В заоблачной почте

* * *

 

                                                Алексею Пурину

 

В вертепе подлунном, меж мраком и светом

Улыбка фортуны — родиться поэтом,

 

Насельником ночи, наследником Данта,

Несбыточным зодчим с душой дуэлянта.

 

О, беглые рифмы, неверные рифмы!

Слова беззащитны, а смыслы безбытны.

 

О метаморфозы! — февраль и чернила,

Виденье и слёзы, строка и стропило.

 

Чья слава воскреснет, чья слава угаснет —

Не знает ровесник, чем кончится праздник.

 

Ласкавших кифары — помилуй нас, Отче.

Храни гонорары в заоблачной почте.

 

 

* * *

 

Огневой поцелуй на ветру ледяном

Накануне зимы в старом парке пустом!

 

Я не чувствую тело, лишь губы твои.

Я не чувствую смерть, лишь томленье любви.

 

Лишь бы в небе зелёная стыла звезда,

Лишь бы тонко звенели вдали провода.

 

Лишь бы мне в голубиный лететь окоём

Да угадывать Бога в дыханье твоём!

 

Вот и вся моя жизнь под зелёной звездой —

На студёном ветру поцелуй огневой.

 

 

* * *

 

Я умер тогда,

В девяносто проклятом году.

Сияла звезда,

Хоронясь в оплывающем льду.

И друг мой — бандит —

Говорил мне: «Братишка, не сцы!

Я тоже убит.

Здесь, походу, мы все мертвецы.

 

От первой любви

До последней, Господней любви,

Живи, не живи —

Каждый сам себе Храм-на-Крови.

Злодейку-судьбу

Не кляни в обречённой стране:

Гульбу и стрельбу

По одной отпускает цене».

 

Я умер, как пёс,

Со своей необъятной страной,

Продрогшей насквозь,

Непутёвой, нарядной, хмельной.

Мерцала звезда.

Мы глушили разбавленный спирт.

Я умер тогда,

Только голос ещё говорит.

 

 

* * *

 

Отчего ночами не спишь, зэка?

Оттого, что всюду — одна тоска.

И вокруг — Сибирь, и внутри — Сибирь,

Согревает душу едва чифирь.

До рассвета в хате горит фонарь,

Необъятен срок, да узо́к шконарь,

Гулко время капает в решето,

И хранит меня неизвестно кто.

 

Отчего ночами не спишь, поэт?

Оттого, что блазнится лунный свет,

И рука любимой ещё вчера

Разбросала бисер и веера.

До рассвета в лампе горит огонь,

И перо к бумаге, к перу — ладонь,

Мреет жемчуг сумрачный бытия,

И со мной ещё один, но не я.

 

Отчего ночами не спишь, монах?

Оттого, что внятен мне Божий страх,

И согласный ход золотых светил,

И тяжёлый шорох небесных крыл.

До рассвета в келье горит свеча,

И молитва зиждется горяча,

И приходит в сердце моё Господь,

И сияет всюду, проникнув плоть.

 

 

Сальса

 

Они танцуют твист и сальсу,

Кружатся листья над бульварами,

Горят их взоры тусклой страстью,

Мерцают дальними пожарами.

 

Кружит планета в ритме танца,

Снаряды бьют, дымят развалины,

Визжат болваны иностранцы,

Рыдают нищие окраины.

 

И пританцовывая рядом,

Движеньем тел заворожённые,

Прохожие немеют взглядом — 

И малолетки, и прожжённые.

 

Я сам, хлебнув из мутной фляжки,

Во тьме блудящий и блуждающий,

Иду смотреть на эти пляски,

А мне кричат «Танцуй! когда ещё...»

 

А после, слёз не унимая,

Не помня времени и имени,

Шепчу в ночи, кому не зная:

«Ты здесь? Прости меня! Прости меня».

 

 

* * *

                               

                                       Памяти Алексея Усова

 

Деловитый матрос уходящего века

Выбирает швартов, допивает свой грог,

Выбивает мундштук и глядит с квартердека

В облака, пока ветром наполнится грот.

 

И так медленно, медленно тает из виду,

Растворяясь в далёких огнях бытия…

Мы вернём все долги, мы простим все обиды,

И в назначенный срок мы догоним тебя.

 

 

 

В парке

 

Вот и встретились, солнце осеннее.

Наша летопись — сердцебиение.

 

Наша живопись — блики на озере,

Словно вырвались слёзы и ожили.

 

Песни осени льются неслышные

Вдоль по просеке плавными листьями.

 

В каждом отзвуке — оторопь нежная.

Око воздуха меркнет безбрежное.

 

Словно кружево полупрозрачное,

Ввечеру лживо время, обманчиво.

 

Так и падаешь в небо осеннее.

Всюду Радонеж, тишь, воскресение.

 

 

* * *

 

Всё небо — в реке, и опавшие листья

Колышатся звёздами в стиле Ван Гога.

Мы тоже, мы тоже хотим отразиться

В лучистой воде, словно в радужке Бога,

 

Сквозь слёзы, дыханье и воспоминанья, 

Сквозь сумрачный кобальт осеннего смога,

И плыть по-над бездной в тяжёлом сиянье

Огромными звёздами в стиле Ван Гога.

 

 

Ветка мимозы

 

Как ты светишься золотом, ветка мимозы!

Моя долгая жизнь — мои долгие слёзы.

 

В них былых поколений сгорают зарницы,

Приближается небо, расплываются лица.

 

Я — отчаянье гордых и боль безутешных,

Я — бессилие слабых, раскаянье грешных.

 

Я — печаль познающих и трепет влюблённых,

Я — прозренье аскетов и вздох умилённых.

 

Посмотри, как небесное горлышко прячет

Сокровенная птица, которая плачет.