей части на бумаге. Старались опубликовать свои мысли. Власть, живущая в режиме реформ и контрреформ, то разрешала это делать, то нет. Часто эти качели мы видим в период царствования одного и того же государя/государыни — Екатерины Второй, например, Александра Первого, Александра Второго, Николая Второго (он вообще, поневоле, конечно, менял режим реформ и контрреформ чуть ли не каждые несколько лет).

Читая о книгоиздании, о журналах в России, начиная с той же Екатерины, сочувствуешь и издателям, и цензорам, и даже чиновникам карательных органов. Разрешения, запрещения, взыскания, гауптвахты, ссылки, Шлиссельбург, амнистии, ласки нового императора, новые опалы…

Если мы посмотрим на биографии этих самых революционных демократов, то увидим, что никто (или почти никто) из них не родился с радикальными взглядами. Они поначалу пытались менять общественное и политическое устройство в рамках действовавших тогда законов, не стремились ломать сложившуюся систему. И царская власть казалась многим из них единственно возможной формой. Я думаю, Герцен искренне писал взошедшему на престол Александру Второму:

«Я готов ждать, стереться, говорить о другом, лишь бы у меня была живая надежда, что Вы что-нибудь сделаете для России.

Государь, дайте свободу русскому слову. Уму нашему тесно, мысль наша отравляет нашу грудь от недостатка простора, она стонет в цензурных колодках. Дайте нам вольную речь… нам есть что сказать миру и своим.

Дайте землю крестьянам. Она и так им принадлежит; смойте с России позорное пятно крепостного состояния, залечите синие рубцы на спине наших братий — эти страшные следы презрения к человеку».

Можно ответить на это: легко вам просить, советовать, угрожать, а вы сами попробуйте. Но ведь не давали и не дают.

Если признать термин «революционный демократ» уместным, то Павленкова стоит к такого рода людям отнести. Он начал как дисциплинированный офицер, стремившийся навести порядок на вверенном ему участочке государственного организма, но его одернули раз, другой, и он занялся литературой и изданием просветительских книг. Просветительскими, а не подрывающими основы, он считал в то время и статьи Писарева.

Стали одергивать и здесь. Дело дошло до суда, потом до ареста. Запрет на профессию. Ссылка. Новое заключение в тюрьму. Потом еще ссылка и еще тюремное заключение… Конечно, нормальный человек от такого отношения ожесточается. Ожесточался и Павленков. И пришел к радикальным взглядам.

Некоторые мои сверстники, лет пятнадцать назад еще, по их собственным словам, «делавшие революцию», теперь полюбили такое изречение: «Кто в юности не был либералом — у того нет сердца. Кто в зрелые годы не стал консерватором — у того нет мозгов». Флорентий Федорович Павленков именно в зрелые годы стал не то что либералом, а…

Чтобы не утомлять возможного читателя своими косноязычными размышлениями, процитирую фрагмент «Истории моего современника» Короленко, тоже из «революционных демократов», но из умеренных…

«Однажды в нашей камере затеялся разговор о том, что можно делать для политического развития России, кроме террора. Я продолжал доказывать, что необходимо поднять уровень сознания в народе, что для этого необходимо идти с широкой проповедью культуры со стороны мирной интеллигенции и нелегально проводить только политические взгляды о необходимости изменения строя. Павленков резко возразил: просвещение подавляется, учитель превращен в казенную машину для обучения азбуке, а идейная работа требует совершенно „сверхсметных” качеств со стороны пропагандистов. Остается только один путь. Это — „террор”… Меня поразил тогда решительный тон, прозвучавший в этом возражении. Вообще мягкий и слабый голос Павленкова звучал какими-то гневными тонами. Большинство собеседников с ним соглашались. Это носилось в воздухе… Это была сила вещей».

Владимир Десятерик в своей книге приводит и такое свидетельство народника и эсера Сергея Порфирьевича Швецова, познакомившегося с Павленковым в Вышневолоцкой тюрьме:

«Как ни возмутительно и по формам своим ни глупо было это постоянное преследование Ф. Ф. Павленкова со стороны администрации, но я все-таки должен признать, что чутье не обманывало ее: Павленков, конечно, был одним из самых упорных врагов царской власти. Ко всему дому Романовых и к личности Александра II он питал глубокую ненависть, — иначе я не могу охарактеризовать его к ним отношения.

— Их всех нужно уничтожить без остатка, — говорил он мне не раз.

И это в его устах не было фразой, а являлось твердым убеждением, годами выношенным и много раз продуманным. В этом убеждении он стремился утвердить и других».

 

Павленков был талантливым бизнесменом (прошу извинить за современное и заимствованное слово) — свою издательскую империю он создал так, что его собственные тюремные сидения, ссылки, запрет на профессию мало сказывались на предприятие. Книги, причем разнообразные, выходили в свет и имели отличный спрос. (При жизни Флорентия Федоровича увидело свет больше 750 книг и брошюр.) Да и сам он в ссылках и тюрьмах не сидел без дела.

Во время ссылки в Вятке составил «Наглядную азбуку для обучения и самообучения грамоте» и издал ее под псевдонимом Н. Н. Блинов. Она была удостоена почетного отзыва на всемирной выставке в Вене 1873 году и переиздавалась более двадцати раз в том числе под названием «Чтение и письмо по картинкам».

Там же, в Вятской ссылке, Павленков составляет «памятную книжку Вятской губернии на 1877 год» — «Вятскую незабудку» — и издает ее в Петербурге. Это почти четыреста страниц сатирических очерков и корреспонденций, написанных на местном материале.

Все 800 экземпляров были распроданы меньше, чем за два месяца.  И было осуществлено второе издание, уже тиражом 1050 экземпляров, со слегка измененным содержанием.

Вятский губернатор Николай Александрович Тройницкий жаловался в Министерство внутренних дел, сообщал, что «подобные книги подрывают авторитет местных властей». Власть услышала, и третье издание «Вятской незабудки», отпечатанное в феврале 1878 года тиражом 2100 экземпляров, было уничтожено. Сохранилось всего двадцать пять книг.

Это Павленкова, похоже, только раззадорило (в то время уже освобожденного, находившегося в Петербурге, но, как оказалось, ненадолго): он выпускает серию карикатур, в том числе и на губернатора, под названием «Загадочные картинки».

В общем, издатель не унимался, и его снова посадили, потом отправили в пересыльную тюрьму Вышнего Волочка, а затем в ссылку в Западную Сибирь — в городок Ялуторовск, расположенный относительно недалеко от Тюмени. Все это административным порядком, то есть, без предъявления обвинений, без приговора суда. В Ялуторовске Павленков перевел труд Эспинаса «Социальная жизнь животных» (издал после возвращения в Петербург), собирал книгу «Сибирская страда» наподобие «Вятской незабудке» (она не была издана).

В феврале 1881 года, после череды писем Павленкова в «правительство» с вопросами, за что же он сидит, просьб и ходатайств его друзей и товарищей (все это подробно рассказано в книге Владимира Десятерика) его освободили. В апреле он вернулся в столицу империи.

Там он издает, в том числе, собрание сочинений Глеба Успенского в восьми томах, не самого, скажем так, любимого «правительством» литератора. С Успенским, в отличие от Писарева, у Павленкова завяжется настоящая дружба; Успенский познакомит издателя с купцами Сибиряковыми, которые станут закупать у Павленкова книги для рассылки по библиотекам, что избавит издательство от перепроизводства.

Павленков первым стал издавать произведения Пушкина массовыми тиражами. Издал собрания сочинений Белинского, Лермонтова, двухтомник Решетникова.

Не обходилось без цензурных вмешательств. Особенно пострадали от них «Воспоминания» Шелгунова.

В 1894 году Павленков замахнулся на собрание сочинений Александра Герцена! Он приобрел права на его произведения у сына главного российского политического эмигранта и выплатил ему 20000 рублей. Пусть и искалеченное цензурой, собрание вышло, правда, через несколько лет после смерти Павленкова, но, что примечательно, за несколько месяцев до октябрьского манифеста о свободах 1905 года. В 1906 и 1907 годах наиболее пострадавшие от цензуры статьи Герцена выходят в павленковском издательстве без купюр. Потом снова начались запреты и изъятия, а потом случилась Октябрьская революция, и произведения Герцена на многие десятилетия стали одними из самых издаваемых.

Никакие запреты не вечны, всякая цензура, по сути, бесполезна.

Кстати, в 1898 году в основанной Павленковым серии «Жизнь замечательных людей» вышла биография Герцена, написанная Евгением Соловьевым (автором биографии в том числе и Писарева). Зная, что книгу о Герцене «правительство» не пропустит, Павленков пошел на хитрость. Цитирую Владимира Десятерика:

«…действующее законодательство того времени разрешало издателям выпускать книги без предварительной цензуры, если это были не переводные, а оригинальные русские издания и если объем их был не меньше десяти печатных листов (160 страниц). И хотя библиотека „Жизнь замечательных людей” состояла из книг, объем которых составлял пять-шесть печатных листов, издатель решает на этот раз сделать исключение. Е. А. Соловьеву он предлагает подготовить биографию А. И. Герцена в два раза больше обычного объема. В. Я. Классану — таким же образом биографию Ф. Лассаля, а С. Ф. Годлевскому — биографию Э. Ренана. После издания этих книг без предварительной цензуры, после получения разрешения на то, что они допускались к распространению, после того как практически весь тираж их был распродан, Павленков посылает на предварительную цензуру три этих отпечатанных тома, желая включить их в биографическую библиотеку. Что оставалось делать цензуре? Естественно, разрешать».

А одной из первых книг в серии «Жизнь замечательных людей» должна была стать биография редактора «Русского вестника» Михаила Каткова, давнего противника Павленкова. Очерк написал Ростислав Сементковский, публицист, в свое время резко выступавший против Каткова.

В начале февраля 1891 года рукопись была послана в Санкт-Петербургский цензурный комитет. Спустя две недели пришел ответ: комитет запретил книгу «ввиду того, что автор ее явно задался целью выставить в неблаговидном свете именно те стороны в деятельности покойного публициста, которыми он заслуживал нередко одобрения правительства».

Павленков выждал несколько месяцев и послал очерк в Дерпт (нынешний Тарту). Вскоре его вернули с резолюцией «Дозволено цензурой». Книжка вышла.

Тем же макаром, через дерптского цензора Евгения Ивановича Янзена, Павленков довел до печати книгу Ш. Летурно «Эволюция морали», правда, изменив название на «Прогресс нравственности».

«Правительство» принимало ответные меры. Получив высочайшее повеление Александра Третьего, Главное управление по делам печати (состоявшее при Министерстве внутренних дел) отправило «циркулярное письмо губернаторам, в котором в конфиденциальном порядке доводилось до их сведения, что министр внутренних дел признал необходимым изъять из обращения книги Р. И. Сементковского и Ш. Летурно. Все обнаруженные экземпляры предлагалось отобрать и переправить в Главное управление по делам печати». Также запрещалось публиковать какие-либо отзывы об этих книгах. (Любопытно, что Николай Второй в 1910 году снял запрет на распространение с обеих книг.)

Была перекрыта и лазейка для получения цензурных разрешений в других городах: «Главное управление по делам печати предлагает цензурным комитетам и господам цензорам по внутренней цензуре все поступающие к ним от Ф. Павленкова на просмотр сочинения представлять на усмотрение Главного управления».

Одни книги, издаваемые Павленковым, запрещали, за другие награждали. Получил похвальный лист от Первой Всероссийской гигиенической выставки, устроенной под почетным председательством Его Императорского Высочества великого князя Павла Александровича Русским Обществом охранения народного здравия, серебряную медаль Всероссийской сельскохозяйственной выставки, устроенной Императорским Московским Обществом сельского хозяйства…

 

В последние годы Флорентий Федорович Павленков сильно болел. Ревматизм, чахотка, нервное истощение. За несколько месяцев до смерти он издал свой «Энциклопедический словарь», над которым работал больше четверти века.

Он прожил шестьдесят лет. Не так уж и много даже по тем временам. На последней фотографии Павленков выглядит древним стариком — укатали сивку, как говорится…

Умер издатель 20 января 1900 года в Ницце, где часто переживал петербургские зимы. История с доставкой его тела в столицу империи была очень похожа на историю с телом Писарева, произошедшую тридцать два года назад. Как и покойного критика, погибшего под Ригой, Павленкова поместили в свинцовый (впрочем, встречается и «дубовый», «дубовый, оббитый свинцовыми листами») гроб и спустя полмесяца доставили в Петербург (Писарева привезли без малого через двадцать дней).

На похоронах собралось почти три сотни человек. После отпевания в кладбищенской церкви гроб на руках донесли до могилы. Звучали речи, были прочитаны стихи памяти покойного («…Ты к свету вел — и вел бескровно, / Ты к делу жизни звал от сна, / В сознанье темное любовно / Бросая знанья семена…»). Никого, кажется, не арестовали.

Похоронили Павленкова на Литераторских мостках, там, где покоились Писарев, Тургенев, Гаршин, Салтыков-Щедрин, Лесков, Костомаров, Решетников и будут похоронены многие из тех, чьи книги Павленков издавал. Теперь писателей там не хоронят…

Один из павленковских соратников Николай Александрович Рубакин, естественно, побывавший в ссылках, вынужденный в 1907 году эмигрировать, спустя много лет после смерти издателя так о нем отозвался:

«Никаким трудом он никогда не брезговал, а поручать его другим не любил. И зато был всегда в своем деле настоящим и полным хозяином — руководителем и внутренней и внешней стороны его. Он входил в самую суть всякой книги, которую выбирал для своего издательства… При этом был всегда строг и деловит. И этим доказал всему свету, что может ведь и интеллигент создавать дело практическое, да и вести его практически, а в коммерческом отношении щепетильно-честно».

Больших капиталов он не нажил. То, что у него было скоплено, а также проценты с продажи издаваемых его сотрудниками книг, завещал на открытие народных читален, на пособия нуждающимся литераторам и ученым (Литературному фонду), Союзу взаимопомощи русских писателей. Десять тысяч рублей просил передать своей племяннице…