Душа распиленного клёна

* * *

 

Как медленно, но неуклонно,

оставив память в виде пня,

душа распиленного клёна

уходит в небо от меня.

Её астральная повадка

ей тоже, чувствую, впервой —

ишь как потягивается сладко,

ещё качаясь над травой.

Костёр уже погас, торопкий,

уже порвал с растеньем связь,

а клён ещё живёт, над тропкой,

мной перехоженной, виясь.

Ему не жаль ни нас, ни сада,

ни конченных пилою лет.

И нам жалеть его не надо:

теперь он знает — смерти нет.

 

 

* * *

 

Не начавшись, кончилось лето. 

Затхлость вешнего винегрета:

мглу заката, болото рассвета —

подтверждают среда и четверг.

Ну а пятница или суббота —

это что-то предзимнее, что-то,

что содеять октябрь собирался

в прошлый год, но, подумав, отверг.

 

И спасибо ему за такое.

Он решил нас оставить в покое.

Тополь, древо почти что нагое,

мне кивнёт. Мы глупы и грубы.

Мир наш, может, и нищ, и бездарен,

но по бедности он благодарен

за любое нежданное благо,

за подарок нещедрой судьбы.

 

Потому нам нужна только малость:

одолеть вековую усталость.

Ах, да нам не так много осталось...

Что там дальше — не знает никто.

Да, конечно, сентябрь, да, конечно…

Что ж ты смотришь так грустно, так нежно?

Да, октябрь, ноябрь, декабрь.

А зато — март, апрель, а зато….

 

 

* * *

 

Дачный мир начитан. Но, однако,

сопереживать вам не готов.

Я читаю строфы Пастернака,

из немых торчащие кустов.

Здесь следы любови исполинской

если и отыщешь, то с трудом,

словно иву на пути к Ивинской

за кривым измалковским прудом.

Пруд, который видел всё воочью,

прячет всё, что хочет, в тине дна.

А свеча, горевшая той ночью,

догореть давно уже должна.

Зависть, шустро шастая за славой,

поотстала, но, едрёна мать,

суд людской, заведомо неправый,

чай, найдёт он, чем себя занять…

И не дай Господь судьбу такую:

не влюблённость, не лихой порыв,

а жестокий дар — любить вторую,

первую ничуть не разлюбив.

 

 

Подвал на Итальянской

 

Когда ещё бродячие собаки

бесстыжую облаивали фальшь,

и половой в подвальном полумраке,

заслушавшись, вонзал мизинец в фарш,

Есенин, сидя рядом с Гумилёвым,

ещё не понимал судьбу свою.

Зачем? Он гнутым, мятым русским словом

оправдывал присутствие в раю.

Бокалы чуть звенели. И казалось,

так будет ныне, присно и всегда.

Нева была спокойна: чуть касалась

камней прибрежных мирная вода.

Она была не той, что в близкой Волге

или в подшефной ей Москве-реке.

 

Две бывшие княжны-народоволки

растерянно ютились в уголке.

А им шептал вчера отшитый «Цехом»,

всё знавший, но неточно графоман

об этой Анне (с липовым успехом!),                         

о как бы муже (всё один обман —

про Чад!). При мгле, при этих полусветах,

средь этой жидовни и татарвы,

болтать об этих розовых манжетах,

при этом не в своей — в чужой крови!..

 

Привыкните! Судьба литературы

решается нередко в тех местах,

где среди умниц умники и дуры

витийствуют за совесть — не за страх.

А неизвестный путь, болотный, плоский,

теперь найти довольно нелегко…

Там был и лес. Как будто — Ковалёвский.

От Итальянской стогны — далеко.

                        

 

* * *

 

С больничного седьмого этажа

природа сентября ещё свежа.

И шарик голубой,

гордясь самим собой,

с руки Булата улетел куда-то,

в астрал излишней верою греша.

 

Мне не хватает тех, кто был со мной.

Вот чувствую натруженной спиной,

что тем, кто рядом, здесь,

я нужен, но не весь,

а лишь частями:

для амбиций — даме,

гуляке — для подначки озорной.

 

А надо бы… Чего — не знаю сам.

Все доверяют собственным глазам,

и я для них — число с мудрёной дробью,

в её существованье, спорном, шатком,

с избытком то ли, то ли с недостатком:

не то герой античных паник — Пан,

не то пропивший Ржечь вельможный пан,

не то Улисс, так и не взявший Трою.

 

 

* * *

 

И ты ещё не умер,

и я живой почти.

На что же дан нам юмор:

шути себе, шути.

Я помню, как на Волге,

когда ты шёл ко дну,

ты крикнул мне сквозь волны:

— Ступай домой — тону…

Почти ещё полвека

мы прожили смеясь.

Зато теперь аптека —

единственная связь,

чтоб отложить питомцам

купели ледяной

тот срок, когда придётся

изведать мир иной.

Цветёт свежо и разно

малиновая плеть.

Она со мной согласна,

что смех уже не смерть.

И шустрая, как шутка,

к которой не готов,

выпархивает утка

из водяных кустов.