Тени. Лица. Голоса

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

Не должно ждать от меня изображения иконописного, хрестоматийного. Такие изображения вредны для истории. Я уверен, что они и безнравственны…

 

В. Ходасевич. «Андрей Белый»

 

 

ИГОРЬ ИЛЬИНСКИЙ

 

 

История текста, который я приведу, текста неопубликованного и никому не известного, неожиданна. Живая легенда русского театра и кинематографа, Игорь Ильинский волею случая оказался мне знаком и близок сердцу.

Великий актер, пришедший из мейерхольдовского театра в Малый, гениально сыгравший Акима в знаменитой пьесе Толстого «Власть тьмы», а позже — и самого Льва Николаевича, Ильинский был еще великим мастером художественного слова.

Троллейбус, идущий вверх по Садовому кольцу, был полон; я проник в него и застрял на задней площадке, а против движения, лицом ко входу сидел Ильинский. Он сидит, а я стою, то есть мы — друг против друга. На нем не новый, светлый плащ, спокойный, незаметный человек. Еду и думаю: «Кому-то выходить раньше, кому-то — позже, и, если не заговорю, так и расстанемся навсегда». Я наклоняюсь к нему: «Игорь Владимирович, позвольте сказать вам спасибо за все, что видел с вами… Здоровья вам, всего доброго», — и выпрямляюсь, чтобы не навязываться.

— А кто вы? — спрашивает он требовательно.

— Вы меня не знаете, я работаю в Ленинграде…

— Кто вы? Назовите себя! — повторяет он настойчиво.

— Артист…

— Имя, — настаивает он, — ваше имя.

— Владимир… Рецептер… Работаю в театре, в Большом драматическом…

— Я вас знаю! — говорит он. — Я видел «Мещан».

Он встает, собираясь выходить; «видел, помнит», — думаю я и выхожу вслед за ним.

Накрапывает дождь, а мы начинаем говорить об искусстве… Ильинский раскрывает зонтик и держит его над нами, рука слабеет, и зонт медленно опускается, но разговор стоит продолжения, и мы продолжаем. Для меня факт важней подробностей, всего диалога не помню.

И вдруг к нам подходит третий человек, явно «поддатый», и говорит:

— Я знаю вас, вы — артисты, — и без перехода, — а выпивать любите?

Игорь Владимирович отрезает за нас двоих:

— Нет, не любим!

— А почему?!

— Голова болит!.. И блевать противно! — с яростью отвечает Ильинский.

— Прошу извинить, — говорит «поддатый» и отходит…

— Запишите телефон, — говорит мне Ильинский, — я живу вот в этом доме. Позвоните, и мы обязательно встретимся.

Так и случилось, в следующий приезд в Москву, позвонив из Питера, я прихожу в назначенное время…

Когда я закончил свою первую книжку «Прошедший сезон, или Предлагаемые обстоятельства», Ленинградское отделение издательства «Искусство» долго тянуло резину, думая, кто бы мог написать к ней предисловие. Они хотели, чтобы это сделал Товстоногов, а я не хотел и предложил: а если Игорь Ильинский?..

Это предисловие хранится у меня до сих пор. В конце концов, оно не понадобилось, решили издавать без предисловий.

Вот неопубликованный текст Ильинского:

 

Книга Владимира Рецептера прежде всего очень интересна. Я прочел ее с увлечением. И, вероятно, главная ее ценность заключена в том, что автор пытается приоткрыть читателю беспокойный внутренний мир актера, его думы, поиски, сомнения, способность его души анализировать и пересматривать достигнутое, чтобы двигаться дальше, его беспокойный интерес ко всему тому, что и должно заключать в себе сердце настоящего художника.

Владимир Рецептер — серьезный и умный артист — его «Шахматную новеллу» С. Цвейга в телевизионном фильме, показанную много лет назад и не повторяемую на «Т. В.», я не могу забыть — предстает в своей книге целеустремленным искателем путей искусства и своих личных путей в нем.

Он честно приоткрывает читателю свою тоску по большой театральной работе — я способен его понять! Артист, познавший Гамлета, привыкший к широкой палитре обнаженной мысли, едва ли может быть удовлетворен тем, что используется только как очередная «краска», «оттенок», «цветовое пятнышко на общей картине». «Мной рисовали общую картину разные режиссеры в разные годы», — пишет он, рассказывая о своих театральных «буднях». — И это объясняет нам его потребность заниматься тем, «чем бы я занимался, будь у меня на то ВСЕ мое время». В его беспокойную актерскую жизнь, полную надежд и творческих желаний, входит ЭСТРАДА. Моноспектакли. Он ищет свое место на другой площадке, где он и создатель, и режиссер, и исполнитель, где все его актерское существо получает право высказаться сполна и насладиться прекрасным миром высокой поэзии и прозы. (В свое время я сам, не получая в театре то, чем болела моя душа, искал себя на эстраде и, думаю, что этот поиск принес мне обогащение.) Шекспир, Пушкин, Достоевский, Блок — вот, что питает его творческое существо, его художнический мир. И здесь мы знакомимся с Рецептером-энтузиастом моноспектаклей и пропагандистом «не открытых» драматических произведений Пушкина — его «маленьких трагедий» и «диалогов», в которые он погружается полно и глубоко, со всею отдачей — чего стоят его литературные «раскопки»!

Наконец, мы встречаемся в книге с Рецептером, благодарным учеником своих давних учителей: А. С. Михайлова, В. К. Козлова, П. С. Давыдова. Они описаны тепло и живо. Узнаем о его матери и ее отце — рано умершем Л. Н. Каренине. Читаем об Анне Андреевне Ахматовой, Павле Антокольском, встречи с которыми поддержали и укрепили его поэтическое «я» — эту беспокойную ветку его таланта (Вл. Рецептер выпустил не одну книжку стихов).

Вообще, в книге ощущается столько «рецептеровских» беспокойств, что их хватило бы на троих. И это прекрасно, если они не мешают каждому из них высказаться в главном. Что делать, если художнику тесно на «одной дорожке» — таким уж он уродился…

Большим откровением явился для меня рассказ о принце Гарри в композиции Рецептера по «Генриху IV» Шекспира — рассказ, говорящий о глубоких переживаниях мастера, испытывающего «трагические минуты» расхождения с постановщиком. Об этом читаем мы мало, о них как-то не принято говорить, возможно, из чувства такта. «Трагические минуты» превращаются иногда в месяцы и годы. Ибо есть актеры, которым нужен режиссер-строитель роли, и они богатеют в этом строю, а есть актеры-мученики «своей идеи», кого, говоря деликатно, «не веселит» жизнь в заклепанной режиссерской рамке.

Владимир Рецептер уже доказал нам, что он — артист, принадлежащий школе БДТ, — убедительный пример тому его Петр в «Мещанах» — образ, гармонично связанный со всем ансамблем этого поразительного спектакля, глубоко убеждающий, емкий.

Но так, как понимаю я это сейчас, он артист, принадлежащий НЕ ТОЛЬКО БДТ. И пусть!..

Народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий, Герой Социалистического Труда, ИГОРЬ ИЛЬИНСКИЙ.

 

Он подписал предисловие, ручка чуть дрожала. Он волновался; в комнате, в которую я впервые вошел, была и его жена, Татьяна Александровна, и она сказала ему: «Вот пришел Владимир Эмануилович». Ильинский с протянутой рукой пошел на нее, а не на меня, глаза подводили его.

Настоящая фамилия Татьяны Александровны была Битрих. Но в Малом театре она работала под русской фамилией. И однажды я написал им обоим большое зрительское письмо о том, как они вместе замечательно играли «Вишневый сад». Жаль, что не нашел его черновика…

Позже Татьяна Александровна написала большой роман, названный «Ожидание». Я прочел и ей, конечно, ответил, как мог, тепло. Не ответить я не мог, но хвалить — тоже. Вот дарственная: «Владимиру Эмануиловичу, с благодарностью, Т. Еремеева. 20.03.09. Москва, издательство „Лазурь”».

 

ПЕСНЯ О НАС. Пока мы жили, / пока мы были, то были рады / почти всему. / Когда ж мы сплыли, / когда почили, / мы удивились / всему, всему. / Сперва нас встретил / злаченый петел. / О нем сам Пушкин / нам говорил; / он пел призывно, / а не надрывно, / перо златое / нам подарил. / Там в кущах зрели / пернатых трели, / мир и согласье / царили там, / а мы спасались, / в тот хор вписались, / и сами спелись / по голосам. / Без сна и чарки, / мы жгли огарки / когда-то нами / зажженных свеч. / И перед Богом / высоким слогом / вели благую / живую речь.

 

* * *

 

Я подошел к нему и сказал:

— Ты меня знаешь?

Он сказал:

— Отчасти.

Я сказал:

— Хочешь, поделюсь?

Он сказал:

— Давай.

Но прежде чем делиться, я решил еще раз осмотреть его. В основном он был седой, но, примерно на четверть, сивый. Брюки ничего себе, но длинноваты и как-то складывались на туфлях. Курточка не по возрасту, синяя, с карманами, под ней ковбойка с расстегнутым воротом, синевато-белая клетка. Через плечо серая сумка, скорее всего, заграничная. Зонтик без чехла, но свернут, застегнут на кнопочку, а нос у зонтика помятый и искривленный. Очевидно, мой собеседник пользовался им не только от дождя, но и как палкой, опираясь при ходьбе. Нельзя исключить также, что он им дрался, хотя и по возрасту, и по общему виду о драках ему пора было забыть.

— Понимаешь, речь идет о долгожительстве, — сказал я. — Число долгожителей в России растет. Может быть, не так, как рождаемость, но все-таки. То там, то здесь появляются столетние люди и ведут себя... Не важно. Они не знают, как себя вести. Ты замечал?

— К чему это ты?..

— Не забегай… Самое интересное, что долгожители появились не только на Кавказе. Там, я понимаю, — горцы. В горах — разреженный воздух, люди много ходят, смело дышат, любят опасности. Там долгожители — прежде всего мужчины, но встречаются и долгожительницы.

— Слушай, — сказал он, — короче нельзя?

— Нельзя короче, — сказал я. — Искусственно укорачивать нельзя… Самое странное — стали появляться долгожители разных национальностей: узбеки, татары, москвичи, евреи… В жутком положении оказывается геронтология, хотя и среди геронтологов есть свои кандидаты наук.

— А профессора? — спросил он.

— Профессоров среди них нет, — убежденно сказал я. — Геронтологи до профессуры не доживают. У них чаще, чем у остальных врачей, наступает деменция. Наблюдают и заражаются.

— Откуда ты это берешь? — спросил он.

— Из жизни — сказал я. — Но ты мне мешаешь. Ты мешаешь мне думать. Нельзя говорить, не думая. А ты задаешь лишние вопросы и тормозишь процесс… Долгожители расползлись по всему миру, открывают свои клубы. В Урюпинске есть клуб «За девяносто», у них наблюдательный совет, счет в банке и двухкомнатная квартира в первом этаже.

— Слушай, — сказал он, — с тобой все в порядке?

— Не все, — сказал я. — Но я знаю одного человека, который живет больше ста лет, причем это человек смешанной крови. Женат один раз, жена — русская. Четверо детей.

На этих словах он отступил на шаг и, тронув меня носом своего зонтика, заставил отступить.

— Иди, — сказал он. — Иди и не оглядывайся, ты мне надоел.

Я пошел искать другого собеседника.

 

* * *

 

Пушкин не мог не выразить мнения о русских царях: «С тем (Александром I — В. Р.) чуть было не побранился… с этим (Николаем I — В. Р.) поссорюсь, другого не наживу» (письмо жене 11 июля 1934 года).

В короткой фразе и правда, и пророчество. Русская жизнь осмыслена, а предчувствие смерти не скрыто.

«Лицемеры! хорошо пророчествовал о вас Исайя, говоря: „Приближаются ко Мне люди сии, устами своими и чтут Меня языком; сердце же их далеко отстоит от Меня”» (Матф. 15:7-8)

 

Лаконизм Пушкина, который Ахматова называла «головокружительным», кажется мне подобным лабиринту. В одной строке несколько взаимоотрицающих, неповторных, движущихся картин.

Гарун аль Рашид, которого Пушкин упоминает в «Анджело», — не просто экзотический персонаж с богатым воображением, читающий романы и бродящий инкогнито по своим владениям, как по чужим. Он создатель первого халифата, стремящегося стать всемирным. Как и нынешние «халифатчики». Имеется в виду еще и его опасность.

Вот в «Анджело» еще одна фраза: «По пятницам пошли разыгрываться казни». Задаешься вопросами: сколько же было этих пятниц? какие казни совершались властителем? повешение? отсечение головы? четвертование?.. Сколько человек казнили каждую пятницу? Всегда по-разному или всегда по пять?.. Пять повешенных декабристов — рисунок Пушкина… Вы говорите «Италия»?.. Что он там придумал, Анджело, в городе-государстве  («в одном из городов Италии счастливой…»), которое не отменило, а просто забыло, что его закон позволяет казнить…

 

* * *

 

Журнал «Юность» выходил и расходился в Советском Союзе тиражом от двух до трех миллионов экземпляров, и с редакцией у меня было много связей. Начиналось с Олега Чухонцева, который, ведя отдел поэзии, устроил мой дебют (стихотворение о Шекспире и Гамлете «Десятиклассники знать не желают классики…»). Продолжилось с приходом в журнал моего ближайшего университетского друга Алексея Пьянова, который вместе с Андреем Дементьевым стал помогать тогдашнему главному — Борису Полевому. Через годы дошло до того, что не успел я уйти из БДТ, как меня стали звать в Москву, на должность, которую оставил Чухонцев. Я медлил, будто зная, что не за горами Санкт-Петербург.

Когда «Юность» приезжала в Питер с выступлениями, вся команда заезжала ко мне домой на угол Знаменской (Восстания) и Жуковского, образец настоящего модерна начала прошлого века…

 

Наш дом когда-то стал / жемчужиной модерна. / Невиданный портал / был соткан беспримерно. / Эркеры и щитки, / нарядные пластроны, / лепные козырьки, / окружные балконы… / Казалось, это — блеф: / такой камин в подъезде; / и лифт, и барельеф / казалось, не на месте; / и что вам передаст / явившуюся блажью, / немыслимую — Бакст! — / мозаику лебяжью! / А увенчал весь дом, / как требовал художник, / воздетый над углом / торжественный кокошник. / Дом вглядывался в даль, / прекрасный и бесстыжий, / и получил медаль / на выставке в Париже. <…> Ни ангел над углом, / ни всадник, ни наяда / не защитили дом / от смертного заряда, / от тифа и мышей, / от голода и пала, / бомжей и алкашей / с Московского вокзала. / Отведал домик наш / и рваных труб, и фронта, / и треста «Лифтмонтаж», / и черта, и ремонта… / В подъезде нет огня, / и в темноте знакомо / проходят сквозь меня / судьба и облик дома…

 

Именно в этот дом, на третий с половиной этаж являлась с поезда выездная бригада «Юности», чтобы, выступив, в тот же день уехать.

 

Проблему строительства театра не имени, а именно Пушкина я обсуждал и с чиновниками, и с актерами. Двое из них — Юра Соломин и Коля Губенко поработали по совместительству министрами культуры РСФСР и СССР, и до них можно было добраться. А Михаил Ульянов был председателем СТД и тоже, не чинясь, заехал однажды ко мне, в «дом под ангелом», где мы позавтракали варениками с вишней, которые приготовила гостящая у нас мама моей Ирины. И вареники Ульянову понравились, и, со своей стороны, он пушкинский театр где-то поддержал...

Губенко сменил на высоком посту Захарова, который, быть может, даже прочел посланное ему письмо. Оно было отправлено адресату еще в 1987 году, а в выступлении «Юности» на выставке поучаствовал и я...

Я хотел прочесть первый монолог Сальери. Волнуясь, стал его про себя повторять, не слушая предыдущих ораторов. С нами был и артист Театра Сатиры Юра Авшаров, беззаветно любящий Пушкина и посвятивший много времени сценической версии «Бориса Годунова». Выступал он прямо передо мной и неожиданно начал с монолога, который решил читать я. Что делать? Я стал лихорадочно перебирать в уме, как изменить свой репертуар. К концу «авшаровского» монолога мое волнение достигло предела, и, когда Юра-Сальери воскликнул «О, Моцарт, Моцарт!», я, вставая из-за стола, в тон ему сказал: «Ага, увидел ты! А мне хотелось тебя нежданной шуткой угостить…» Мы ни о чем не договаривались, случайно Авшаров оказался в черном костюме, а я — в светлом, и полная неожиданность появления Моцарта привела нас обоих в состояние реально близкое тому, в какое должны были прийти оба пушкинских героя. Мы сыграли первую сцену «Моцарта и Сальери», будучи абсолютно не готовы к ней, и долго вспоминали этот эпизод как одну из самых счастливых неожиданностей в нашей актерской жизни.

Когда и в чем Сальери ошибся впервые?

По-моему, когда стал жечь свой труд («я жег свой труд…»). Ведь это — самоуничижение. Или болезнь…

Но так поступал и сам Гоголь, бросая в огонь рукописные страницы второй книги «Мертвых душ»…

Позже до нас дошло, что «рукописи не горят»…

Может быть, первая ошибка случилась тогда, когда Сальери «упрямо и надменно» отрекся от других наук?.. То есть, он отверг ту самую «алгебру», к которой впоследствии вернулся, чтобы именно ею «поверить гармонию».

«Труден первый шаг. И скучен первый путь»…

Но здесь, кажется, не было ошибки.

Кто же или что заставляло его отвергнуть счастливый детский выбор?.. Раннее взросление?.. В жестком логическом построении Сальери скрыты и детские ошибки, и недетские грехи. Кажется, «труп музыки» Пушкин подбросил ему с далеко идущей целью.

Это был выбор ребенка, которому герой не поверил. Божья подсказка, которую он отверг. Теперь он видит и не видит себя, стоящего перед выбором. Теперь неверный выбор причислен к «ранним невзгодам».

Пушкинское моцартианство — вот что дает себя знать. Пушкину трудно играть Сальери. Поэтому Сальери так многословен и изначально ошибочен.

Могу ли я представить себе Пушкина, сжигающего рукопись, как это делали Сальери и Гоголь? И снова эта алгебра, которой Сальери так и недоучился. Чем же он поверял гармонию, если толком не знал отвергнутой алгебры? Может быть, там и гармонии не было? Тогда он просто бездарь, а если бездарь, неравенство с Моцартом безнадежно, кромешно.

Сальери все же предавался «неге творческой мечты», все же творил. Или всего лишь мечтал о творчестве.

К 1999 году я играл и Сальери, и Моцарта уже лет тридцать. Потом отдал Сальери Ване Краско, а сам угадывал и праздновал Моцарта. Теперь пришла пора погрузиться в Сальери, отдав и слова, и инструменты одареннейшему Алексею Девотченко.

Алеша был единственным Моцартом, который позволял себе сесть за инструмент, был ли это концертный рояль или скромное пианино, и сыграть обе вещи, о которых говорится в пушкинской трагедии.

Девотченко нет уже давно, но в нем мне виделся исполнитель, способный и к авторству роли, и равенству с именем Моцарта. Когда он не пил, он мог сыграть что угодно, когда запивал — не мог ничего. Сам скрывался или его скрывали.

Через год после безвременной смерти Алексея я написал ему письмо.

 

Дорогой Алеша! Ты выделил себя из общего хора сразу и навсегда. Было чем выделяться. И было от чего и от кого. Наши с тобой общие труды выпали на конец того века и начало этого, на 200-летие Пушкина, и его дух витал над нами, возвышая даты и спектакли. Марсель, Берлин, Вена, Прага, Брюссель, Люксембург, Бристоль, Москва, Петербург, Псков, и, наконец, Святые горы. Наш спектакль назывался «Диалоги», ты сыграл в нем Поэта, Фауста и Моцарта. Ты взял на себя фортепианную музыку Моцарта и пушкинский абрис его героев. У тебя были все основания играть гения и сказать о нем свое.

Спасибо тебе за абсолютный слух, за неистовство, за наше трудное и временное братство. Попробуй теперь привыкнуть к своему бессмертию и услышь мои молитвы о твоей душе.

Владимир Рецептер.

 

На чем же держался «искренний союз, связующий Моцарта и Сальери»?.. И за что Изора любила Сальери?.. Но ведь любят не за что-то, а беспричинно. Любила, иногда по-русски говорят «жалела». Может быть, и Моцарту было втайне жаль своего неуверенного в себе друга…

Когда Сальери начинает перечислять свои «заслуги», он ставит вопрос о «вознаграждении», небесном вознаграждении. Может быть, именно здесь кощунство?.. «О, небо! Где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений — не в награду…» И тут — перечисление собственных заслуг: «горящая любовь», «самоотверженье», «труды», «усердие», «моленья» и многоточие. То есть за все перечисленное Сальери требует у неба не чего-либо вещественного в виде жилья, денег или драгоценностей (их в шести сундуках накопил барон Филипп, «Скупой рыцарь»), а именно того, что небо отдало Моцарту, «священный дар» и «бессмертный гений».

 

Вот годовая тетрадь на 1999 год, изданная ОАО «Светоч» в Санкт-Петербурге, на Большой Пушкарской, дом 10. Удобная. Кажется, все продумано, чтобы владельцу хотелось ею пользоваться и заносить в нее свои встречи с людьми, их реплики, неслучайные суждения о событиях, переездах и возвращениях к любимым местам и книгам. В том числе и к пушкинским сочинениям. Это на нее, эту тетрадь в твердом коленкоровом переплете я наклеил бумажный квадрат с названием повести. Продолжая работу и углубляясь в нее, я менял название, отклеивал старые квадраты и наклеивал новые. Так и шло: «Двести лет со дня рождения», «Юбилей, станционный смотритель»…

 

Письмо первому Президенту России подписал Дмитрий Сергеевич Лихачев, а передал Ельцину мой друг Олег Басилашвили, увлеченный общественной деятельностью.

 

Глубокоуважаемый Борис Николаевич!

…В 1999 году исполняется 200 лет со дня рождения А. С. Пушкина. Между тем пришли в полный упадок и запустение пушкинские усадьбы, мемориальные комплексы Михайловского, Тригорского, Болдина, пушкинские места Тверского кольца. Нуждаются в неотложной материальной помощи пушкинские музеи. Не имеет своей типографской базы Институт русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР, приступивший к изданию Полного собрания сочинений А. С. Пушкина. До сих пор мы не имеем возможности создать театральное собрание сочинений А. С. Пушкина, основав не очередной театр его имени, а подлинно пушкинский театр.

Возникла острая и существенная необходимость создания Пушкинского центра, координирующего общие усилия с целью достойной встречи пушкинского юбилея.

Все предстоящее ждет участия российского правительства и издания специального президентского Указа о подготовке к юбилею 1999 г.

 

 

ДМИТРИЙ СЕРГЕЕВИЧ ЛИХАЧЕВ

 

Однажды мы встретились с Лихачевым в раздевалке Пушкинского дома, и пожилая гардеробщица повесила мой плащ рядом с плащом Лихачева. «Тоже станете академиком», — сказала она. «Да что вы! Побойтесь Бога, не стану!» — ответил я.

— И верно, — сказал Дмитрий Сергеевич, — невелика честь. Какие в академии академики?

И я назвал академика Л., то есть Лысенко.

Лихачев сказал, что «предложение создать театр Пушкина — театр, где ставился бы только Пушкин или по преимуществу Пушкин, не только „интересно” и „своевременно” (эти два слова обычны в одобрениях подобных предложений), но и умно, ибо на Пушкине лучше всего учиться читать поэзию — в драматургической, лирической или эпической форме. Опыт пушкинского театра был бы крайне важен для всех театров. На игре Пушкина проявлялись бы актер и постановщик. Удачи и неудачи пушкинских произведений на сцене были бы показательны и поучительны...»

Этот текст был напечатан в «Огоньке», редактором которого стал Виталий Коротич. А с Коротичем мы познакомились в Михайловском, на Пушкинском дне, том самом, на который зазвал меня еще Ираклий Луарсабович Андроников и который запомнился потрясающим этическим правилом, принятым всеми писателями и поэтами страны. Свои стихи на Пушкинском дне не читать ни при каких обстоятельствах, читать только Пушкина...

Это правило, самим фактом своего существования, уничтожало советские писательские «ранги», создавая светлую атмосферу действительного единства и общей радости. В тот раз единственным нарушителем оказался Николай Доризо, подвергнутый дружному осмеянию. На его выступлении со своими стихами в Псковском театре имени Пушкина с грохотом взорвался софит, испугав зрителей и его самого. А на вечернем костре в Михайловском Доризо выглядел «нарушителем конвенции»…

Почему вспоминаю об этом сегодня?.. Потому, что нынешние малоизвестные рифмоискатели читают в Святых Горах исключительно самих себя, не стесняясь пушкинского присутствия. Как быть?.. Кому жаловаться, кроме самого владельца этих мест?.. Друг-читатель, сочти меня ретроградом, но пойми, что в данном случае тогда было лучше, чем сейчас!..

 

Не стану приводить примеров собственной или чужой торопливости, но, говоря о русской литературе, ее поэтах и прозаиках, всегда ощущаешь себя богачом, и, превращаясь в скупого рыцаря, перебираешь свои сокровища, спрятанные в сундуках памяти. То один перл, то другой просится наружу, и ты спешишь за книгами как за ключами к этим сундукам. Блеск… Блеск… Сверкание… И лишь один — на виду, всегда на виду, никогда не спрятан, а — с тобой, при тебе… Нет, ты — при нем.

 

Великий физик, лауреат Нобелевской премии Ричард Фейнман писал, как важна научная честность и как он ее понимает.

 

Речь идет о своего рода научной честности, о принципе научного мышления, соответствующем такому человеческому качеству, как безоговорочная искренность и открытость, о чем-то вроде обучения на ошибках (мы помним поговорку «на ошибках учатся»). Например, если вы ставите эксперимент, вам следует сообщить обо всем, что вы считаете его недостатками, а не только о его достоинствах. О других возможностях объяснения полученных вами результатов. О вещах, вызвавших у вас сомнения, которые вам удалось устранить посредством каких-то других экспериментов и о самих этих экспериментах — вы должны убедить ваших коллег, что сомнения эти действительно устранены.

Необходимо приводить любые подробности — если они вам известны, — способные породить недоверие к вашему истолкованию результатов. Если вы считаете хоть что-то неверным или вероятно неверным, вам следует приложить все усилия, чтобы рассказать об этом. Если, например, вы создаете теорию и сообщаете о ней или излагаете ее, необходимо перечислить все факты, которые с ней не согласуются.

 

Не стану подсказывать, откуда моя выписка, она дословна.

 

Конечно, это была слабость, когда Дмитрий Сергеевич попал в плен журналистки невысокого полета, раздувающей литературоведческую дискуссию в Литгазете, и воспользовался не своим, а ее примером. Лихачев назвал мое имя в том смысле, что если ты артист, то играй и не ходи в пушкиноведение.

Мое письмо ему и его ответ в самом начале 80-х — не поражение и не победа, а факт моего архива, и его голос, который портретирует время. Мое личное обращение к академику Лихачеву все же следует привести, иначе не понять его уникального ответа.

 

Глубокоуважаемый Дмитрий Сергеевич!

С обычным для себя интересом и вниманием читаю только что вышедшую в свет Вашу книгу «Литература — реальность — литература». Круг вопросов, в ней поднятых, ее принципиальная направленность, как всегда, значительно шире приведенных Вами примеров. Именно это и заставило меня обратиться к Вам с письмом…

Вот уже во второй раз Вы останавливаетесь в качестве примера на моей статье «Над рукописью „Русалки”» («Вопросы литературы», 1976, № 2, стр. 219 — 262). И в »Литгазете» от 11 мая 1977 г., и во вновь вышедшей книге текст относящегося ко мне примера совпадает:

«Гипотеза нашего интереснейшего актера В. Рецептера относительно пушкинской „Русалки” ценна прежде всего своими профессиональным наблюдениями театрального работника, опытом чтеца, актера и режиссера. Но если В. Рецептер хочет стать литературоведом и выйти за пределы режиссерских указаний и составления режиссерского плана постановки „Русалки”, он должен применять приемы профессионального литературоведения. Актер, играющий врача, должен быть прежде всего профессиональным актером и только во вторую очередь знать кое-что о профессии врача, о его поведении, облике и пр.» (стр. 208 — 209). Вышедшая в 1981 г. Ваша книга сноской отсылает читателя к моей статье 1976 г.

Я искренне благодарен Вам за то, что свое пожелание Вы, глубокоуважаемый Дмитрий Сергеевич, высказали в таком доброжелательном тоне. Однако не могу не возразить в том смысле, что и содержание, и научный аппарат моей статьи крайне далеки от театроведческого характера.

И дело не только в том, что автор гипотезы — филолог с университетским образованием и имеет честь состоять в одном с Вами писательском союзе; в упомянутой статье приведен ряд специальных текстологических аргументов. Моя работа — литературоведческая, со всеми нужными атрибутами. Вы же, глубокоуважаемый Дмитрий Сергеевич, все их оставляете в стороне.

Позволю себе сослаться еще на один фрагмент Вашего текста: «Суть нашей науки состоит в том, что любой факт и любое явление в творчестве автора восстанавливается в его движении» (стр. 209). В этой связи хочу сообщить, что после Вашего выступления в «Литгазете» мною была опубликована новая работа «О композиции „Русалки”» (журнал «Русская литература», 1978 г., № 3, стр. 90 — 105), в которой круг моих аргументов был значительно расширен и обновлен.

В том же, 1978 г. в Литературно-драматической пушкинской студии (в помещении музея Ф. М. Достоевского) вышел в свет и идет по сей день особого рода спектакль «Предположение о „Русалке”». Форма изучения «на слух» существует в науке наряду с другими методами. В этом смысле показанный студией спектакль является еще одним научным аргументом, более того, специально поставленным лабораторным опытом. Смысл этого опыта в том, чтобы прослушать текст «Русалки» дважды: в каноническом и предложенным мной в полном соответствии с указаниями рукописи вариантах.

За последнее время гипотеза приобрела силу реально существующей научной идеи и завоевала сторонников. Она — итог моей многолетней профессиональной литературоведческой работы.

Поскольку Вы, глубокоуважаемый Дмитрий Сергеевич, во второй раз обращаетесь к моему примеру, я счел целесообразным информировать Вас, чтобы Вы имели возможность познакомиться с моими итоговыми аргументами.

Желаю Вам всего лучшего. С глубоким уважением,

Владимир Эмануилович Рецептер, 19 марта 1981 г.

 

Ответ Д. С. Лихачева был мгновенен и обезоруживающе прост.

 

Глубокоуважаемый Владимир Эмануилович!

Пожалуйста, простите меня за недостаточно внимательное отношение к Вашей работе над «Русалкой».

В данном случае непрофессионалом оказался я.

Если придется переиздавать, обещаю Вам исправиться.

С искренним уважением, Д. Лихачев. 27.III.81.

 

В 1993 году, в декабре, состоялась премьера, ставшая презентацией Пушкинского центра. Михаил Борисович Пиотровский гостеприимно открыл для нее двери только что отреставрированного Эрмитажного театра, Дмитрий Сергеевич обещал сказать вступительное слово, но приболел и его приветствие прочел ведущий.

 

Я должен сказать, что к Пушкину я отношусь совершенно особенно. Это для нас наглядный урок мудрости. Он не сразу пришел к ней. Первые стихи еще не говорили, кем он для нас станет. А стал он для нас, когда обратился к религии, когда понял всю сложность исторического процесса, о чем говорят его исторические сочинения — «История Пугачева», «История Петра» и другие, — стал он для нас всем. Эти его размышления не только не утратили значения, но именно они теперь раскрываются во всей мудрости. Его жизнь — потрясающий пример. И вот раскрытие всей этой мудрости — высокая задача для нас.

Серьезным образцом для меня являются «Этюды о Пушкине» Франка, которые на Западе изданы, а у нас нет, поэтому я хочу напомнить о необходимости издать эту книгу.

Пушкина нельзя произносить сегодня, как произносил его когда-то Юрьев и как того требовала Александринская школа. Каждое слово Пушкина должно быть понято в своем значении. Это нельзя передавать интонацией — для каждого слова своя интонация. Иначе получится вульгаризация, огрубление. А вот как Рецептер, как Яхонтов. Ритмический строй сам выделяет то, что нужно выделить. Форма не может быть отделена от содержания — они у Пушкина гармонически слиты. Ритм и музыка являются раскрытием содержания. Пушкин не оратор, а музыкант. А вот Юрьев, Александринская школа превращали Пушкина в оратора, и он становился скучным на сцене.

Я хочу пожелать успеха в воплощении далеко идущего замысла «Театрального собрания сочинений Пушкина». Я благословляю начинающих и тех, кто пойдет по следу.

 

Дмитрий Лихачев 4.12.1993 г.

 

В 1998 году Д. С. Лихачев отозвался на нашу с М. Шемякиным книгу.

 

О книге Владимира Рецептера и Михаила Шемякина

«Возвращение пушкинской Русалки»

 

Бывают разные предположения и реконструкции незавершенных произведений. Это в той или иной степени зависит от того, кому принадлежит реконструируемый материал и в каком качестве выступает сам реконструктор.

Пушкин разрешает ошибаться, но он не разрешает ошибаться непродуманно и безответственно.

Реконструкция, над которой Владимир Эмануилович Рецептер работает многие годы, не оскорбляет Пушкина безответственностью, она исходит из пушкинских знаков, текстов и смыслов и построена на основании живого опыта ее автора, как филолога и как актера. Ибо что, как не труд реконструкции, лежит в основе труда актера и режиссера?

К своей работе Владимир Эмануилович Рецептер подошел творчески и профессионально не только как человек театра, но и как филолог. В итоге рождалась книга вне знакомых литературоведческих штампов, обращенная к широкому читателю, и, что особенно важно, на двух языках — русском и английском. Переводы пушкинской «Русалки» Д. М. Томаса и остального русского корпуса книги Энтони Вуда заново вводят англоязычного читателя в пушкинский мир…

Продуманный и прочувствованный Владимиром Рецептером труд встретился с такой же продуманной и прочувствованной интерпретацией «Русалки» великого художника Михаила Шемякина, вызвал к жизни другую реконструкцию — реконструкцию художественного мышления Пушкина.

Михаил Шемякин своей серией знаменует появление в своем творчестве новой стилистической волны, которая является событием мировой художественной жизни.

Дмитрий Лихачев. 6 июня 1998 года. Санкт-Петербург

 

Одна из родственниц Дмитрия Сергеевича сказала мне как-то, что перед сном он крестил свою подушку. Я стал поступать так же.

 

 

ВАЛЕНТИН НЕПОМНЯЩИЙ

 

Одно, а то и два-три времени Валентин Непомнящий был очень похож на Пушкина. И когда читал «Евгения Онегина», это казалось «авторским чтением». А я, как говорят, одно время был очень похож на Павла Воиновича Нащокина, друга Пушкина. Дружа с Непомнящим, я всю жизнь писал стихи, и Валя почти всегда хвалил их. Правда, я сурово отбирал читаемое ему. Но дружили мы с Валей верно и всю жизнь. А пушкинистами если и стали, то по любви, по мощной тяге, а может быть, и по призванию. Наша многолетняя дружба стала частью нашей судьбы.

Валя Непомнящий редактировал мою первую статью о «Русалке» в журнале «Вопросы литературы» или, как его тогда называли, в «Воплях», где он опубликовал свои проникновенные статьи, одну из которых отметила сама Анна Андреевна Ахматова.

Иногда мы бешено спорили.

Иногда затаенно молчали.

Он затеял свое издательство, дающее новую жизнь старому дому «Московский пушкинист». Я назвал свою современную серию — «Пушкинская премьера».

Вместе с Непомнящим мы импровизировали пушкинскую лабораторию во время Пушкинского театрального фестиваля, который шел двадцать лет подряд, и мне удалось издать двухтомник «Играем Пушкина», где Валины «включения» и его органическое лидерство видны невооруженным глазом.

Именно к юбилею был, конечно, приурочен капитальный сборник Непомнящего «„Моцарт и Сальери”, трагедия Пушкина» — «антология трактовок и концепций от Белинского до наших дней». Книга вышла замечательная, если назвать лишь малую часть авторов, размышлявших о Моцарте и Сальери: В. Белинский, А. Герцен, Ю. Айхенвальд, С. Бонди, отец С. Булгаков, В. Вересаев, М. Гершензон, Д. Гранин, Ст. Рассадин, С. Эйзенштейн, Ю. Чумаков, Ю. Лотман, — выйдет, что антология — явление выдающееся. И все же мне пришлось вступить в большой спор с самим составителем, так как мой друг Непомнящий, печатая и мою статью, не вспомнил, что сам оценил моего Моцарта как фигуру трагическую: он печатал мою статью в журнале «Вопросы литературы», а в журнале «Театр» — рецензию на спектакль, шедший в БДТ, — «А. С. Пушкин. Диалоги». Более того, он утверждал, что в маленькой трагедии Пушкина трагический герой лишь один — Сальери, а Моцарт, как представитель самой гармонии, участвуя в действии, оказывается как бы вне его…

Антология вышла в 1997 году, но моя статья в «Вопросах литературы» появилась в 1970 году, а спор наш затянулся чуть ли не до конца двадцатого века и продолжился в веке следующем. Главная мысль моей статьи в том, что у Пушкина нет и не может быть двух разных трагедий, а есть всего одна, происходящая между Моцартом и Сальери, и заключается она в кризисе дружбы и трагической попытке Моцарта ее восстановить и к ней вернуться.

Самое интересное, что десяток авторов антологии, не названных мной, мою статью цитировали и с ней соглашались, считая эту мысль главным открытием работы. Забавно, что большинство из них акцентировали при этом принадлежность автора к актерскому цеху…

Валя дарил мне свои «Избранные работы 1960 — 1990-х гг». Один из первых двухтомников вышел в издательстве «Жизнь и Мысль» — синие московские учебники. Этот двухтомник выходил не один раз, то в синем, то в красном коленкоре. В очередном издании оба тома отличались эпиграфами из самого себя. Вот первый:

То, что воплотилось в явлении Пушкина, — это что-то невообразимо огромное. Какая-то и в самом деле сверхисторическая сила, данная моей прекрасной многострадальной Родине в утешение, ободрение и поучение — знак высокого жребия, положенный на ее чело. 1990. Эпигаф из книги «Пушкин. Русская картина мира».

Перед вторым томом снова эпиграф из себя, на этот раз пророческий:

Смею думать, что мы сейчас находимся на пороге очередного, нового исторического акта самосознания русской культуры, ее отчета перед своей совестью, определения ею своего дальнейшего пути, или — уже присутствуем при этом акте и участвуем в нем. Со временем значение этого момента станет очевиднее — большое видится на расстоянье. Но это уже началось.

 

С двадцатилетием он поздравил Пушкинский центр так:

Дорогие театральные пушкинисты, в былые годы, которые мы с вашим руководителем (и моим дорогим другом) еще застали, — каждый круглый, или «полукруглый», пушкинский юбилей становился событием общегосударственным и всенародным. Нынешняя же крупная годовщина — 175 лет со дня гибели Пушкина — впервые прошла, в сущности, незаметно. Это явление — грозный знак, наводящий на вопрос: куда мы идем и что будет с Россией?

На столь мрачном фоне светло выделяется юбилей вашего центра, совпадающий с 175-летней годовщиной того дня, когда Пушкин оставил наш мир; юбилей трогательного, значительного и редкого в наше время феномена культуры, утверждающего самим своим существованием, что Пушкин для России жив, что он по-прежнему у нас центральная фигура культурного самосознания. Одни только ваши ежегодные псковские фестивали с их спектаклями из разных городов России, спектаклями разного порой уровня, но всегда увлеченными, искренними; с их докладами на «лабораториях», в которых участвуют и театральные, и ученые люди; с их вдохновенной устремленностью к чуду и тайне Пушкина, — это настоящий праздник ума, таланта, высоких помыслов, длящийся уже девятнадцать лет, это праздник созидания настоящей культуры, противостоящей «шоу-культуре» и «бизнес-культуре».

Глубокое уважение и восхищение вызывает сам факт десятилетнего существования при Центре экспериментального театра «Пушкинская школа», где актеры и режиссеры, создавая спектакли, учатся играть Пушкина, а главное — понимать его. Конечно, и эти спектакли могут быть неравного — как и в любом театре, а тем более «школе» — уровня, но присутствует главное: общая устремленность к познанию и творчеству — не ради славы, а на совесть. Но и это не все. Пушкинский театральный центр за эти годы выпустил — четырнадцать, шестнадцать?.. Не помню точно, сколько книг, связанных с театральной работой над произведениями поэта. Полтора десятка книг за двадцать лет — это тоже похоже на чудо. А ведь и это еще не все!  В результате сотрудничества Пушкинского театрального центра с Пушкинским домом возникло великолепное академическое издание — четырехтомник «Пушкин в прижизненной критике», объемом более 135 печатных листов. Отношение к Пушкину его современников, его современности еще никогда не было представлено в такой полноте и с научным аппаратом столь высокого качества. В пушкинистике это настоящее событие.

 

После сказанного В. Непомнящий разразился большим абзацем в адрес фанатического безумца, руководящего центром, не вспомнив ни одного матерного слова. Поэтому этот абзац мы сократим.

 

На первом своем дареном мне двухтомнике он написал:

 

Владимиру Рецептеру.

Дорогой Волик, преподношу тебе эти два тома с любовью и завистливым восхищением твоею творческой энергией.

Твой Валя Непомнящий. Сент. 2012 г.

 

Об этой «энергии» он и писал, и говорил не раз, а я был убежден, что такой же у него не меньше, чем у меня, а может быть, и побольше, пока его жена Таня, актерка по образованию, не сказала мне, что вот они в очередной раз вышли за порог больницы и прямо на ступеньках он вдруг упал и умер. Валентин умер, оставив Татьяну и сына Павла, нездорового, но одаренного прозорливостью ребенка, одних…

 

Эти ранние смерти / одаренных людей / затевает, поверьте, / не обычный злодей... / С запредельного галса / он свернул на восток / и в России остался / на загаданный срок... / Мораторий известен, / в нем порядок любой, / всякий прям, каждый честен, / нам на жизнь часовой.

 

В феврале 2001 года на восьмой пушкинский театральный фестиваль приехал Валерий Золотухин со своей молодой партнершей Ириной Линдт. Он сыграл Сальери, а Моцартом вышла на сцену она.

Читателю романа нужны хоть краткие пояснения. Двадцать фестивалей подряд непременным условием приезда была постановка своего пушкинского спектакля. После Пскова мы навещали Святые Горы и, сыграв там «избранное», кланялись могиле поэта.

Позже в культурные власти области пробрался делец, отменивший непременное условие, и отвечать за все последующее я наотрез отказался.

О наших двадцати фестивалях и их лабораториях мы выпустили два тома с названием «Играем Пушкина», и встреча с Золотухиным запомнилась накрепко, мы были интересны друг другу. Русские пословицы — настоящее чудо, и тут вспомнилось «рыбак рыбака видит издалека».

Уже в псковской гостинице Валерий зашел ко мне, и мы с ним проговорили так долго, как хотелось. В конце встречи появился фотограф и «нащелкал» нас на пару.

Спектакль Валерий привез не от Таганки, а от имени «Центра Владимира Высоцкого». И нельзя исключить, что и названный Владимир незримо оказался здесь.

С Валерием мы быстро перешли на «ты», ненамеренно, но охотно, и вопроса о том, мужчиной или женщиной должен быть пушкинский Моцарт, задавать я не стал. Мы обменялись с Валерием книгами. То, что я ему надписал, не помню, а он мне:

 

Собрату по сцене и перу, / Владимиру Рецептеру. Храни тебя Бог, В. Золотухин. 13.02.2001. Псков

 

Восьмой фестиваль отличался еще и тем, что здесь был английский режиссер Деклан Донеллан, поставивший для русских артистов «Бориса Годунова», и зрители так же как критики этой масштабной постановкой были привлечены больше, чем другими.

Книга издана в 2000 году, в Москве, издательством «Эксмо-Пресс», состоит из прозы, дневников и песен, а вручена на том самом псковском фестивале. Конечно, я там же надписал ему и одну из своих.

 

 

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА КОНОВАЛОВА

 

Людмила Ивановна Коновалова, чьи письма ко мне шли с обратным адресом «Казань, Курчатова, д. 5 кв. 39», доходили до меня чуть ли не всю жизнь, стала настоящим другом. Ее судьба волновала меня не меньше, а в той же степени, что ее волновала моя судьба. Трудностей казанской жизни она не касалась, но почерк — каллиграфический, внимание ко всем моим публикациям — предельное.

 

23.02.1992 г. Дорогой Владимир Эмануилович!

В прошлое воскресенье (16.02) днем по первой программе ТВ я смотрела новый документ. фильм о Пастернаке. Наверное, и Вы его видели. Фильм запал в душу своей необычной для наших дней духовностью. Давно не видела ничего такого высокого. Фильм очень украсили отрывки из Вашего спектакля «Тетрадь Юрия Живаго». Мне было очень радостно увидеть и Гущина (Живаго — В. Р.) и Кубарева (Стрельников — В. Р.). Отрывки из спектакля поддерживали и сами вызывали этот высокий настрой. Было обидно, что в титрах не были названы ни ваша фамилия, ни фамилии ребят. Но это не ново для нашей жизни и потому не удивляет.

Живу спокойно. Особенно рада, когда в воскресенье можно никуда не выходить. Наша любимая «Вечорка» (ее клянут националы, давно хотели бы закрыть) время от времени напечатает что-нибудь интересное. В том, что я посылаю, Вы найдете много знакомых фамилий.

Как Вы? Как Ира? Привет ей. Будьте здоровы, Ваша Мила.

 

5 августа 2020 года:

Дорогой Владимир Эмануилович!

Для меня Ваши стихи — это информация, правда, весьма скудная, о Вашем здоровье. Как открыла я стихи в Звезде № 3, то и была сразу ими очарована: «Стихи — живые существа», они «спускаются с небес», конечно же «они навек живые, они всегда впервые», они «летают с ветерком».

Это так просто и ясно, а вот сказали об этом только Вы!..

«Исчезновение с экрана» — это, к сожалению, удел всех заметных людей, но Вы прошли свой путь достойно.

«Хвостатые правят балом» — о современности лучше и не скажешь, а также и то, что «любой чужак — тебе не враг».

А «Переделкино» написано так хорошо, что кажется, будто сама ходила по его улицам-аллеям, а «бабушка-Москва», конечно, вызывает улыбку».

 

Стихи о Переделкине привожу, уж очень многих писательский поселок успел сроднить за уходящие годы:

 

А. Т. Не переделать Переделкино, / как ни стараются пеньки, / и дачники делами мелкими, / и тупостями остряки. / Дома прикроются музеями, / чтоб не зацапало жулье. / Приблизясь к ним, почти робеем мы, / признав бессрочным все жилье. / Здесь Пастернак молчит за окнами; / а здесь — Чуковские как раз. / Поселок весь, вокруг да около, — / стихотворенье и рассказ. / Снося жару, справляясь с ливнями — / он наш, и свой, и сам не свой, / с деревьями, доныне дивными, / с соседней бабушкой Москвой. / Привет живым, внучатым, родственным, / соскучившимся по ночам, / непеределанным и позванным, / как воздух, нужным мне и вам.

 

Людмила Коновалова окончила Казанский педагогический институт в то время так же, как и мой Среднеазиатский государственный университет в Ташкенте, носивший имя В. И. Ленина. В нем она защитила свою кандидатскую диссертацию. Всю жизнь она провела в Казани, но в каждый свой отпуск приезжала в Петербург, чтобы увидеть что-либо из моих сценических работ и возвращаться к ним столько, сколько ей было нужно. В нашем городе жила ее близкая подруга Раиса; у нее Людмила и останавливалась, навещая Ленинград и Санкт-Петербург.

Людмила Ивановна преподавала в казанских ВУЗах, у нее были все без исключения мои книги.

Однажды Мила прочла напечатанный неряшливым издательством мой роман, выправила в нем все ошибки, и я мысленно поставил себе двойку за то, что допустил такое количество издательских ошибок.

Людмила Ивановна несколько старше меня, а все ее казанские родственники — народ рабочий, и «сидеть» с ней не могут. Я в Казани никогда не был.

Она оказалась в итоге в положении трудном и полностью зависимом. Теперь мы только перезваниваемся.

Трудность только в том, что Мила Коновалова — атеистка, причем несдвигаемая и несгибаемая. Несмотря на то, что я для нее — авторитет, в решении этого вопроса я бессилен. Подхожу к иконе и говорю: «Господи Всемогущий, помоги Миле Коноваловой, сделай ее жизнь хотя бы терпимой и доставь ей толику радости».

В начале 2024 года, поздравляя Милу, я узнал о том, что она находится частном пансионе, что в палате она — четвертая, остальные трое лежат лежмя, а она начала ходить с каталкой. Надзор, уход, еда — хорошие, особенно супы. Почему она оказалась в пансионе, я тоже узнал. Дома Мила несколько раз падала и не могла подняться до прихода племянницы. Пансион стал своего рода поддержкой. Какое-то время я злился на племянницу Лену, но Мила оказалась смиренной терпеливицей.

При недавнем сеансе мобильной связи я узнал, что она читает «Факультет ненужных вещей» Юрия Домбровского. Ко сну палата отходит не позже 20 часов 30 минут ежедневно, тогда выключают свет и желают добрых сновидений.

Ближе к лету снова говорил с ней по мобилке. Она завершила чтение «Факультета ненужных вещей», а я ей сказал, как люблю этого писателя и рад тому, что она может читать, мне читать все труднее. На это Мила ответила, что может читать потому, что вовремя сделала операцию на глазах, ей удалили две катаракты; и стоило это тогда порядка двадцати тысяч за оба глаза. Я сказал ей, что теперь другие времена, и нынче такая операция с заменой хрусталиков стоит не меньше трехсот пятидесяти.

«Факультет» показался ей тяжелой и даже страшноватой вещью. Тут она сообщила мне о том, что со второго пансионатского этажа ей предстоит переезд на первый, потому что там есть славный небольшой дворик, который виден из окна; а переезд связан с возможностью выходить во дворик и гулять в нем. Я сказал Милочке, что в принципе все же мне кажется предпочтительнее первого, если иметь в виду постоянное место жительства, то бишь было бы хорошо, если бы на́ зиму она снова оказалась во втором. Но до зимы еще нужно дожить. Хотя этой последней фразы я не произнес.

Мы попрощались до встречи. Мила усомнилась, возможна ли она; на что я сказал, что такой телефонный разговор все равно — встреча.

В день Казанской иконы Божьей Матери, совпавший с Днем народного единства, после исповеди и причастия я решил позвонить в Казань Миле Коноваловой, которой становилось все хуже на ее 92-м году. Перед этим она успела сообщить, что стала плохо слышать звонки.

Услышала, включила мобилку, и я сказал, что она была первой, о ком я подумал в такой день.

— Как ты?

— Плоховато, а как вы?

— Тружусь. Впереди — «Выстрел с Метелью» и «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях». Ты на воздух хоть на пять минут выходишь?

— Нет, на обед меня возят в каталке.

— Мила, держись, не позволяй себе сдаваться.

— Я стараюсь. Но у нас зима, а на одевание, на выход нужно много сил.

— Дай Бог тебе здоровья. Хоть на 5-7 минут.

— Нет, одеваться, потом раздеваться; у нас никто не выходит. Спасибо вам, что позвонили.

— Мила, может быть, нужны слуховые аппараты?

— Нет, Владимир Эмануилович, обойдусь.

Я почувствовал, что она устала.

— До свидания, Мила, держись.

Что я мог ей сказать? Больше ничего мне не оставалось.

 

 

ИРАКЛИЙ ЛУАРСАБОВИЧ АНДРОНИКОВ

 

Мой добрый Рецептер! Владимир Эмануилович, Володя, муж Жены, отец Евгения Владимировича, друг человечества, но прежде всего мой друг! Спасибо. За книгу. За хорошие стихи. За весь облик, который встал передо мной, заслонив свет. Подымаю глаза — Реце́птер! Фу, как здорово! Живой. Но это я, Вас любящий и пекущийся о Вас, вижу. А люди?

Порой просвечивает Пастернак. Это прекрасно, но могло бы и не быть заметным. У Вас собственный глаз и собственный глас. Лучшее, конечно, о Шекспире. Потому что это Ваша тема и Ваш хлеб. Тут Вы один и оригинальны — пусть это и домыслы. В других разделах прячется застенчивость, тогда как можно и нужно смелее сказать о себе самом, не только из трамвайного окна. Смелей писать свой образ. Назвать театр, кино, телевидение, переводы и роли. И публику, чтоб это был Рецептер, уже известный, без маски и робости… В книге должно быть то, о чем говорит П. Г. Антокольский. Хорошо говорит, но сказать это должны сами Вы. Другой поэт образ поэта за вас не построит. Если поэт начинается там, где кончается до книжки актер — тащи его в книжку, актера, не оставляй читателя, пиши его сам. Похожие друг на друга стихи можно купировать. Больше контрастов. В стихах Вы хороши очень, но отстаете от себя самого. У Вас есть не только талант, но и репутация, и аудитория, и стиль. Стихам нужна дерзость, которая кипит на эстраде и в Ваших ученых статьях. О Шекспире не говорю! В книжке при высоком качестве текста вижу отставание от самого себя… Но все это в масштабах большого сражения. Которое Вы должны дать. Большая битва близка. Дерзкая сила будто приберегается для другой книги, читатель Вас ждет, любит, знает. «Поздоровкайтесь с дядей» громко. Я — Реце́птер. Здравствуйте. Вы меня знаете. То был Шекспир. А теперь о Шекспире. Слушайте, я — Реце́птер! «Громче, Эмануилович! Спасибо, Эмануилович! Хвалю Вас, чтоб дальше смелее шли, громче писали. Залу Чайковского. Не желая состязаться с другими поэтами. «Они сами по себе, я сам по себе» Те стихи, которые вровень с дерзостным постижением «Моцарта и Сальери», со сценой из «Фауста», вровень с исполнением «Гамлета». Все — собрание сочинений.  В первый том. А теперь начинать со второго. Резко и быстро. Книжка за книжкой. Я сказал все это, чтобы Вы поняли: она хороша. Но Вы — еще лучше. Не соревнуйтесь… Я повторяюсь. Уймите меня. Целую.

Ваш. И потому такие условия. А под конец поздравляю себя, потому что Вы меня поняли. Ваш Ираклий Андроников.

1974.VII.15

Узкое

 

Перечтя это письмо через много лет, я обратил внимание на то, что даже если забыл дорогого старшего друга, то поступал или само поступалось так, как он наметил и даже потребовал. Знакомство и близость с этим человеком тоже большое везение и Божья Помощь. Думаю, мой читатель согласится со мной.

 

ПИСЬМА ЛЕОНИДА ГЕНРИХОВИЧА ЗОРИНА

 

В пьесах Леонида Зорина я никогда не играл, не вспомню и встреч, но наверняка был какой-то общий мотив, иначе у меня не сохранилось бы несколько его писем, в которых отчетливо слышен голос драматурга и различим зоринский кругозор. Это было сближение, иначе в первом же письме он не назвал бы меня так, как называли лишь близкие друзья. Позже я прочел его дневниковые записки и извлек из них то, что хотелось запомнить.

Скорее всего, в моем письме Леониду Генриховичу, на которое он отвечал, шла речь о его удавшейся пьесе и товстоноговском спектакле «Римская комедия», не продолжившем своей жизни. Люди гадали, снят ли этот спектакль самим театром, то бишь самим Товстоноговым, или был обкомовский приказ «сверху».

 

30.08.89

Милый Волик, спасибо Вам за Ваше письмо. Наше дело — одинокое, и, когда доходит отзвук, это великое дело. Все, что Вы написали, очень тонко. Георгий А-вич и мой любимый герой («последний гуманист»). Так же, как и дед в последней пьесе, которую Вы не поглядели из-за артиста Икс. Сочинить целых три спектакля, конечно, нелегкое дело. Тем более, что они должны нести концепцию странничества, неприемлемую для «славянофилов» нашего времени. Видимо, не все удалось.

Ваши стихи доставили мне и моей жене много прекрасных минут — очень прошу не принимать этих слов как ответный комплимент. Вы знаете, что я давнишний почитатель Вашего дарования. Мне радостно видеть, как оно мужает и идет вглубь. Какова судьба Вашего «Кина»? В Моссовете пока полная неразбериха с будущим, к тому же, чувствую, мною несколько недовольны — в «Известиях» появилась статья о «Максиме», но только о пьесе (видимо, речь идет о пьесе Зорина «Максим в конце тысячелетия» — В. Р.) Я сразу после возвращения из Питера переселился в Красновидово, к тому же сам сильно переживаю, что театры не помянуты и не получили свою долю похвал, но какая-то тень, безотчетная и непроизвольная, возникла, это ощутимо. Впрочем, надеюсь, что это крактовременное облачко. Я приеду в Москву на открытие сезона. Открываются они «Максимом». И порасспрошу их о предполагаемых планах — м. б., сумею заинтересовать «Кином».

Лето прошло в изнурительной работе, на исходе пятый год трудов над заключительным романом трилогии. Неожиданно выяснилось, что необходимо написать еще три главы. Вот это был сюрприз! На это, в основном, и ушли три месяца. Но и переписывал, разумеется, увы, именно переписывал, а не перебелял. Приходилось давать фактически новый текст — от слова до слова. Покамест я привел в относительный порядок девять глав из двадцати шести.

Милый Волик, напишите мне о своей жизни поподробней, письма мне доставляют. Я с удовольствием вспоминаю нашу встречу. Обнимаю. Вас и прошу передать мой нежный поклон прелестной Ирине Рецептер.

Ваш Л. З.

 

24.11.91

Мой дорогой Владимир Эмануилович, итак, «Кин» прочитан. Очень талантливо. О том, как свободен, упруг и естественнен стих, писать не буду, поэту Вашего класса делать такие похвалы даже неудобно, но примечательно, как легко и органично вошел он в сценическую речь. Магия театра — не только предмет Вашей поэзии (о чем свидетельствует огоньковская книжка), она еще некая составляющая Вашей поэтики. Все это заставляет с нетерпением ждать Ваших новых свершений в сфере стихотворной пьесы.

Произведение очень личностное — в нем своя боль, своя неприкаянность, своя тоска, причем невмещающиеся в привычную формулу «смейся, паяц», а ясно говорящая (во всяком случае, мне) о выламывании автора из среды и из времени. Некоторую неточность ощущаю лишь в проработке сюжета… Возможно, не достает какой-то предварительной сцены между Принцем и Кином, когда все линии были бы крепче завязаны. Принц — Мэвил — Кин, Принц — Кин — Елена и т.д. Но все это от лукавого. Главное же — лирическая патетика этой вещи захватывает и завораживает. Поздравляю Вас.

Ваш Л. З.

P. S. Мой низкий поклон прекрасной и деятельной Ирине Рецептер.

P. P. S. Я был 13-го ноября на семидесятилетии вахтанговцев, и свои впечатления (не о сцене, а о зале!) изложил в небольшом эссе. Завтра свезу его в «Независимую газету».

 

03.12.91

Мой дорогой Владимир Эмануилович, я нахожусь в несколько стесненном душевном состоянии — мне вдруг стало не по себе от того, что я обременил Вас этим пустым безнадежным делом (каким именно — не помню — В. Р.). Чувство стыда меня томит — не так уж много у Вас времени… Смиренно прошу меня извинить. Решил и посылаю Вам этот «взгляд и нечто», вышедший нынче в «Независимой Газете»... Еще раз надеюсь на Ваше великодушие.

P. S. Прояснилась судьба Вашей пьесы о Сахарове?

Вам надо сыграть эту роль самому.

 

18.12.91

Мой дорогой Волик! Поздравляю Вас и прекрасную Ирину с наступающим — дай Бог, чтоб мы все его пережили и сумели поздравить друг друга с наступающим 92-м! Обнимаю вас обоих, от всей души желаю счастья, прошу быть здоровыми, радостными и несдающимися.

Ваш Л. З.

Сердечный поклон и лучшие пожелания от Татьяны Геннадьевны!

Угощаю Вас — мужественнейшего из моих читателей — еще одним чтивом.

 

После ухода Леонида Генриховича я прочел его «Зеленые тетради» и сделал несколько выписок, характерных и для меня тоже.

«Театр неблагоприятен для поэта и поэт неблагоприятен для театра» (Г. Гейне)

«Лишен способностей — опускайся на дно» (Герберт Спенсер)

«Он был Пушкин, и этим все сказано» (Леонид Зорин)

«Земле нужны не новые континенты, а новые люди» (Жюль Верн)

 

* * *

 

Божий подарок — собственное долголетие — приводит к тому, что поневоле становишься архивариусом самому себе. Открываю даренную драматургом Володиным книгу «Осенний марафон», выпущенную ленинградским отделением «Советского писателя» в 1985 году, а в ней дорогая надпись и вкладки, которые нужно разгадать и привести. Вот дарственная:

 

Волик! Я люблю Вас как поэта и как актера. Очень верю в Вас. Будьте так же открыты жизни и, по возможности, счастливы. А. Володин. 1 февр 85

 

Под обложкой копия моего машинописного письма поэтессе по имени Анна. Перечитав его, понял, что обращено оно к Анне Наль, в то время — жене Сани Городницкого, которого мы называли Аликом.

Однажды в его концерте в зале у Финляндского вокзала я даже вышел к нему на сцену и спел свою песенку, непрошенно возникшую во мне.

 

Дорогая Анна, — писал я. — Мне кажется, я не сумел толком объясниться и поделом повиниться перед тобой в телефон. Книга твоя — передо мной, а мои записи где-то спрятались. Но дело не столько в том, что не смог найти первые заметки, а в том, что они необходимы, в настоящее время я глух к стихам. Закончив пьесу о Сахарове и Боннер («Середина свободы»), я вот уже полгода внутренне переориентирован на театр. Готовясь к постановке, учусь заново воспринимать сцену, актеров и прочие нафталинные запахи кулис. Стихов не писал больше года. Поэтому мои тогдашние свежие открытые впечатления могли оказаться спасительными. Стыдно неуклюжими и принужденными словами говорить о живых и ясных стихах. Это тем более ответственно, что о тебе так высоко сказал Давид Самойлов.

Прошу тебя, Анечка, принять это виноватое письмо в знак моей веры в тебя и не давать места хоть малой обиде.

Твой В. Р. 07 октября 1991 года. С.-Петербург

 

Или вот книга Васи Аксенова «Катапульта» — рассказы и повести, выпущенная «Советским писателем» в Москве в 1964 году и подаренная не мне, а Коржавину, но оставшаяся у меня. Вот дарственная:

 

Дорогому Эмке с чувством дружеского преклонения перед ним и любовью. В. Аксенов

 

Эма Коржавин поехал с выступлением в Кишенев, поехал прямо от меня, живущего в отдельной маленькой, но двухкомнатной квартиренке прямо во дворе БДТ. В Кишеневе он встретил и полюбил Любаню, и она сбежала с Эмочкой от своего мужа. И приехали они уже вдвоем снова ко мне, на Фонтанку 65, прожив у меня молодоженами еще некоторое время. В память об этом эпизоде у меня по ошибке осталась Эмочкина книжка, которую ему подарил Вася Аксенов.

У Коржавина была взрослая дочь Лена, а с Любаней он прожил всю оставшуюся жизнь. Однажды, объезжая с концертами двадцать пять американских городов, в Бостоне я заглянул к ним домой. Они были счастливы.

Царствия Небесного им обоим. Коржавин верил в Бога; а Василий Аксенов не так открыто, как Коржавин.

Это я излагаю события так невыразительно, а вот как пишет сам Коржавин:

 

Уважаемый товарищ Рецептер!

В первых строках моего письма я хочу сообщить Вам, что Вы меня не видели гораздо больше времени, чем я — Вас, т. к. я Вас видел недавно на экране, во фронтовой обстановке, в кинофильме, который, несмотря на то, что все или почти все роли хорошо исполнялись хорошими актерами, он все равно не получился, т. к. сценария не было, а повести пишут не для экранизации. Но, вообще, мне было приятно Вас видеть в непривычной роли геморроидального товарища, кот. оказался очень Вам к лицу, во всяком случае, в которой Вы чувствовали себя вполне естественно.

И, вообще, видеть этот фильм мне было приятно. В нем нет нет художественной цели, но нет и безвкусицы.

Лично я живу в данный момент в Кишиневе, где написал статью о сборнике «Сквозь время» (П. Коган, М. Кульчицкий, Н. Майоров, Н. Отрада и воспоминания о них), которая не знаю, будет ли напечатана, т. к. слишком велика. Правда, Лера Озерова говорила, что пока не видит препятствий.

Кроме того, я продолжаю поэму и перевожу. От Леночки писем нет, и это ужасно.

От Любы Вам привет. Снимаем квартиру, откуда нас гонят, поскольку хозяйка очень заболела и к ней приедут родственники: ухаживать. Ищем другую.

До сих пор переживаю московское собрание писателей и слухи о съезде (газет об этом я не читаю).

Собственно говоря, написать тебе я давно собираюсь, да все нет времени. Сейчас пишу с корыстной целью. Хочу, чтоб ты напряг свои скудные средства и купил мне одну ленинградскую поршневую ручку (2р. 40к.) или, если у тебя хватит гонораров, две (4 р. 80к.) и прислал мне по адресу: Кишинев, Почтамт, до востребования, Н. М. Манделю ценной бандеролью (еще копеек 40).

Финансы я тебе в любой форме возвращу, а то у меня только порченая ручка, а здесь в магазинах нет. Вот и все условия писать письма.

Гоге передай, что я еще льщу себя надеждой написать такую пьесу, которую он очень захочет, но не будет иметь никакой возможности поставить, а, кроме того, привет.

Тут уже весна, светит солнышко, краски нежные, вино дешевое, и, по-моему, лучше грузинского. Пью каждый день. Очень тебя люблю и твое окружение. От Бена (Сарнова — В. Р.) получил письмо, а больше никто, даже Стасик (а он ведь любитель переписки).

А мне ведь, все-таки, не шибко хорошо.

Ну, желаю тебе всего и хочу знать о твоих делах. Перестал ли ты психовать?

Ну пока, обнимаю тебя, мы еще встретимся, Эма.

 

Ув. тов. Рецептер!

Ручку, которую Вы с таким большим трудом приобрели и выслали мне, я еще с большим трудом получил (не хотели давать по членскому билету, пришлось на следующий день тащить паспорт). Слов, чтобы выразить свою благодарность, у меня нет, и поэтому я просто благодарю Вас, а заодно и Вашу жену, отношение мое к которой давно и достаточно широко известно.

У меня ничего нового нет. Кроме того, что, кажется, закончил работу, для которой меня сюда командировали, и на днях приступаю к работе, которая должна дать мне квартиру.

По пути один композитор (его фамилия Лазарев) попросил написать слова для кантаты о трагедии современного человечества (лагеря, подлость, взлеты, человечность). Что я и попытаюсь сделать…

Люба вчера окончательно развелась со своим бывшим мужем. Он ее отпускал, развод давал, но говорил речи о ее нравственном облике. В результате ему, как и Любе, присудили платить по 25 рублей.

Для развода это недорого, а для речи дороговато.

Как у меня дела в Москве со статьей, не знаю. Через несколько дней ты будешь недалеко от меня, в подлейшем из городов, на моей родине, в Киеве. Надеюсь, все будет хорошо. Я вообще рад, что ты в работе. Для нашего брата это самое лучшее. И самое главное. Как я уже сообщал, я написал 2 стихотворения и немного продлил поэму.

Но писать очень хочется. Просто нет времени.

Ну вот, пожалуй, и все. Очень раздражают меня немцы, о которых я читаю в газетах. Написал бы статью об этом, но некуда и некогда.

Крепко обнимаю, ваш Эма

10.04.1965 г.

 

Воззвание

Ув. тов. Рецептеры!

Не будучи в силах дождаться вас и будучи вынуждены посетить моих друзей, временно покидаем ваш гостеприимный кров, забирая ключи и не зная, что из этого получится.

Приносим свои извинения и также сообщаем, что дальнейшую связь будем держать по телефону.

Н. Коржавин. Клакер.

 

«Надо грести. Памяти Маршака» 9.07.1964

Умер Маршак. Эта утрата тем тяжелей, что до последнего дня, несмотря на тяжелую болезнь, он жил: думал о людях и о деле, и был нужен людям и делу. В смерть он ушел прямо из жизни, а не от болезни, которая многих отделяет от людей.

 

 

НАТАН ЭЙДЕЛЬМАН

 

Таких людей было в моей биографии двое. Совершенно разные, они сходились в одном. Оба уверяли окружающих, что до 60 лет не доживут. Первым был артист БДТ Павел Петрович Панков, перешедший в БДТ из Театра Комедии и замечательно сыгравший роль Тетерева в знаменитой постановке Товстоногова «Мещане». Надо сказать, что в этом случае Товстоногов ставил «Мещан» в очередной раз; первые пробы были сделаны еще в Тбилиси, но сейчас, в период подъема БДТ, я думаю, спектакль строился на лучшем из возможных распределений, и Панков стал лучшим Тетеревом…

Спектакль жил долго, дольше самого Георгия Александровича, и был снят как фильм-спектакль на Ленфильме; у читателя есть возможность увидеть его. Играю в нем и я и, сообщая об этом читателю, ей-же-ей, не хвастаю, а отмечаю, что «актерство» засело в авторе накрепко, и, видимо, неистребимо до конца.

Павел Петрович был лучшим исполнителем — крупный, грузный, низкоголосый. Когда его не стало, Товстоногов назначил на роль Владислава Стржельчика, и тот поразил нас безупречным знанием текста уже на следующее утро после назначения.

 

Сквозь роли я вижу актеров, / которых любил и люблю, /не числя грехов и повторов, / сведя недостатки к нолю. / Вот Владик, он — «царь» или «витязь». / Вот Гриша — «бандит» иль «купец». / Вернитесь!.. В живых превратитесь!.. / Не верю в ваш ранний конец. / Я с ними общаюсь с экрана, / твержу имена как пароль, / и каждая встреча как рана, / а роли на рану, как соль…

 

Вторым знатоком своего раннего ухода был Натан Яковлевич Эйдельман. Так и случилось. Привезенный в больницу, перед расставанием он успел сказать жене, как любит ее.

Масштаб этого человека огромен. За что бы Натан ни взялся, масштаб сказывался. Сегодня десяток, а то и больше теле-болтунов сообщают о себе: «историк и писатель». Лучше бы молчали. Историком и писателем был Натан Яковлевич Эйдельман.

Он бывал на моих моноспектаклях, а однажды, когда я записал на фирме «Мелодия» свою композицию «Чацкий и Грибоедов», подарил мне к выпуску пластинки настоящий шедевр, вот он.

 

 

ГОРЕ УМУ. ЧАЦКИЙ И ГРИБОЕДОВ

 

Автор композиции и исполнитель ВЛАДИМИР РЕЦЕПТЕР

Музыка М. Камилова Инструментальный ансамбль п/у Л. Корхина

Звукорежиссер О. Лавренова. Редактор Т. Тарновская

© «МЕЛОДИЯ», 1986. Запись 1985 года

«СВОБОДНО И СВОБОДНО...»

Из великих русских писателей Александр Сергеевич Грибоедов — самый таинственный. В 1826 году, перед арестом по делу декабристов, ему пришлось сжечь многие свои рукописи. В 1829-м другие бумаги, в том числе последние сочинения, письма, растерзаны в Тегеране; драгоценная черновая тетрадь, оставшаяся у друзей, погибла в пожаре 1877 года...

Великий человек, чья дата рождения на сегодня точно неизвестна (считалось и в учебниках записано, что 1795-й, но в последнее время находится все больше доводов за 1790-й).

Особенно загадочна внутренняя, личная жизнь Грибоедова: была, например, несчастливая любовь, о которой он сам писал: «Испортила мне полжизни», «Черней угля выгорел», — но не подозреваем даже, кто она?

Неясен и его собственный образ... Наиболее известная черта — очки, за которыми на разных портретах тo лик холодный, надменный, иронический, то веселый, растрепанный, беспомощный. В мемуарах друзей вдруг обнаруживаются сведения, что Грибоедов «был изрядно суеверен»; что умел смешно и странно обижаться; и в то же время обладал «характером Мирабо», который был, как известно, вулканом гремящим, львом рыкающим...

Если все это сложить, то... ничего надежного не получается. Блок видел в Грибоедове «петербургского чиновника с лермонтовской желчью и злостью в душе, неласкового человека с лицом холодным и тонким, ядовитого насмешника и скептика» и при этом «автора гениальнейшей русской драмы, не имевшего ни предшественников, ни последователей, равных себе».

«Гениальнейшая драма» была во многих отношениях загадкой и для современников, и даже для самого ее создателя.

Однажды жарким азиатским днем Грибоедов в саду увидел во сне весь план будущей комедии.

Гоголь вглядывается в самую гущу русской жизни из Рима; Грибоедов — из другого экзотического края, помогающего понять отечество максимальною на него непохожестью. «Горе от ума», начатое в Персии и Грузии и завершенное в России, приобретает широчайшую известность с первых месяцев и дней своего существования.

О тиражах речь не идет — «Горе» не было разрешено; единственный отрывок, который автор увидел напечатанным при жизни, появился в альманахе «Талия» в начале 1825 года.

Не тиражи — списки! В десятках, сотнях списков ходили по стране пушкинские стихи — «Вольность», «Кинжал», «K Чаадаеву»; распространялись декабристские, рылеевские строки и строфы. Однако хождение двух бесцензурных сочинений было, так сказать, вне конкурса: лермонтовское стихотворение «Смерть поэта»; грибоедовское «Горе от ума».

Декабристы устроили на квартире А. И. Одоевского своеобразный цех по переписке «Горя» под общую диктовку.

Герцен знал, что говорил: «Горе от ума» наделало более шума в Москве, нежели все книги, написанные по-русски»; «после „Горя от ума” не было ни одного литературного произведения, которое сделало бы такое сильное впечатление». В печать постоянно то там, то тут просачивалась строчка-другая запрещенной комедии. Через два года после гибели Грибоедова один любитель, вырезая из газет и журналов цитаты и сверяя их с имевшимся под руками списком «Горя от ума», удостоверился, что не хватает только 128 стихов, чтобы составить полный печатаный экземпляр комедии.

Самая популярная пьеса, всегда вызывающая не-согласия, споры, новые открытия, трактовки.

Для постижения глубинного смысла грибоедовского шедевра имеются два основных пути: прежде всего новые и новые прочтения, погружения в художественную стихию произведения; кроме того — изучение биографического, исторического контекста, того, что окружало «Горе» в момент появления на свет.

Обе задачи, художественная и литературно-историческая, привлекли внимание Владимира Рецептера — известного артиста, работающего в Ленинградском Большом драматическом театре, и одновременно поэта, автора ряда стихотворных сборников и литературоведческих исследований. Уже заглавие работы Рецептера заставляет слушателя задуматься: «Горе уму» — именно так Грибоедов первоначально назвал свое сочинение; возможно, то было связано с «первым начертанием», которое согласно позднейшим рассказам Грибоедова, казалось ему «гораздо великолепнее и высшего значения, чем теперь».

По всей видимости, Чацкий первоначально был задуман как фигура героическая, цельная, титаническая. Однако замысел романтической трагедии как бы сам собою перешел в комедию, сатиру...

Опасность сильнее всего подстерегала огромную личность извне — горе уму; но Чацкий в окончательном тексте более противоречив; его горести в немалой степени внутренние; они точнее определяются такими присловиями и поговорками, как — «ум с сердцем не в ладу», «ум разуму не указ», «от ума сходят с ума, без ума не сойдешь с ума».

У Чацкого горе от ума, но — горе уму, огромному уму Грибоедова!

Главный герой Рецептера — сам автор гениальной комедии, пи́сьма-исповеди близким друзьям сопоставляются с художественной исповедью пьесы.

Вначале Грибоедов предстает счастливым, несколько удивляющимся феноменальному успеху комедии и в то же время искренно мечтающим о еще большем совершенстве. Возвращение Грибоедова после многолетних странствий и подобное же возвращение Чацкого — аналогия внешняя.

Владимир Рецептер отнюдь не настаивает, что автор точно описывает в комедии «себя», «свои обстоятельства», но притом хорошо понимает, что великие произведения в конечном, разумеется, не прямом, смысле всегда пишутся о себе, «из себя».

В композиции Владимира Рецептера отдельные эпизоды разделены музыкой, напоминающей о приверженности к ней самого Грибоедова; музыка печальная, гармонирующая с темой предчувствия.

Успех «Горя» оплачен нелегкой ценою: сотни строк о разных мерзостях российской жизни запрещены цензурой, оберегающей «негодяев знатных»; близкие друзья Грибоедова, стремящиеся свергнуть рабство и вдохновленные, между прочим, строками великой комедии, вскоре выйдут на площадь и погибнут.

Успех оплачен, наконец, непониманием тех, даже близких Грибоедову людей, кто не привык к подобной литературе…

Впрочем, мы готовы задним числом горячо поблагодарить ворчливого Павла Катенина, которому «Горе от ума» не понравилось, и он «навел критику» на многие достоинства пьесы: не будь этой критики, на свет не появилась бы уникальная самозащита Грибоедова, благородный, глубокий разбор собственного сочинения, который вдруг предстает своеобразным эпилогом комедии.

«Я как живу, так и пишу, свободно и свободно», — произносит Грибоедов.

Это лейтмотив его биографии и творчества.

Главная же идея того, что сделал В. Рецептер, представляется примерно такой: горе уму, создавшему «Горе от ума»; однако эти горести — единственный путь к свободе и счастью.

«Свободно и свободно...»

Н. Эйдельман

 

 

МАРК АРОНОВИЧ Р.

 

Когда при еде возникают макароны, обычно вспоминается человек с похожим именем: Марк Аронович. Так его за глаза и называли — «Макаронович». В нашем ташкентском театральном институте, занимавшем дом и двор на улице Шелковичной, вблизи от Туркменского базара, Марк Аронович Р. преподавал «мастерство актера». Преподавал не на моем курсе, а на других, но и к нам на зачеты или экзамены тоже являлся.

Марк Аронович был человек маленького роста, субтильный, непарадно и чисто одетый, точно и образно передающий свою мысль. Навсегда запомнился его редкостный совет не показывать, а только намекать на свои возможности. Возьмет ручку или карандаш, прикроет перо или грифель другой ладошкой и говорит:

— Когда никто не видит этого кончика, можно подумать, что у вас скрыт еще большой запас, гораздо больший, чем на самом деле. А когда на виду вся ручка с пером или карандаш с грифелем, всем понятно: это ваше все. Это — артист без запаса.

По-русски «Макаронович» говорил отлично, не картавя, безо всякого акцента.

Все в нашем Театрально-художественном институте имени А. Н. Островского его ценили и любили.

У Марка Ароновича было одно свойство, известное многим, и, в том числе, мне. Каким-то путем в институте знали, что, будучи одиноким мужчиной, он прибегал к услугам женщин, торгующих своим телом.

В институте — никаких вольностей, все строго и по делу. Но женщинам, как принято говорить, «легкого», а я бы сказал «трудного» поведения приходилось отрабатывать свой гонорар с большим трудом. «Макаронович» был мужчиной титаническим. Жил он одиноко. Сколько ему было лет?..  Не скажу, ни молодым, ни старым назвать его было нельзя.

Это была версия, или легенда. И до, и после Ташкента о его жизни я ничего не знаю, и, видимо, она была серьезна, а сам Марк Аронович Р. работал с такими выдающимися деятелями театра, как Евгений Багратионович Вахтангов и Соломон Михайлович Михоэлс.

Добавлю, что некоторые педагоги, участвуя в театральной жизни города, были ревнивы к своему реноме. Помню, как мне досталось от руководителя моего курса Иосифа Вениаминовича Радуна, когда в одной из центральных газет моим главным педагогом был назван не он, а другой прославленный режиссер. Ошибку случайно или намеренно допустил другой бывший ташкентец, имя которого опущу. Мне оставалось только удивиться этой ошибке.

 

Голые ветви на стылом ветру / машут, зовут дорогую пору, / ждут потепленья и лета, / зелени, радости, света. / Мост через Невку на вьюжном посту, / вьюжные люди идут по мосту, / напрочь забыв о простуде. / К нам, ежедневные люди! / Каменный остров, город Петра. / Не унывать наступила пора: / если не миру и счастью, / то Рождеству и причастью.

 

 

АЛЕКСЕЙ ПЬЯНОВ

 

Держу в руках открытку:

 

Волик, дорогой! Поздравляю тебя и Иру с Новым годом! Дай нам Бог пережить его, держитесь! Здоровья вам и радостей. «Крокодил», как и все другие журналы, разорен дотла. Вероятно, дотянем только до середины года. Однако, надеемся, что твоя книжка успеет выйти, через три дня сдаю в производство. Словом, худо, старик. Однако, надо держаться.

 

Сегодня ночью с дедушкой морозом

Стучал к вам в дверь,

Но, видно, слишком поздно…

Я Вас люблю, как и любил.

Здоровья! Счастья! Крокодил.

 

Целуем вас, Алексей, Ира

 

А вот и книжка, изданная в «Крокодиле»: «Монолог старого актера», 1988 г., тираж 75000 экз., цена 25 коп.

На первом развороте дружеский шарж, где моя нижняя губа увеличена и выдается вперед, а нос курносится почти перпендикулярно.

 

Ну что тебе сказать, мой юный друг… / Вообрази, что мы нашли удачу: / Ты принят, и прошел учебный круг, / и вышел к нашей братии в придачу… / Ты стал актером. Но… Представим! Ты — / не гений… И не чудо красоты… /  С высокими надеждами, а может, / и с молодой беременной женой… /  А что? Любовь тебя не потревожит?.. / Ну, хорошо, допустим, мой родной… / Так вот… Ты принят в Захованский ТЮЗ / на сто рублей, на сто ролей звериных… / Грибных… И пионерских… Вот твой груз. / И так всю жизнь на ножках журавлиных… / Осилишь?.. Ну, ступай.

 

И другая книжка, изданная библиотекой «Огонька»: «До третьего звонка», 1991 г., тираж 90000 экз., цена 15 коп.

Стихотворение, которое дало название этому сборнику, я посвятил дорогому другу Станиславу Рассадину еще при его жизни.

 

Алеша Пьянов засел дома, в своей олимпийской деревне, потому что разболелись ноги: стали отекать, распухли, отяжелели. Боли свои он терпел по-мужски, а я в телефонных разговорах как мог скрывал, но знать об этом и мне было почти физически больно.

Он чуял это и знал.

Когда умерла моя мама, он, спустя время, специально приехал в Ленинград, и мы вдвоем пришли на ее могилу.

Приехав в другой раз, Пьянов привез из Тверской области древнюю и ветхую фигурную деревяшку, с отверстием — фрагмент колеса от той водяной мельницы, которую тверяки относили к пушкинской «Русалке». Алеша знал мои работы, рукописи. Его памятный подарок украшает мой рабочий кабинет в Пушкинском центре. Он читал мне наизусть: «Вот мельница, она уж развалилась, веселый шум ее колес умолкнул, стал жернов…»

В ГБУК Тверская областная универсальная научная библиотека

им. А. М. Горького, г. Тверь.

Дорогая библиотека!

Сердечно благодарю и поздравляю с юбилейным собранием в честь моего любимого друга, поэта, краеведа, юмориста, «крокодильца» и его многолетнего главреда, не ушедшего от нас, а живого и нужного, Алексея Степановича Пьянова. Всем собравшимся — поклон, пожелания здоровья и радости, а устроителям сегодняшней встречи — с занесением в личное дело.

 

 

АЛЕКСАНДР ГЛАДКОВ И ЭММА ПОПОВА

 

Уважаемый Владимир Эмануилович!

Позвольте препроводить к Вам прошение Муромских патриотов, о котором я говорил по телефону. Пусть оно будет памяткой, чтобы устная просьба моя не затерялась среди многочисленных Ваших дел. Я, с Вашего позволения, позвоню к Вам в апреле. Володин и Пантелеев тоже обещали отозваться, А. И. Рубашкин уже послал в Муром четыре странички воспоминаний.

Спасибо за предварительное согласие. Если я Вам понадоблюсь, можно передать через диспетчера филарм. отдела. На конверте адрес моих родителей, я с ними постоянно связан.

Н. Крылов

На бланке

РСФСР

Владимирская областная организация

Всесоюзного добровольного общества любителей книги

602200, г. Муром, ул. Московская, 62, тел, 3-10-67

№ 25/-6

 

Уважаемый Владимир Эмануилович!

Муромская городская организация общества любителей книги решилась обратиться к Вам с просьбой оказать нам посильную помощь в решении весьма важного для нас вопроса.

Дело состоит в следующем. Среди имен, украсивших культурную историю нашего небольшого города, одно из наиболее заметных — имя Александр Константиновича Гладкова — прекрасного драматурга, блестящего мемуариста, историка литературы и театра. Он родился в Муроме в 1912 году и провел здесь свое детство — до 12-летнего возраста.

30-го марта 1982 года, в день 70-летия со дня рождения писателя в городском Дворце культуры был проведен торжественный вечер, посвященный его памяти. К этой дате издан буклет, один экземпляр которого посылаем Вам на память. В ближайшее время в краеведческом музее будет организована экспозиция, посвященная жизни и творчеству писателя, а в дальнейшем в доме, в котором он родился, будет создан мемориальный музей его имени, о чем ведутся переговоры с СП. РСФСР.

Знакомясь с личной библиотекой А. К. Гладкова, которая хранится у родственников писателя в Подмосковье, мы стремились возможно полнее представить себе сферу интересов Александра Константиновича, круг его знакомств. Среди книг с дарственными авторскими надписями мы обнаружили и те, что подписаны Вами.

Будучи уверены в том, что вы разделяете наше отношение к памяти писателя, мы позволили себе побеспокоить Вас просьбой: сообщить нам известные Вам факты из жизни Александра Константиновича из истории Вашего с ним знакомства.

Разумеется, мы хотели бы, чтобы Ваши воспоминания были по возможности подробными, но будем очень благодарны и за краткое сообщение.

С уважением, Председатель Правления Муромского городского общества любителей книги

/О. Тимашев/

Перед председателем стоит черточка, потому что подпись от руки — Н. Крылов.

 

Сознаюсь, что на это отчасти официальное обращение не отвечал я довольно долго, собирая данные о Гладкове.

Сегодня я могу прибавить немногое. Я познакомился с А. К. Гладковым после очередного спектакля «Мещане» в БДТ, в котором Эмилия Анатольевна Попова играла мою сестру Татьяну. Гладков ждал Эмму Попову у театра. К этому времени мы знали, что у него с Эммой роман. Мне казалось, что это настоящая любовь двух людей в зрелом возрасте, много испытавших, терпеливых и высоко ценящих друг друга. Это был брак. Естественно, что какие-то из вышедших у меня к тому времени книг я Александру Константиновичу подарил. Особенно врезалось в память то, что однажды на общем спектакле Эмма сказала мне за кулисами, что сожгла все письма А. К. Я даже вскрикнул в тот момент, а она решительно подтвердила: «Так надо».

Она пережила Гладкова на два десятка лет, но это были трагические годы одиночества и беды.

 

О, моя дорогая безумная птица, сестра!.. / Ты играла Татьяну, а я, если помнишь, Петра. / Мы в мещанском семействе все бились о клетку, дрожа. / Мы на сцене роднились в содействе, и рана свежа. / Ты ладонями белыми била незримую моль. / Что бы только ни сделала, все — полюби и позволь… / Вот и бывший сиделец, который тебя обожал, / у служебного входа дрожал, в номера приглашал… / Ты сожгла его письма, с их страстью, с умом, с матерком. / Ты развеяла пепел последним цыганским платком. / То ли к Богу летала со свечкой на ранней поре, / то ли черта встречала с уздечкой на Лысой горе… / По актерскому делу ты прыгнуть хотела с моста. / Сцена так опустела, что, кажется, вовсе пуста. / Так чему научиться хотел я, за тенью спеша?.. /  И куда мне летится, безумная птица, душа?.. / Эмма встретила горе, безвестность, безумье и страх / и в больничном затворе, и дома, в голодных потьмах. / Уходили провидцы, а век унижал голытьбу, / и кровавые птицы клевали слепую судьбу…

 

 

Часть четвертая

 

МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ АЛЕКСЕЕВ

 

Выговорившись и угостив меня чаем с лимоном, Михаил Павлович перешел к обсуждению моей работы, которая назвалась «Высокая трагедия».

Загвоздка!.. И той работы, о которой говорил Алексеев, вы не знаете, и лестные слова в ее адрес надо бы утаить, и весь вопрос тут сугубо филологический, а не романный…

Но ведь если не приведу его слов, они навек исчезнут!.. И он будет — не он, не председатель Пушкинской комиссии Академии Наук СССР, толкающий меня к самой науке о Пушкине, не прикладной и вспомогательной для работников театра, а основной и путеводной...

Тут было главное: образ мысли, форма и метод научного руководства, да и сами его мнения в своей конкретности пригодились бы наперед не одному мне. Речь о Пушкине, о его драматургии, доныне непонятной…

— Работа, Владимир Эмануилович, мне понравилась по существу. Все сопоставление «Русалки» с «Макбетом» мне кажется убедительным. Вы доказали, что Пушкин был знаком с «Макбетом» безусловно. Попутных наблюдений много, новых и очень интересных… «Грузинская ночь» Грибоедова, забытая вещь, а ведь как это интересно, это обязательно надо развить!.. Но композиционно, мне кажется, «Русалку» и «Макбета» лучше отодвинуть подальше, тут есть некоторая неосторожность с вашей стороны. Да, и, как мне кажется, ни по существу, ни по внешности ведьмы не могут походить на русалок.

— Конечно, Михаил Павлович, — сказал я. — Они, конечно, девушки разные, но ведь все — от дьявола! Дьяволово племя! А похожи по своей мрачной функции…

— По функции, да-да… Но ряд отдельных наблюдений, тонких, со вкусом, и очень интересно проследить шире, как именно достигается высокий пафос трагедии! Я бы советовал это соотносить с вопросом «Пушкин и Шекспир», может быть, не брать «Русалку» в название работы. Ведь вы — автор нескольких работ о «Русалке», а здесь все может быть совсем другое, гораздо шире. Я бы начал с того, что тема «Пушкин и Шекспир» не разгадана до конца… Вообще, Владимир Эмануилович, это — книга, это, безусловно, книга!.. Может быть, стоит даже начать с «Бориса Годунова», тут ничего доказывать не нужно, никто это не отрицает, а как это развилось наперед в его драматургии… Очень интересно!.. Я ничего подобного не читал на эту тему. Это — ваша находка: жанр, поиски жанра. Высокая трагедия должна была родиться, и она родилась! Потом. Никто, кроме вас, не писал об Эсхиле. Это — ваше. Здесь тоже большая перспектива — Пушкин и греческая драматургия… Надо усилить Эсхила, Владимир Эмануилович!.. Обязательно. «Эсхил» и «Борис Годунов». Это тоже возможно!.. Зелинский мог это сделать, но не стал развивать. Посмотрите «Из жизни идей», три тома… Он классик и хороший знаток, Зелинский из крупнейших классиков времени. Он уехал от нас и остался в Варшаве… История трагедии Аникста тут может быть названа, вы ведь с ним хорошо знакомы?..

— Конечно, Михаил Павлович, и все его книги у меня — от него самого.

Сознаюсь читателю, что, много раз встречаясь с замечаниями Алексеева о моей статье, я не стал перерабатывать ее по его советам. Все-таки это было предложение других мерок, другого метода, другого пути, а, стало быть, и другой жизни. Мне казалось, что сама методология исследования, сама так называемая «пушкинистика» давно обязана была расти и становиться новой.

 

Мои давние неразрывные отношения с Пушкиным, его «Русалкой» и ее рукописью, как это ни странно, привели в итоге к созданию в 1992 году Государственного Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге, а там — и его театра Пушкинская школа.

 

К 2006 году в нашем репертуаре было до десяти пушкинских спектаклей, отчего я позволяю себе иногда пошучивать, мол, мы не театр имени Пушкина, а театр именно Пушкина. Такого в России еще не было, и конкурентов у нас поныне нет.

При жизни Пушкин потребовал от артистов «совершенной перемены методы», поиски которой привели центр к строгому постоянству, а меня — к постоянной педагогике. Сегодня в «Пушкинской школе» работают лишь мои ученики разных выпусков, радующие или огорчающие меня по разным поводам, как собственные дети.

Новое академическое полное собрание сочинений начало издаваться с седьмого тома — «Драматических произведений». Нынешние ученые не спешат. Относительно недавно стало известно о «письме четырех» в Президиум Академии наук, где авторы бесстрашно подсчитали, что такими темпами, какими выходит собрание, оно может завершиться не раньше, чем через 150-200 лет; то бишь оно — не для нас.

Не называя имен «подписантов» письма и шифруя другие, скажу, что пушкинист Х., клятвенно обещавший наглядно представить в седьмом томе все требования пушкинской руки, солгал, не представил, а пушкинисты Y. и Z. предали внятные требования гениальной рукописи, объявляя, что я толкую их не по правилам. Бог им, бедным, судья. Ведь предают эти предатели не меня, а Пушкина, а талантов у них нет. Поименно — бездари.

Сам же Александр Сергеевич, успевший реформировать родной язык, его прозу и поэзию, сперва подсознательно, а тут же и сознательно захотел реформировать и русский театр. Ну, что такое стихотворение «Узник», как не мощный монолог человека, сидящего за решеткой, и датирован этот монолог 1822 годом: Пушкину всего двадцать три, а в 1825 году у него уже родилась великая трагедия «Борис Годунов».

 

 

АНДРЕЙ НЕМЗЕР

 

Андрей Немзер скончался в декабре 2023 года в возрасте 66 лет. Виделись мы лишь однажды в жизни. Высокий, красивый, умный человек. Он замечал меня давно и писал о моих стихах и книгах всерьез, на что я не мог не обратить внимание.

К моему избранному «Сквозь прозу» (2004) предисловие писал Станислав Рассадин, но после его смерти я чувствовал свое одиночество и мне пришло в голову, что новое предисловие мог бы написать Немзер, о чем я ему и сказал в телефонном разговоре. Немзер согласился, и на его столе остались полторы страницы начатого предисловия и рабочие материалы к нему.

Заболел он внезапно и остро; на его долю выпала неизлечимая онкология — рак легких, который сперва выглядит как грипп, потом как воспаление легких… Подружить, как дружили с Рассадиным, мы не успели.

— Вы один, — спросила Яна, его вдова, — с вами есть кто-нибудь?

— Нет, никого нет, — ответил я.

— Тогда сядьте, — сказала она, стараясь уберечь меня от шока, потому что в одном из последних разговоров я успел ей сообщить, что моя Ирина прорывалась за мной в любую реанимацию, а количество операций на одну биографию зашкаливало.

Недописанное предисловие содержало обозначение «поздний Рецептер» и убежденное мнение, что «поздние стихи Рецептера нужно читать подряд»:

 

…так, как они выстроены в книгах от «Прощания с библиотекой» (2005 — 2006) и «михайловской повести» «Савкина горка» (2006)^[1] до книги «Год за три» (2022). Те же (не слишком многочисленные) тексты, которые поэт счел необходимым включить в несколько изданий, весьма желательно перечитывать в новых контекстах, открывая в них новые смыслы. Разумеется, хорошо бы при этом помнить прежние свершения автора — стиховые, актерские, режиссерские, прозаические, исследовательские. Но и читатель (истинный, то есть чуткий и вдумчивый), что в предлежащей книге впервые откроет для себя мир В. Р., в накладе не останется: он непременно ощутит строй и дух произнесенных ранее «слов». И не только потому, что у сегодняшнего В. Р. немало стихов, которые можно назвать «мемуарными». Важнее другое: как у всякого настоящего художника, у В. Р. «новое» не отменяет «старого», но открывает в нем то, что когда-то не было вполне внятно, быть может, и самому автору. Искренне завидую тем, кого «поздние» стихи Рецептера втянут в его живое минувшее. Наиболее объемно и выразительно оно представлено в изданиях «Жизнь и приключения артистов БДТ: Гастрольный роман» (М., «Вагриус», 2005) и «Сквозь прозу: Книга стихов» (СПб., Русско-Балтийский информационный центр «Блиц», 2004).

(Абзацы у Немзера не выделены — В. Р.)

Подзаголовок последней несколько лукав. Спору нет, это совершенно цельное «высказывание», идеально охарактеризованное в финале вступительной статьи Станислава Борисовича Рассадина: «И вся книга есть протяженный акт претворения неповторимой биографии в судьбу — так же неповторимую, но способную оказаться и моей, нашей судьбой». Но, с другой стороны, «Сквозь прозу» — именно что «избранное», подведение итогов примерно сорока лет стихотворческой работы (первая книга В. Р. «Актерский цех» увидела свет в 1962 году; десять входивших в нее текстов открывают «Сквозь прозу», замыкает же ее лирический раздел^[2] «Стихотворения, не вошедшие в книги», в том числе — написанные в начале нового века). Такого рода издания подразумевают отбор (хотя просящееся в подзаголовок слово «избранное» там отсутствует), который и был осуществлен тем же Рассадиным, блистательным писателем (Ст. Р. раздражался, когда его называли «критиком»), почти идеальным читателем стихов, близким другом поэта^[3]. Тогда действовать иначе было просто невозможно. Сейчас— иначе. И не только (не столько!) потому, что ныне «отчетный срок» в два с лишком раза короче того, что отразился в «Сквозь прозу» (хотя и это имеет значение). А потому что:

«Поспеши, не боясь оговорок,

приручить говорящую тишь,

набросай строчек тридцать иль сорок,

половину потом сократишь». («Доверяй откровенной подсказке...», 2019)

Все, что подлежало сокращению, поэт уже вычеркнул. Или спрятал в столе. Я вовсе не хочу сказать, что все «поздние» стихи В. Р. равноценны. Так не бывает. И право читателя на свой выбор отменить невозможно. Даже у Пушкина, Некрасова, Блока, Пастернака кто-то из нас «больше любит» одно, а кто-то — другое. Убежден же я в том, что «лишних» стихов у «позднего» В. Р. нет.

 

Как мне отблагодарить Андрея Семеновича Немзера? Как передать с этого света на тот мою признательность за постоянное и пристальное внимание? Он давно понял и успел выразить главнейшее:

 

…и, не будь Рецептер прежде всего, изначально, поэтом, не ощущай он так остро и влюбленно трагедийную гармонию бытия, не будь подчинен категорическому императиву претворения своего тайнознания в стихи, был бы он совсем другим актером, прозаиком, режиссером, филологом — другим человеком был бы…

Не мог тогда и сейчас не могу представить себе «золотую библиотеку» русской поэзии без «поздних» стихов Александра Семеновича Кушнера, Семена Израилевича Липкина, Инны Львовны Лиснянской, Льва Владимировича Лосева, Владимира Эмануиловича Рецептера, Олега Григорьевича Чухонцева… Совестно хвастаться, — продолжал Немзер, — но почти все названные выше мастера (увы, многих уже нет) не только не числили меня своим «гонителем», но и приязненно отзывались о моих писаниях (не обязательно посвященных их сочинениям).

 

Человек исправим. / Операцией. Самовнушеньем. / Тут беспомощен грим. / Человечность встречают почтеньем. / И спасенье души — / не в войне, а венчающем браке. / Мой диктант запиши / и расставь надлежащие знаки. /  Нет, ты не муравей! / Не как все, хоть и небезупречен. / Но сомненье развей: / в русский список ты тоже намечен…

 

Дорогой читатель, чересполосица, с которой ты встречаешься на этих страницах — не моя вина, а, поверь, честное свойство рождающегося романа. Если я стану дисциплинировать его, беря за образцы переведенного на русский Диккенса или самого Толстого, роман отомстит мне своей вынужденностью. Единственный сборник избранных стихов, вышедший в 2004 году, называется «Сквозь прозу». А стихотворения появляются не вовремя, а когда сами захотят. Я и мой ночной дневничок, или, лучше сказать, дневниковый ночник, больше всего на свете любят и отстаивают свободу. Дневник прежде всего — мужчина, мужчина, не терпящий руководителей. Монтажные стыки возникают будто бы сами по себе и скрепляют групповые и одиночные портреты. Кого-то я знаю больше, кого-то больше люблю, без кого-то не обойтись ни при каких обстоятельствах…

Доверься, дорогой читатель, и ты откроешь для себя знакомых мне незнакомцев, увидишь мелькающие тени, и открытые лица, услышишь разные голоса и войдешь в мой рабочий кабинет. Устанешь — отложишь. Или простишься. А может быть, попросишь: «Давай еще!» А я послушаю тебя, если успею…

 

 

ЯКОВ ГОРДИН

 

В 2015 году, в декабре, на юбилее Якова Гордина я попытался сказать ему и о нем самое главное:

 

Писатель — высочайшее звание. Тот, кто любит писать, чувствует радость от своего труда, меньше всего от результата и больше всего от процесса. Гордин — это невероятный темперамент и великая сдержанность.

Писатель — тот человек, которого охотно издают и охотно читают.

Деятель культуры. Сеятель культуры. Связыватель распадающихся дней. Историк, исторический писатель, открыватель новостей из прошлого, необходимых сегодняшнему и завтрашнему дню. Гордин ввел в оборот невероятное количество нетронутых до него документов. Он лучше всех написал о русской дуэли, и каждый, зная его, помнит, что Яков Аркадьевич в любую минуту готов принять вызов, и сам готов к вызову.

А сейчас я скажу ему те слова, которые не забываются, потому что это обращение к другу. «Горацио, ты изо всех людей, кого я знаю, самый настоящий. Не думай, я не льщу. Зачем мне льстить, когда твое богатство и стол, и кров — один веселый нрав? Нужде не льстят. С тех пор как для меня законом стало сердце и в людях разбирается, оно отметило тебя. Ты знал страданья, не подавая виду, что страдал. Ты сносишь все и равно благодарен судьбе за гнев и милости. Блажен, в ком кровь и ум такого же состава. Он не рожок под пальцами судьбы, чтоб петь, что та захочет. Кто не в рабстве у собственных страстей? Найди его, я в сердце заключу его с тобою, в святилище души». Это Шекспир в переводе Бориса Пастернака.

Яков Гордин. Безупречный друг. Редкостный редактор. Увлекатель. Просветитель. Создатель книжных серий и библиотек.

Мы, то есть те, кто еще здесь, так же как те, кто ушел, горды нашей географической, исторической и человеческой близостью с Яковом Гординым. Представляю себе, как страшно и неуютно жить тем, кого не уважает Гордин. Их нет в сегодняшнем зале, но все они задыхаются от зависти к тем, кого сюда позвали.

«Чем дальше в лес, тем больше дров», то есть дубин и дуболомов, и все меньше таких редчайших знатоков и умников, как Яков Гордин.

Давайте же дружно отобьем ладони в его честь, пожелав здоровья и долголетия.

 

ВЛАДИМИР ГОЛОМА И КЛАРА МОЩЕНКО

 

Володю Голому я никогда не видел, только на фотографии, которую он однажды прислал. Но это был редчайший человек. Настоящий.

Я работал в Ташкентском Русском драматическом театре имени Горького в те времена, когда он располагался на улице Карла Маркса, напротив универмага. В том месте… Но пусть он сам расскажет, в каком.

Подвиг Голомы в том, что, сам не зная того, он боролся со временем. Он восстанавливал, приводил в порядок и украшал цветами могилы ушедших артистов. Могилы хозяйством не назовешь. Но он заботился об этом наследстве.

 

2 августа 2018. Доброго времени суток Вам, Владимир Эмануилович!

У меня заработал интернет, и сегодня Вам шлю большой привет от нашей старейшей актрисы театра, с которой я на днях пообщался. Она желает Вам здоровья и удачи во всех ваших делах.

Клара Ивановна живет теперь в России, и мы с ней поддерживаем связь. Когда-то мы стали посещать могилки наших актеров, которые по разным причинам были заброшены. Мы наводили там порядок, красили оградки и приносили и оставляли цветы. Сейчас я продолжаю это делать, и на праздники всегда цветы у наших. В общем, благодаря Кларе Ивановне никто не забыт. Спасибо ей за ее доброе сердце. У нее была трудная судьба. Вот как она написала о себе то ли в анкете, то ли для памяти.

«Я родилась 29.08.1926 г. (по документам 04.09.1926 г.) в селе Дмитриевка Оренбургской области. До 11 лет у меня была хорошая семья: папа, мама, я и мои сестры Надя и Люда.

11 сентября 1937 г. был арестован отец Мощенко Иван Александрович. Он был осужден 12 февраля 1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР по статье 58-11 УК РСФСР и расстрелян. Мать, Мощенко Пелагея Прохоровна, от своего мужа не отказалась, за что была также арестована 26 декабря 1937 г. 21 марта 1938 г. осуждена на 8 лет как жена врага народа. Находилась в лагерях вплоть до 20 марта 1944 г., когда она там и погибла. Спустя годы, 11 июля 1957 г. отец был реабилитирован посмертно. В 1994 г. мне была прислана справка из Прокуратуры Оренбургской области о признании пострадавшей от политических репрессией на основание закона РСФСР  „О реабилитации жертв политических репрессий” от 18 октября 1991г.

После ареста матери нас с моей старшей сестрой Надеждой в г. Оренбурге поместили в детприемник, а затем отправили в детский дом Кустанайской области, с. Федоровское. Где сестра прожила до начала войны, а затем уехала учиться в Уральск. Я жила в детдоме до 18 сентября 1942 г., а затем меня отправили учиться в Ташкент. При отъезде из детдома мне был выдан паспорт, при этом метрика была утеряна. В Ташкенте я поступила в текстильный техникум и закончила его с отличием. В годы Великой Отечественной войны я работала на текстильном комбинате, на кабельном заводе, на кенафной фабрике. В 1946 г. была награждена медалью «За доблестный труд в годы ВОВ 1941 — 1945 гг». В 1946 г. поступила в драматическую студию при театре им. Горького. С 1949 г., после окончания студии, я работала в театре им. Горького г. Ташкента. С 1954 г. по 1957 г. училась в ГИТИСе им. Луначарского г. Москвы, при этом продолжая работать в своем театре. Проработала актрисой в Академическом русском драматическом театре им. М. Горького на одном месте вплоть до 01 июля 2015 г.

Являюсь ветераном труда (медаль ветерана труда от 23 февраля 1983 г). Кроме других многочисленных наград, в 2014 г. я была награждена послом Российской Федерации в Узбекистане грамотой «За многолетнее служение Академическому русскому драматическому театру и большой личный вклад в развитие русской культуры в Узбекистане».

Персональная трудовая пенсия у меня была оформлена в 1987 г. При СССР мы все жили в одной стране. Затем я мечтала вернуться в Россию, но не могла бросить свой театр. Уйдя на пенсию, меня пригласил к себе жить внук моей покойной сестры в г. Тюмень. Здесь похоронена моя сестра. Внук родился здесь, работает врачом, у него жена тоже врач и двое маленьких детей. В Тюмень я приехала сразу после ухода на пенсию, в июле 2015 г. В октябре 2015 г. я получила разрешение на временное проживание в России и оформила прописку по месту постоянного проживания. Уезжая из Узбекистана, я безвозмездно отдала свою квартиру многодетной семье».

 Вот и все пока на сегодня. Подготавливаю для Вас, Владимир Эмануилович, и еще один фильм о нашем старом театре, которого уже нет.

 

Получалось, что Володя Голома и Клара Мощенко напоминали мне о людях, дела и внешность которых были не описаны мной. Да, режиссер Ольга Чернова, ставившая в Ташкенте «Преступление и наказание», которой я обязан своим Раскольниковым, и здесь стоит упомянуть, что инсценировка романа «Преступление и наказание» принадлежала перу отца Эдика Радзинского. Или фотография Голомы рядом с Кларой Ивановной Мощенко, протрясающе записавшей свою трагическую автобиографию. Или еще живой Эллой Дмитриевой, где мы с ней рядом, она — Офелия, а я — Гамлет.

Элла приезжала в Петербург по моему вызову. Несмотря на возраст, она была с торчащими косичками и открытыми туфлями, по ташкентской привычке на босу ногу.

 

3 августа 2018. Доброго Вам времени суток Владимир Эмануилович!

Кларе Ивановне я переслал вашу повесть, написал и адрес, по которому она может связаться с Вами. В дополнение я переслал и ваш моб. номер телефона. Надеюсь, связь с вами у К. И. наладится. К большому сожалению, я не застал Вашего учителя Петра Семеновича Давыдова при жизни его в театре, но часто видел его портрет в фойе и в музее театра. К большому огорчению уже в новом здании про историю и людях стали забывать. Мы с К. И. часто посещали наших актеров, и иногда нам дирекция и проф.ком театра давали деньги на цветы. Последние годы этого, увы! уже нет. Да и нет в театре просто человека, который знает, где захоронения людей, которые рождали славу и любовь зрителей. Сейчас я потихоньку сам стараюсь по мере возможности наводить там порядок, так как у многих не осталось родственников в Ташкенте. Что касается могилки нашего Давыдова П. С., то обещаю в ближайшее время найти его захоронение и прислать фото хорошего качества…

К несчастью, этого не случилось.

 

11 ноября 2022 Добра Вам, Владимир Эмануилович, здоровья!

Вчера мы похоронили Вашу Офелию из спектакля «Гамлет» Эллочку Дмитриеву. Простите меня за печальную новость. Она была последней актрисой послевоенного нашего театра. Как вы сами? Не стал вам звонить по причине плохой связи. Берегите себя и не болейте.

С уважением Володя Голома.

 

…Этого нет, и этого нет, / и той давно уже нет, / а весь экран излучает свет, / который в плену тенет… / Театр-дом набит, но и пуст, / трещит, но не слышен хруст. / И правды нет из затихших уст, / вот уже сколько лет… / И я в нем был, и водченку пил, / и девчонку одну любил; / а с тем и с этим я так дружил, / клянусь вам, «чтоб я так жил». / Я в полном рабстве свободен был, / не напрягая жил. / Но дом свободу мою забыл, не расправляет крыл… / Театр-дом был славен трудом, / стояли толпы кругом; / я езжу мимо, вот дуролом, / скажите мне: «поделом!..» / Я каюсь, каюсь, когда его / касаюсь пальцами рук, / живое жило ярче всего, / и каждый день был как «вдруг». / Прощай. Прощайте. Прости навек. / Мы все простились с тобой. / Прощай, театр, как человек, / и тихо глаза закрой…

 

15 ноября 2022

События последних дней, конечно, подорвали мое настроение жизни. Друзья, с которыми были хорошие отношения, покидают этот мир. Как жаль Маргошу Хонг, Сашу и Виктора Максимовича Стрижова. Ушли хорошие друзья Володя Шапиро со Славой Гвоздковым, которые помогали мне. С новым начальством театра я не в очень хороших отношениях. Они не из нашего театра Горького, да и время Старого театра уже далеко. Как мне не хватает его!

 

10 декабря 2022

Ой, как здорово, что вы опять на связи.

Привет Вам, Владимир Эмануилович!

Я долгое время не заходил в свою почту, немного приболел и трудно было сидеть за компом. Тяжело дышать. Сегодня днем позвонил наш актер Ваня Ненашев и сказал, чтобы я зашел в почту. Меня ищут и беспокоятся. Это о Вашем письме. Кстати, Ваня сейчас репетирует Гамлета. Очень порядочный парень и любит театр. Я как-то позвонил ему помочь мне привести в порядок наши захоронения. Сейчас со здоровьем у меня есть проблемы, и Ванюшка собрал молодежь, и мы занялись уборкой и покраской оград. Это было так приятно, и я передал ему карту-схему, которую я составил могилок артистов, чтобы молодое поколение взяло шефство над ними. Слава богу, они в надежных руках и ребята привыкли к этому правилу. Я рад всегда Вам! Здоровья и удач!

С уважением Владимир

 

На снимках я с Элеонорой Ивановной и Кларой Ивановной (Володя встал на одно колено, и их лица с Кларой оказались на одном уровне — В. Р.).

 

Володи на стало весной 2023 года. А в феврале 2025 коллектив Русского театра Узбекистана прислал мне вот такое поздравление.

 

Уважаемый Владимир Эмануилович!

Поздравляем Вас с важным и значимым событием — Юбилеем! Желаем Вам крепчайшего здоровья, сил и энергии! Уверены, что секрет Вашего долголетия заключается в Вашей доброй и светлой натуре. Вы всегда пример для подражания, эталон великолепного актерского мастерства, интеллектуальности и интеллигентности. Живите долго, не подпускайте к себе уныние и грусть! Пусть рядом будут близкие, окружая заботой и любовью! Только мудрые и поистине прекрасные люди празднуют такие даты! Позвольте пожелать Вам счастья, благополучия, мира и гармонии, солнечного света и безоблачных дней, отличного самочувствия и еще множества творческих побед!

Коллектив Государственного академического русского драматического театра Узбекистана

 

Коллективу академического русского драматического театра Узбекистана

Дорогие коллеги, друзья!

Сердечно благодарю вас всех вместе и каждого в отдельности за умное, искреннее и доброе поздравление с моим юбилеем.

Никогда не забывал и не забываю, где, с каких ролей и с какими прекрасными партнерами начиналась моя актерская биография. Имена моих учителей — Петра Семеновича Давыдова, Василия Константиновича Козлова, Иосифа Вениаминовича Радуна, Александра Осиповича Гинзбурга, Ольги Александровны Черновой, Петра Сергеевича Дроздова; моих партнеров — Галины Николаевны Загурской, Клавдии Григорьевны Ефремовой, Михаила Филипповича Мансурова, супругов Алексеевых, Льва Колесникова, Романа Ткачука, уникального Володи Голомы и таких друзей нашего театра, как Шукур Бурханов, Алим Ходжаев и Раззак Хамраев, не сотрутся из моей памяти, как дорогой Ташкент и любимый Узбекистан; ведь мой юбилей был отмечен великолепным праздничным пловом.

Желаю и всем вам долголетия, здоровья, радости и высокого творчества во имя драматического искусства.

Искренне ваш, Владимир Рецептер

 

 

НИКОЛАЙ РАШЕЕВ

 

В 2020 году в Киеве вышла редкая книга прославившегося, прежде всего, фильмом «Бумбараш» кинорежиссера Николая Рашеева «Внутренний эмигрант. Записки склеротика».

Мы познакомились с ним давно, то ли в Киеве на моем моноспектакле, то ли в Ленинграде, когда он приступил к съемкам картины «Заячий заповедник», зарубленной начальством и много лет пролежавшей на полке, в нее он позвал меня на одну из ролей.

Книга полна живых и неповторимых подробностей о времени и о себе; тираж крохотный, а содержание — богатое.

Среди героев есть и Георгий Товстоногов, разрешивший Коле присутствовать на своих репетициях, и Шура Калягин, впервые снявшийся у Рашеева. Понимаю, что сегодня адресовать русского читателя к книге, написанной и изданной в Киеве на русском языке, было бы неверно.

Отец Коли, болгарин, тоже был арестован в 1937 году.

Мы были, насколько это возможно, дружны с Рашеевым и его сестрой Ириной. Приезжая в Ленинград, Коля останавливался у нас, а Ирина — у Товстоноговых.

В «Заячьем заповеднике» кроме меня и Калягина снимался и наш БДТ-шный Евгений Лебедев, и ТЮЗяне Ирина Соколова и Саша Хочинский, и другие славные артисты.

 

Я любил бывать в Питере еще и потому, что там жил мой старый друг Владимир Рецептер, актер, режиссер, поэт, руководитель… а для меня он был просто Волька…

 

Жизнь — бесшумная битва. Один телефон, / превратившись на миг в колокольный трезвон, / сообщает про наши потери. / Из Софии, из Питера или Москвы / скачут всадники смерти, все — без головы, / разбивая копытами двери… / Коля кончился год или больше назад, / я не знал, только в этом и был виноват, / а сегодня моя помоганка / заглянула случайно в глухой интернет, / видит дату финала, а Колечки нет… / Смотрит мертвый из мертвого танка… / «Бумбараш», «Заповедник», где я что-то пел, / снял Рашеев неспешно, ведь он — не пострел, / мастер был на поющие были. / Я совсем механически ручку беру / и смотрю сквозь дыру на кончину-сестру, / потому что мы с Колей дружили. / Значит, светлая память. Искатель, чудак, / он хотел, чтоб играли не так, а вот так, / он ведь чуял и шел, как художник. / Может быть, он по новой и встретится мне / в той совсем незнакомой и мирной стране, / хоть и был он по жизни безбожник…

 

 

ВАСИЛИЙ ОСИПОВИЧ ТОПОРКОВ

 

Из великих актеров я познакомился со мхатовцем Василием Осиповичем Топорковым в Щелыково, может быть, даже раньше, чем с Ильинским, и тогда же я подарил ему книгу стихов.

 

12/Х/64. Москва. Милый Володя!

Вы доставили мне большую радость, прислав свои стихи. С большим удовольствием читаем их дома и в кругу друзей. Всем очень нравится Ваша поэзия, особенно актерам.

Я почти весь сентябрь был в Ленинграде, хотел побывать в вашем театре, я всегда туда прихожу посмотреть место, где много было пережито и перечувствовано (надо сказать, что до создания первого советского Большого драматического театра, впоследствии получившего имя М. Горького, а после и Г. Товстоногова, этот театр называли Суворинским или Малым; в нем и работал до революции Василий Осипович Топорков — В. Р.). Я хотел повидать Вас лично, но, увы! в первый же день моего пребывания в Ленинграде внезапно тяжело заболел и пролежал в больнице Свердлова целый месяц. Сейчас я уже здоров и приступил к работе.

Еще раз благодарю, желаю здоровья, успехов и всего, всего хорошего!

Топорков (а я хочу добавить, что подписывался В. О. Топорков очень красиво — В. Р.)

P. S. Жена моя тоже приветствует Вас. На днях высылаю Вам свою книжку.

 

Книжка пришла с трогательной надписью от 13/10/64. Она передо мной: «Четыре очерка о К. С. Станиславском». Издательство «Советская Россия». Москва, 1963.

«Автор предлагаемой брошюры — один из учеников и последователей Константина Сергеевича, Народный артист Советского Союза В. О. Топорков. В его увлекательно написанных очерках говорится о Станиславском — актере, руководителе, режиссере-педагоге и постановщике».

 

 

ОЛЬГА ЕВРЕИНОВА

 

Пятница, 1 сентября 2023

Дорогой Володя,

Я не сразу отвечаю — прости меня — на Твой звонок, и, главное, на его содержание. Словом, на «Новый мир» который, не без труда, правда, мне удалось «достать».

Не имей сто рублей, а имей сто друзей: эта поговорка в данном случае более чем уместна. Ты понимаешь, что «Новый Мир» не то чтобы продавался в газетных ларьках Брюсселя или Лондона. Я обратилась к московским знакомым, которые живут подолгу в Тоскане и имеют, как говорится, свои связи. Эти милые люди без большой задержки прислали мне версию PDF  (в данном случае — да здравствует прогресс!), а настоящую, на бумаге напечатанную, которую можно потрогать, полистать страницы, мне с оказией, через Париж, пошлют на адрес Королевского балета в Ковент Гарден, в Лондон, куда я еду уже послезавтра. Хоть это, конечно, фантазия, но у меня впечатление, что бумажное издание каким-то образом непосредственно от Тебя…

Чтение, в данном случае пока только на экране, собственного текста рождает странное ощущение, похожее на то, когда слышишь собственный голос в записи, и его не узнаешь...

Я Тебе еще напишу о моих впечатлениях при вторичном прочтении, а вот первое. Ты как будто пишешь с размаху, как если бы материал давно созревал и вдруг вырвался потоком. Ты поразительно живо, интересно умеешь описывать людей, местà и происшествия. Как будто двумя-тремя штрихами кисти с акварелью.

Я прочла все залпом, еще в Тоскане, где весь август стояла совершенно нестерпимая, будто африканская, жара. Заниматься садом — а это необходимо, особо при температуре 38,5° — можно было только в 6 утра, и закрывать окна вместе со ставнями, чтобы в доме сохранилась ночная прохлада.

Видеть рассвет, встречать день в тишине (пока вся семья еще спит), самой быстро справиться со всеми делами куда проще, чем смотреть, как остальные не справляются — тайная радость.

Но вот последняя неделя августа: пора домой, в Брюссель — тут тоже масса дел. В этом сезоне довольно много работы, преимущественно в Лондоне, и не только.

Зато в середине октября небольшой перерыв, когда попаду в Неаполь, увижу последнее полотно Караваджо и огромный, богатейший археологический музей, посещу Помпеи, пойду в театр Сан Карло (билет есть). А оттуда — на сбор оливок в Анкьяно, в мою деревню, в сад, где 20 деревьев, посажены вместе с Филиппом (покойный муж Ольги — В. Р.) 15 лет назад.

Вот, Володя, и все. Дождь, который с утра барабанил по окнам, прекратился, и застенчиво выглянуло солнце. Завтра приедет Ксения (дочь Ольги — В. Р.) из Парижа на два дня; метеоролог по радио обещает хорошую, и даже теплую, погоду. Конечно, далеко не все. Но и то хлеб!

Поклон Ирине. Обнимаю тебя, О.

 

Воскресенье, 26 ноября 2023. Дорогой Володя, на улице совсем темно. Ты не представляешь, сколько раз я начинала писать тебе, но каждый раз кнопкой все стирала, недовольная собой.

Твой роман я прочла залпом, оба журнала, тем не менее, лежат на столе, и я снова перечитываю — то одно, то другое. Иногда кажется, что я слышу твой голос...

Как-то не по себе читать мною же написанное: нахожу, что пишу совсем худо. Оттого я перечитываю не свое, а все другое.

Я вернулась из Лондона больше недели назад и не понимаю, куда же и почему эти дни пробежали так быстро и незаметно?! На пальцах одной руки можно посчитать, что я сделала за это время. Была на замечательном концерте — грузинский мужской хор (кажется, знаменитый). А сегодня вечером, совсем уже скоро, иду слушать Шуберта (последние рояльные сонаты), которого с возрастом люблю все глубже: именно глубже, и шире, а не просто больше.

Читаю Владимова (Генерал и его армия, Верный Руслан): чтение тяжелое, но необходимое. Вообще, думаю, мне пора начать перечитывать многое: ведь голова дырявая — все забываю. Утешаю себя только тем, что культура — это то, что остается, когда забыл все, что учил когда-то. С чтением что-то подобное.

Сегодня выдался день без дождя, и даже солнечный: это редкость; погода не скверная, а просто катастрофическая. Дождь попеременно то льет, то моросит, дует северный ветер, и небо низкое, тяжелое, покрытое тучами.

Оттого светлый день — это особая радость. Я сделала длинную прогулку в парке, где деревья всех оттенков — от желтого до темно-красного. Все дорожки устланы скользкими, мокрыми насквозь листьями каштанов. Но так красиво!

Третьего дня снился необыкновенно светлый сон — весь пейзаж солнечный, красочный. И, как бывает редко, все картины были «озвучены». Лицо Филиппа (он мне что-то объяснял) постепенно становилось крупнее — будто прием кинокамеры, когда она «подъезжает» — и голос все яснее, громче. Но, главное, глаза на его уже ставшим огромным и близким лице улыбались весело, почти что хитро. Но в момент, когда просыпаюсь, сон еще помнится, еще не исчез, связь еще не оборвалась: но этот момент — и нить сна — обрывается, ускользает обратно в то «туда», над которым мы не властны…

Милый Володя, я прервалась, пытаясь объяснить, как ускользает сон.  В Праге: я приехала на несколько дней, как всегда к зиме, чтоб помолиться на могилах папы, мамы, бабушки, пройти мимо и поклониться стольким людям, которых помню с детства. Пражан больше нет. Кто ушел тихо, незаметно, а кто — загадочно и почти страшно: как умный и ловкий, казалось, школьный приятель Дима Брянцев. Добившись места худрука театра Станиславского (воображаю, насколько такой путь усеян препятствиями), он меня как-то убеждал в Лондоне, что теперь с этой работой «завяжет», оттого что нашел куда более люкративный способ заработка: именно в Праге. «Полное Эльдорадо!» — говорил Дима; но месяц спустя его нашли в Праге жестоко и абсурдно убитым. Этому уже без мала два десятка лет, но до сих пор я не могу не вспомнить его, а потом — от одного к другому — и всю нашу маленькую школьную «диссидентскую» компанию, во главе с замечательным, в прокуренном синем пиджаке и с красивыми усами учителем литературы Кириллом Михайловичем. На тонкой папиросной бумажке он на старинной машинке печатал стихи Ахматовой и Бродского в своем маленьком, совсем спрятанном в глубине училищного коридора кабинете. А в низкое окошко был виден берег Фонтанки. Той самой, откуда я однажды помахала тебе рукой.

Я тебя очень помню и мысленно обнимаю. О.

P. S. Но вот вечереет — а у тебя уж давно темно — и мне пора снова в театр. Обнимаю тебя нежно, Володя, и помню навсегда. О.

 

Однажды мы встретились в Петребурге вчетвером: Ольга с Филиппом и я с Ириной, в ресторанчике, носившем тогда название «Лебединое озеро». Он пристроился на Жуковского и близко от Знаменской (Восстания).  И, конечно же, встреча стала памятной для нас всех. Возможно, я писал о ней в одном из прошлых романов. Но жизнь неделима на прежние книги, она — одна и обязана не знать своего будущего.

 

20 февраля 2024. Ольга, дорогая! Твое письмо — очередное чудо. Проникновенности. Жажды познания. Радости жизни.

Не отвечал по медицинской, больничной причине. Испытание, насыщенное болью, но боль — честная плата за все, а, главное, Божье спасение. Мой крест нательный был со мной. Теперь «дома», хотя дом условен. Если буду в силах, сделаю третью часть романа, где появится Игорь Ильинский и не знаменитые, но близкие люди. И, если позволишь, снова ты.

Дай тебе Господи сил, труд твой — высоко, в верхних слоях атмосферы.

Обнимаю нежно, благодарю за все.

В. Р.

 

9 февраля 2025

Дорогой друг Володя, Воля,

С Твоего звонка прошло уже несколько недель, а с тех пор, что я себе обещаю тебе написать пробежало безобразно много времени. Кажется, дни летят и, словно карты из тонкой бумаги, падают в большой мешок, который сам исчезает бесследно.

Происходит это линейно, но постоянно, и слегка напоминает сцену из рассказа Хармса. Кошмар.

 

Тут я невольно прервал чтение, потому что слово «кошмар» напомнило мне не Хармса, а другого художника — Босха, о котором недавно написал стихотворение и подумал, что, звоня Ольге или посылая ей письмо нужно прочесть или переслать стихи о кошмарах великого Иеронима. Вот они:

 

Босх рисовал кошмары, как знаток. / Ему отпущен был реальный срок, / чтобы земной, чумной, старинный шар / боялся встреч, любя родной кошмар. / Босх имя получил — Иероним. / Он не был ранен, но навек раним. / Он для себя чужих наград не ждал / и о кошмарах нас предупреждал. / Он наслаждений насаждал сады, / и наслажденцы, выставив зады, / зеваку звали прямо в первый ряд, / чтоб он вблизи узрел кошмарный зад. / Иероним жил вовсе без оков, / звал умных на корабль дураков. / Чтил Библию и вовсе неспроста / изобразил «Несение креста». / Крести свой лоб, дружок, / перекрестись. / Босх сделал все, что мог, и ты трудись.

 

Пишу Тебе с позорным опозданием и чувством неполноценности (обращаясь к писателю, к поэту): кто же его корреспондент?

На небе отблески заходящего куда-то за угол солнца, но луна, почти полная, тоже тут. Мы с Тобой сейчас обитаем на одной широте: Ты — в Петербурге, я — в столице Норвегии.

Цвет неба мне напомнил сон, приснившийся в ночь после Твоего звонка. Это было еще дома, под Новый год. Я редко помню сны: разве что ощущение, которые они оставляют. А тут все происходило очень ясно, и НЕ беззвучно, а наоборот: городской шум, голоса, шины по мокрому асфальту и почему-то топот лошадиных копыт. Ты позвонил в звонок, и я спустилась к воротам дома, чтобы открыть. Это были именно ворота, а не дверь. Улица оказалась набережной Фонтанки, в этом я совершенно уверена, хотя она как две капли похожа на набережную Арно во Флоренции. Ты принес мне объемистый пакет в слегка помятой коричневой бумаге, перевязанный веревкой, и ужасно спешил, сказав что-то вроде «прости, сегодня совсем нет времени»...

Я сразу поняла — куда. В театр, на сцену. И на тебе был свитер или колет датского принца, а на нем еще и темный пиджак.

Вода в реке — черно-зеленая, темнее неба, которое, как только во сне — мягко светилось прожектором из какой-то кулисы. Сам воздух был необычен: не тяжелый, но плотный, внятно ощутимый…

Вся наша встреча в этой обширной подворотне длилась кратко, но производила впечатление продолжительности. Не знаю, как это передать словами. Сны ведь вообще трудно рассказывать, если ты — не Гарсия Маркес.

Тут сошлось все: Твой еще недавний звонок и живой голос, стихи о встрече/не-встрече на Фонтанке в стайке балетных девочек когда-то, моя поездка за пару дней до этой ночи во Флоренцию, гостиница на набережной Арно, большие ворота, и еще много невысказанного. Так ком снега катится, набирая скорость...

Твой День рождения в пятницу. Приветствую Тебя и поздравляю, помню и люблю. Как это хорошо, что мы встретились!

хххО.

 

Проживаемость жизни заметна с утра, / как искрящие в схватке клинки. / Сброшен верхний наряд, ни к чему мишура, / не сдержать самовольной руки. / Не успел оглянуться — уж вечер и ночь, / день мелькнул, с ним и месяц, и год. / Кто-то здесь собирался, грозил нам помочь. / Не успел… Жизнебег… Жизнелет… / Десять лет просвистело, и двадцать — мельком. / Ты подумал: «Чего ж я достиг? / Трудно спину держать и ходить прямиком». / И гора непрочитанных книг… / Все, что было, как сплыло… Куда?.. В никуда. / Как же так?.. Почему?.. И на что?.. / Дорогие, как память, года-города… / Жизнь, проникшая сквозь решето… 24 марта 2024

 

 

«И ПОРАЖЕНЬЯ ОТ ПОБЕДЫ…»

 

Режиссера Розу Сироту я воспевал не раз. Ее безапелляционную позицию, умение подсказать актеру первый шаг, ее вклад в ролевые создания многих мастеров товстоноговского периода БДТ…

Когда Сирота рассталась с Товстоноговым, ради ее возвращения я написал текст ее покаянного письма Георгию Александровичу, который она переписала и отправила, а Гога продиктовал своему секретарю свой жесткий ответ для нее. Мы с Сиротой были даже дружны.

А когда, получив согласие наследников Пастернака: его сына Евгения Борисовича с женой Еленой Владимировной Пастернак, я сделал инсценировку романа «Доктор Живаго», а Товстоногов, прочтя ее, сказал, что «все это он уже ставил в „Тихом Доне”, я не посмеивался, а смеялся, конечно, за дверью его кабинета.

И тут, знакомый с Олегом Ефремовым, уже руководившим МХАТом имени Чехова, я договорился с Олегом (разговор происходил у него дома на Тверской) о том, что прочту ее МХАТовской труппе и, буде она окажется принятой, попробую ее поставить на исторической сцене. В глубине сознания я надеялся, что уж Сирота, режиссер Художественного театра, конечно, меня поддержит. Не лишним будет сказать, что Олег Ефремов о романе и инсценировке сказал: «Здесь все про любовь», а я уточнил «Да.  И не только…»

И вот я приезжаю в Москву, прихожу в Камергерский переулок, поднимаюсь в тот зал, где буду читать: я — на сценке, чуть выше собравшихся актеров и любопытных служителей; читаю, попутно распределяя роли; дочитываю, претендующие на то, чтобы принять участие, артисты начинают перспективу хвалить, и вдруг Роза Абрамовна решительно и безапелляционно начинает ее «валить»…

После выступления Сироты сердце мое облилось обидой, чего, видимо, не сумело скрыть актерское лицо, и эпизод подошел к своему завершению.

Когда я спустился со сцены и стал искать выхода из этого зальца, передо мной возник Слава Любшин и сказал: «Володя, пойдем со мной».

К этому моменту во мне гуляли ветры привычного одиночества, и я ответил: «Пойдем».

Мы вышли на волю и поднялись по Тверской почти до самого памятника Пушкину, то есть до пересечения с Бульварным кольцом, где на самом углу был исторический ресторан Союза театральных деятелей, который многие называли «У Бороды». Кто именно скрывался под этой кличкой, не знаю.

Но Слава Любшин, о котором я еще в Питере думал как о возможном исполнителе главной роли, был со мной, не извещенный о моих распределительных замыслах. Он позвал меня с собой, потому что мне было плохо, а он по своей человеческой природе хотел меня хоть немного утешить.

Что мы ели, что пили — не помню, но сам факт этих посиделок остался во мне навсегда.

«Сначала — человек, а потом — актер», — говорю я всегда моим студентам.

Так я узнал, какой человек Слава Любшин, дай Господь ему здоровья, многолетия и радости.

Сегодня мне кажется, что в нашем застолье я озвучил великие стихи Бориса Пастернака «Быть знаменитым некрасиво», в которых есть эти строки: «Но пораженья от победы / Ты сам не должен отличать».

С тех пор всегда при виде Любшина наполняюсь дружеским чувством.

 

Говорят: «хороший человек — это не профессия». Эта банальность получила довольно широкое распространение, и услышать ее можно даже от высоких профессионалов. Двойная неправда, и по отношению к профессии, и к человеку.

«Хороший человек» — составная часть всякой профессии. Во-первых, потому что любая профессия включает в себя человеческие связи и отношения в процессе осуществления профессиональных умений и обязанностей. А во-вторых, потому что вся трудовая деятельность направлена либо во благо человека, либо во зло. Луций Анней Сенека ставил главным условием человеческого совершенства «незыблемое знание добра и зла…»

Не будь так, не было бы у нас самого христианства и самого православия как первооснов всей русской культуры. В молитве ко Господу читаем: «Ты рекл еси пречистыми усты твоими: „Яко без Мене не можете творити ничесоже…” Помоги мене грешному сие дело, мною начинаемо, о Тебе Самом совершити. Во имя Отца, и Сына и Святаго Духа. Аминь».

Профессия — проклятье и предел, / и с гибелью играют виртуозы. / Помилуйте — ужели наш удел — / великолепье паузы и позы? / На поворотном медленном кругу / в условиях сценической коробки, / как на торгу, мой Бог, как на торгу, / вертят наш век, блестящий и короткий! / Но подается свыше тайный знак, / и противу вертящихся картинок, / как на маяк, мой Бог, как на маяк, / одна душа спешит на поединок…

 

 

АЛЛА ДЕМИДОВА

 

Однажды при встрече Алла подарила мне свою книгу «Бегущая строка памяти», надписав ее: Володе Рецептеру. Алла Демидова. Нежно. 15.01.2000 г. и на этом же развороте: «Ах, Гамлет, сердце рвется пополам», — не знаю, Володя, какую половину я оставила здесь, в этой книжке…

Книга умна, глубока и проникновенна.

Вот два из многих отмеченных отрывков.

Вмешиваться или не вмешиваться, каждый решает сам. Я в политику никогда не вмешивалась. Но есть какие-то внутренние принципы, согласно которым я принимаю для себя то или иное решение.

А места в искусстве действительно всем хватит. Всегда идет борьба только за завоеванное. И борются именно те, кто не может сам себе найти места, эту нишу в искусстве. Человек же, который для себя в творчестве его определил, свободен. Ему ничего не страшно…

Все равно время вымывает таланты дьяволов. Они — сиюминутны. Остается светлый талант, талант от Бога, энергия с положительным зарядом.

 

Из книги Сергея Николаевича «Алла Демидова. P. S.»:

Николаевич: Спустя много лет я спросил Аллу Сергеевну, кто на ее памяти был лучшим Гамлетом?

Демидова: Володя Рецептер… Наверное, я всех повидала. И Пола Скофилда, и всех наших. Кстати, из них Иннокентий Смоктуновский, наверное, был самым скучным. Он и сам искренне считал, что провалил роль. А самый живой был Рецептер. Он тогда только что приехал из Ташкента и всех нас просто потряс.

Н.: Ему же тогда было всего 22 года… (Мне было 26 — В. Р.)

Д.: Гамлет — такая роль, что можно играть в любом возрасте. Но смотреть все-таки лучше на молодых.

А через годы, уже в чумное, ковидное время Демидова сочла возможным прямо сказать мне, что, увидев моего ташкентского «Гамлета», стала сообщать по Москве, что видела «грандиозного» актера из Ташкента. Она произнесла другое прилагательное, которого я не повторю. Жить наравне со всеми легче и по-христиански правильней…

 

 

МАРК РОЗОВСКИЙ

 

Он появился у нас довольно неожиданно. Такой небольшой очкастый мальчик, хотя, конечно, вовсе не мальчик, а Марик. Нет, сначала — Марк, Марк Григорьевич Розовский, а потом уже — Марик.

Так вот, он достал свою папочку и честно предупредил, что будет петь:

— Стихи Юрия Ряшенцева, а мелодии — мои.

Почти как в «Волге-Волге». Там тоже такой активный очкастый мальчик говорит Любови Орловой: «Твоя мелодия, моя аранжировка», — и начинает махать дирижерской палочкой.

Нужно сказать, что господа артисты не испугались. Они не такое видели.

А Розовский принялся читать свою аранжировку… То есть инсценировку «Бедной Лизы» Карамзина, и сразу пришел в большое волнение.

Он воздевал руки, выдавал теноровые фиоритуры, показывал как мужчин, так и женщин, привставал, вскакивал и снова садился, и до господ артистов стало медленно доходить, что бросать девушек все-таки нехорошо, а особенно — когда они из крестьян, то есть крестьянки. Социально близкую тему почувствовали все, то есть не все, а все занятые: и парторг театра Анатолий Пустохин, и вечная красавица с божественным контральто Нина Ольхина, и даже будущий отщепенец, артист Р.

Правда, Р. подумал, что Марик вполне мог бы обойтись без нас: вышел бы на малую сцену БДТ и вот так, как сейчас, изобразил бы всех с пением и жестами.

Однако распределение ролей было обнародовано, и Р. предстояло сыграть самого социально неблизкого, а именно дворянина Эраста, который эту несчастную крестьянку Лизу, как говорится, поматросил и бросил. Из-за чего она и утопилась. Бедная…

Работа началась довольно активно. Поговаривали, что Гога, то есть Г. А. Товстоногов, не то взял Марика из детского дома, не то подобрал прямо на вокзале, но «Бедную Лизу» мы будем играть при всех обстоятельствах.

Артист Р. слегка капризничал, но текст постепенно запоминал.

А Марик наступал и наступал, и показывал, как надо, и играл, по-моему, лучше нас всех.

С тех пор прошло довольно много времени, и теперь у Марка Розовского свой театр в самом центре Москвы, у него аншлаг и успех. И не только в Москве, но повсюду, куда бы он ни приехал, включая зарубежье. При этом Розовский все поет и поет со сцены и телеэкрана, и по-прежнему сам изобретает свою биографию и свой театральный язык, а судьба, как может, ему помогает…

 

Так или примерно так я поздравлял Марка с его юбилеем, стараясь никак не задевать больной для Большого драматического темы, как Розовский напечатал в «Новом мире» главы из книги «Дело о конокрадстве», обвинив Товстоногова в том, что поставленный им в БДТ следующий спектакль «История лошади» оказался у него, автора и режиссера… уведен.

Скажу честно, это было нелегко, потому что скандал был громкий и даже всесоюзный; помню, как со мной заговорил на эту тему Д. А. Гранин, и многие другие спрашивали, как я к этому отношусь, а я относился и отношусь к этому с большой печалью, т. к. Товстоногова уже не было в живых, и возвращаться на это больное место не хотелось.

Помню только, что после выхода «Истории лошади» «Бедную Лизу» отсняли на ленинградском телевидении и скоро прекратили играть. Телевизионную съемку Георгий Александрович поручил мне, исполнителю роли Эраста, сопроводив поручение фразой: «Слишком много Розовского», а «История лошади» перекочевала с малой сцены, где заваривалась Розовским, на большую, где выпускалась Товстоноговым.

Доверительно сообщу моему читателю, что «Бедная Лиза» и роль Эраста в известной степени повлияли на мою судьбу. И не потому, что, увидев меня в этой роли, Товстоногов сказал, что теперь Рецептеру нужно дать роль Теодоро в «Собаке на сене», а потому что на гастролях в Киеве на спектакль пришла девушка, засмеявшаяся прежде всех и окликнувшая меня из днепровской воды. Она-то и оказалась впоследствии моей суженой Ириной, бесстрашно поменявшей свою фамилию на мою. Утром позвонил Юрский. Он знал, что я буду в Москве. Дело было уже после главного юбилея, пушкинского. И после моего, когда он написал юбилейную статью обо мне. Обрадованный звонком, я сказал:

— Рад, что звонишь, знаешь, я успел догадаться, все случайности неслучайны, я — это ты; а ты — частично я…

Сережа засмеялся и ответил:

— Знаешь, примерно это мне говорил сердитый Анатолий Стреляный в Киеве, мол, «вам, видным людям из России, не надо сюда ездить. Мы — это вы, а вы — мы. Не старший или младший брат, а — мы». Я передавал привет от Игоря Виноградова…

— А я передаю тебе привет от Рассадина.

— Обязательно передай и ему от меня, — сказал Сережа.

— Рассадин, — сказал я, — это — обширный ум.

— Да, именно обширный, — сказал Сергей. — У Стреляного ум крестьянский, а у Рассадина — дворянский.

— Ты угадал… Одна нога, — вздохнул я, — не Маресьев, но советский человек…

И тут выяснилось, что у Славы Невинного отняли обе ноги, на фоне диабета.

— И театра теперь у нас два, — сказал Юрский. — Мы с Табаковым смотрим совсем в разные стороны. Грехи, тяжести, долги. Тяжелое состояние.

— Мы уходим, — сказал я, забыв и тут же вспомнив, что именно это на похоронах Миши Данилова сказал он, Сергей. И я прочел ему:

 

В юбилейных застольях не ждут мертвецов, / но они появляются вмиг, / не касаясь ни рюмочек, ни холодцов, / из своих недописанных книг. / Мы как будто забыли про тайный черед. / И другой. При котором они, / оценив неизбежный для нас поворот / и не слушая общей гугни, / вспоминали бы нас… / Мы оплатим сполна / все долги за продолженный срок. / Жаль, от белого быстро дуреем вина / и не знаем, каков же залог. / Друг погибший!.. / Один, как живой, покажись / или с тем наведенным стволом!.. / О, какая тоска — уходящая жизнь / и нехватка своих за столом!..

 

— Какое стихотворение, Володя. — И он назвал, каким ему показалось это стихотворение. — Как ты пишешь, сколько времени на это тратишь…

— Спасибо. Это не от времени, Сережа… Кто-то диктует и все. Ночью запишешь, утром поправишь.

— Вот я услышал тебя, ты так пишешь…

— И правлю.

— Это прекрасно, раз пошло…

— Наташа как? — спросил я.

— Наташа репетирует с Зельдиным «Дядюшкин сон».

— Сколько же ему?

— Девяносто три года. Он всегда, на всех вечерах и презентациях поет и танцует. В «Актере» я выходил в семь утра, а он — уже поплавал и стоял в трусах на фоне восходящего солнца...

Все-таки мы отнеслись к зельдинскому рекорду чуть по-разному.  Я сказал:

— Знаешь, здоровье это тоже — болезнь, а болезнь — за грехи, и есть надежда...

— Может быть, — сказал Сергей.

Мы говорили, как будто встреча уже состоялась, а она была еще впереди.

 

АЛЕКСЕЙ ГЕРМАН-СТАРШИЙ

 

С Алешей Германом мы познакомились в первые месяцы моего появления в БДТ. Стажировавший или учившийся у Товстоногова, Алексей поставил пьесу Алексея Коломийца «Фараоны», я, будучи еще относительно свободным, поднялся в верхний репетиционный зал, чтобы посмотреть то ли прогон, то ли сдачу его режиссерской работы.

В спектакле были заняты малознакомые артисты третьего и далее положения, Товстоногов досмотрел до конца и вместе с Германом ушел к себе. Премьера этого спектакля состоялась в декабре 1962 г., потом «Фараоны» выезжали в дома культуры и в Ленинградскую область, но надолго в репертуаре не удержались.

Мы отнеслись друг к другу и приязненно, и уважительно. Позже Герман снял свою замечательную «Проверку на дорогах», где главную роль сыграл мой друг Влад, Владимир Петрович Заманский, с которым мы не только дружили, но для которого я поставил моноспектакль «Записки сумасшедшего» Гоголя. В одну из встреч Заманский сказал мне, что, если бы не работа над Гоголем, он бы не справился с самой трагической сценой фильма.

Много лет спустя, уже знаменитым кинорежиссером, Алеша Герман сказал в телеинтервью, — не веря чужим сообщениям, я сам услышал это — что в фильме «Трудно быть Богом» еще по замыслу главную роль должен был сыграть я, но когда, наконец, пришло разрешение, я оказался намного старше уже не моего «героя»...

Хоронить Алексея Германа пришел весь город. Его отпевали в Церкви Спаса Нерукотворного образа на Конюшенной площади, я обнял Свету Кармалиту и пожал руку Алеше Герману-младшему, а говорю об этом здесь, потому что и после смерти Алексей Герман-старший продолжает жить в художественной атмосфере Санкт-Петербурга.

 

 

ЭРНСТ НЕИЗВЕСТНЫЙ

 

Глубокоуважаемый Эрнст Иосифович.

Государственный Пушкинский театральный центр намерен издать драматические произведения А.С. Пушкина с новыми комментариями и новыми иллюстрациями выдающихся русских художников современности.

Получив от вас согласие выполнить нынешней осенью серию рисунков по мотивам «Пира во время чумы» (количество и техника исполнения — целиком по вашему усмотрению), мы постарались бы привлечь средства и выпустить альбом, условленная часть тиража которого стала бы в этом случае Вашим «гонораром» — тоже по Вашему решению. Мне представляется, что кроме специально выполненных для этого издания иллюстраций к «Пиру…», в альбом могли бы войти и другие работы из Вашей пушкинской серии, например, «Пророк».

Глубокоуважаемый Эрнст Иосифович, мне кажется, что Ваше участие в этом проекте совершенно обязательно, потому что оно не только придаст искомой серии глубину и размах, но и увеличит реальные шансы воплощения.

Позвольте еще раз поблагодарить Вас за добрую встречу в Вашей удивительной мастерской и пожелать крепкого здоровья.

Искренне Ваш,

Владимир Рецептер, художественный руководитель Гос. Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге

17.06.1994, Нью-Йорк

 

29.07.1994, Нью-Йорк, США

191011 Санкт-Петербург

Уважаемый Владимир Эмануилович!

В ответ на Ваше предложение господину Эрнсту Неизвестному принять участие в проекте переизданий драматических произведений А. С. Пушкина с новыми комментариями и новыми иллюстрациями наиболее значительных мастеров мирового изобразительного искусства, «Эрнст Неизвестный Студио», Нью-Йорк, в лице предполагаемого автора, со своей стороны согласно издать художественный альбом «Пир во время чумы» — «Пушкинская серия Эрнста Неизвестного».

Мы предполагаем, что в данное издание войдет текст одноименного произведения Пушкина с параллельными иллюстрациями, иллюстрации из «Пушкинской серии Эрнста неизвестного» в графике, живописи и бронзе. например «Пророк» и другие, а также написанный Вами комментарий.

Мы также предполагаем, что:

тираж альбома будет представлен 3500 экземплярами;

каждый альбом составится примерно из 250 стр.;

размер альбома приблизительно 26х32 см

альбом включит искусствоведческую статью о творчестве Э. Неизвестного / или специально для этого альбома написанную статью «Пушкинская тема в творчестве Эрнста Неизвестного», библиографию и биографию Эрнста Неизвестного /

Общий срок издания альбома не должен превышать 12 месяцев с момента подписания договора

авторский гонорар Э. Неизвестного составит 1500 экз. от общего тиража

В случае возникновения дальнейших вопросов и предложений, просим обращаться по адресу, телефону или факсимиле в «Эрнст Неизвестный Студио», Нью-Йорк.

Эрнст Неизвестный — «Эрнст Неизвестный Студио», Нью-Йорк.

 

Встреча была и впрямь доброй. Кроме осмотра заполняющих мастерскую разнообразных работ, я был представлен молодой жене Эрнста Иосифовича и его прекрасному английскому бульдогу; мы фотографировались все вместе, и вдвоем или втроем. Эрнст подарил мне небольшую, но емкую книжку «Говорит Неизвестный», надписав: «Владимиру и Евгению Рецептерам с дружбой», видимо, я подарил ему свою брошюру «Литература и театр», оформленную моим сыном, а его ответ на деловое письмо от имени «Эрнст Неизвестный Студио» подписала его жена Анна Грэм, заботясь о том, чтобы книгу Пушкинский центр издал, обойдясь без эксклюзивных рисунков…

Почти так вышло у нас с Юрием Купером, жившим в то время тоже в Америке, который, оказавшись в России, счел возможным и нужным неожиданно для меня приехать в Святые горы, чтобы встретиться со мной. А результатом стал новый альбом, блестяще оформленный Купером, с моей статьей о «Моцарте и Сальери».

 

 

ХУДОЖНИКИ

 

Это особые художники, которые всей душой тянутся к Пушкину, Святым Горам, селу Михайловскому или Петровскому. Глядят и не наглядятся на капризную речку Сороть, а если дарят мне свои альбомы, то потому, что чувствуют во мне не чужого, а близкого.

Я всматриваюсь в их работы по той же простой и все же не простой причине…

Таков был поразительный «пушкинист» Энгель Насибуллин, осевший в тех местах пожизненно. Его веселый, неповторимый Поэт успел стать эмблемой и знаком здешних мест. Я дорожил каждой встречей с ним до его безвременной кончины.

Таков и глубокий и отважный носитель великой фамилии Сергей Репин, петербуржец, академист, а также домовладелец в деревне Дедовцы, что прямо напротив музея-усадьбы Михайловское, по ту сторону Сороти. Художник не только ищущий, но и находящий. Ведь чудо его «Белая ночь», «Красавица», держащая в руке трехлинейную керосиновую лампу, чье лицо наполовину освещено, а на столе — цветы и еще два светильника, и тут же горят еще три свечи.

 

Художник с фамилией Репин, / однако, не тот, не Илья, / по-своему великолепен / и выбрал себе для жилья / те Дедовцы прямо напротив / музейных Михайловских гор, / историков всех озаботив, / чтоб чуять и видеть простор. / Не зря он зовется Сергеем / и, дверь открывая, зовет, / а мы, навещая, балдеем: / картины покажет, нальет. / Наш Репин своим самогоном / не хвастает, но знаменит, / и мы выпиваем с поклоном, / надеясь, что Бог нас простит.

 

Свои альбомы мне подарили с почтением и пониманием… Василий Гусаров 17.05.2013 г.; с верой в чудо… Ольга Попова 10.02.2017 г.

 

Их имена в моем романе / звучат и поздно, и заране / картины к выставкам спешат, / и учат нынешних внучат. / Но внуки ищут новых тропок, / никто из них совсем не робок. / Казалось бы, довольно, стоп! / Ан-нет! Смотрю: «Зима», «Сугроб». / Все внятно, хоть чуток иначе, / а я гляжу, моя задача — / смотреть и видеть, и тебе / о них сказать в моей судьбе.

 

 

ЭДУАРД КОЧЕРГИН

 

Я позвонил Кочергину в неудачное время, и Эдик сказал:

— Володя, я сейчас в больнице, у меня гемодиализ, я тебе перезвоню.

Что у него именно, я знал, речь шла о постоянной очистке крови, процедуре, категорически требующейся не меньше трех раз в неделю.

Кочергин — человек слова в прямом и переносном смысле. Он — писатель. И, пообещав, всегда выполняет обещанное.

Оказавшись в больнице, Кочергин мог пропустить важное сообщение о городской санкт-петербургской добавке к пенсии всем «народным». Композиторам, художникам, артистам, учителям и т. д. и т. п.

Инициатором, подтолкнувшим к этому решению главу города, был Олег Басилашвили, который ему сказал: «В Москве доплачивают давно, почему же Петербург отстает?»

— Ты знал об этом? — спросил я Кочергина.

— Нет, не знал.

— Ну вот, теперь знаешь. Ты где прописан, в Петербурге или…

— В Царском Селе.

— Значит, нам с тобой надо обращаться в районную администрацию. Или в собес, что ли… Но по месту жительства.

— Да, — сказал он, — тридцатка на дороге не валяется.

— Эдик, ты пишешь сейчас?

— Сейчас трудно, плохо вижу, один глаз не спасти, а другой надо восстановить…

— Диктуешь?

— Нет, пишу по памяти, Анюта разбирает.

— Мне Басик продиктовал глазную клинику, где ему ставили хрусталики, и я туда собрался.

— Нет, у меня не хрусталики, сложней.

— Дай тебе Бог… Ты — католик, я — православный, но мы верим.

— Я католик, — сказал Кочергин, — и старообрядец. Есть одна чудная книга, протопопа Аввакума, ты читал?..

— Нет, но хотелось бы.

— Он самый православный.

— Я ведь тоже прописан в Царском Селе, это ты советовал, ты ведь мне — братан настоящий, все братья поуходили. Ты — брат.

— Спасибо, Володя, ты мне тоже.

— Передай привет Анюте.

— А ты — Ире.

— С Богом, до встречи!

— С Богом. Даст Бог — увидимся.

То, что я какое-то время помнил совет Кочергина, а потом как бы послушался его и оказался жителем Царского Села, было правдой.

Впечатления складывались сами собой, а строки собирали их в новую цепочку, не обещая ничего эпического. Они здесь.

 

Город рано ложится и рано встает; / в нем детей нарождается уйма, / а с Широкой и вправду широк разворот, / не измерить при помощи дюйма. / То ли город, как прочили, то ли село, / хоть и царское, смотрится смесью. / Все, что вдруг меня в новую жизнь привело, / я бы ролью назвал, а не спесью. / И «дневник» мой выходит скорей «ночником», / ведь ночник — это сонная лампа. / С колдованьем бессонным я слишком знаком, / как с любимым трудом, а не лямкой. / Видишь, третий этаж и последний кураж, / трехэтажки вокруг, трехэтажки, / сам себе господин, подчиненный и страж, / а забота — о белой рубашке…

 

Владимир Эмануилович! Володя!

Огромное спасибо Тебе за Твое грандиозное поздравление с юбилеем.

Мы с тобой повязаны сдавна и сохраняем наши отношения десятилетиями, несмотря на всяческие перипетии. И это, по-моему, прекрасно!

Я рад тебе — знатному, талантливому делателю многих видов искусств, замечательному писателю, тончайшему мастеру поэзии, великолепному актеру, режиссеру, педагогу.

Желаю тебе, Твоему Театру, студентам Здоровья, бодрости продолжения творчества.

Кланяюсь Ирине. До «повиданки». Твой Э. Кочергин.

 

Здесь я почему-то вспомнил неизвестно откуда всплывшую в памяти байку про цыгана. Если у цыгана уведут жену, он усмехнется, если уведут лошадь, он заплачет. Если уведут песню, он умрет. «…Смертью, что ли, я заворожен, — в ней есть нечто обессмысливающее всякое занятие, — писал мне в одном письме Наум Коржавин. — Но в том и состоит высота, чтобы игнорировать это и дорожить в настоящем всем, что было до тебя и будет после тебя. До сих пор я так и жил. Неужели теперь стал низменней? Не знаю. Не думаю. Просто не могу сосредоточиться. Кроме того, я все-таки начал писать поэму. Но до ума еще не довел. Но если буду жив, и поэма эта будет».

Отрывок из его письма не раз помогал мне брать себя в руки…

 

 

ПРЕМИАЛЬНЫЙ ПРИВЕТ

 

Полной неожиданностью для меня стало известие о премии имени человека, с которым был не только знаком, но и короток. Мы сблизились с Андреем Дементьевым при посредничестве общего друга Алеши Пьянова, и московский тверяк Дементьев не раз останавливался у меня в Питере.

О премии звонила Аня Пугач, ставшая Андрею женой, а потом — вдовой. От растерянности я стал отказываться: ведь я получаю заработную плату, а такой подарок нужнее тем, кому сложней с одежкой и кормежкой. Однако благими намерениями вымощена дорога известно куда. На меня обиделись, я стал просить прощения и получил его при условии, что в Тверь приеду и в принятых мероприятиях участие приму.

При дальнейшем рассмотрении оказалось, что премия непростая, а государственная, от правительства области, а ее позлащенный диплом подписан тверским губернатором и председателем жюри: «За вклад в развитие и популяризацию поэтического творчества», вот...

Поездка оказалась живой встречей с Андреем, его бронзовым памятником на берегу Волги, Домом поэзии и мемуарной книгой 2019 года «И все-таки жизнь прекрасна», дающей услышать его голос, почувствовать новую правду и нескрываемую боль. Речь шла о любимом журнале «Юность» и единственном сыне Дмитрии, Диме.

«Увы, журнал скончался, — писал Андрей, — и боевая слава его приказала долго жить… С трех с половиной миллионов экземпляров тираж скатился до нескольких тысяч».

И сын Дима самовольно ушел из жизни…

 

Мы все уйдем когда-нибудь во мглу

Иль вознесемся в небо голубое,

Я все равно смириться не смогу

С тем, что не встречусь никогда с тобою…

 

В книге оказались посвященные мне стихи, в которых было удивившее меня сравнение:

 

Живет в тебе печальная отвага

Соединять разрозненных людей.

И что-то есть от Юрия Живаго

В мучительной терпимости твоей.

 

Благодаря Андрея, я читал в Твери стихотворение о Пушкине, посвященное ему, Дементьеву. Чтобы он услышал.

 

Пушкин — часть всероссийской вечности, / и мы всю жизнь держимся за него, / требуя от себя почти безупречности, / он для нас — чуть ли не божество. / Пушкин — честь российской истории. / Лечебник русского языка. / Он все родней при каждом повторе и / подскажет вовсе не свысока. / До Коломны идет он у нас под окнами, / а из Коломны — по той стороне / Фонтанки, и нам стыдно быть блеклыми. / Всем. Каждому. Мне.

 

Тверь, как когда-то, была хороша. Здесь порадовали меня и другие встречи и открывшиеся возможности. Оказалось, что я имею право как давний член «Союза советских писателей» рекомендовать в нынешний «Союз писателей России» достойного человека — Татьяну Пирожкову, родственницу Дементьева по жене. Татьяна Федоровна Пирожкова — уникальный специалист по изучению и печатанию российских славянофилов. Вот моя рекомендация:

 

В Секретариат Союза Писателей России

Я знаю Татьяну Федоровну Пирожкову много лет и столько же времени слежу за ее замечательными исследованиями истории, творческого содержания и индивидуальных особенностей русских писателей-славянофилов.

Все книги Т. Ф. Пирожковой прежде всего свидетельствуют о ее собственном писательском даровании, а также об острой актуальности ее благородных и патриотических научных трудов.

Рекомендую Татьяну Федоровну Пирожкову в Союз Писателей России.

 

У меня даже есть изданная с участием Тани Пирожковой переписка И. С. Аксакова и Ю. Ф. Самарина (1848 — 1876).

 

Бесконечно дорогим Ире и Володе Рецептерам — одна из составительниц этой книги, Т. Пирожкова. Помню вашу неслыханную доброту — приютили меня, бедную, в лихие 90-е годы. 27.05.19.

 

Она и вправду пожила у нас, бегая в петербургские архивы.

Перед новым 2025 годом и сразу после него, до 7 января включительно я звонил дорогим мне людям, чтобы поздравить с новогодьем и Рождеством Христовым, желая долголетия, здоровья и радости. Пусть и читатели романа примут мои пожелания.

 

 

БРУЛЬОНЫ

 

Французское слово «брульоны» прижилось в русском языке в XIX веке, когда писатели, и сам Пушкин, оставляли на будущее незавершенные соображения и наброски.

Приведу свои. Однажды Станислав Рассадин предложил мне составить книгу стихов (моих). Вот вторая часть его письма:

 

Можешь (!) послать все мои экзерсисы по известному русскому адресу, но вот моя идея на этот раз.

Эта книжка (как мечтаю); чтобы некто не просто констатировал факт состоятельности твоей поэзии, но крякнул: «Но какой поэт!»… Хотелось бы.

 

О Юрском до меня дошло, что его неприятности начались с того случая, когда пребывание в Праге затянулось до ввода советских войск в столицу Чехословакии, и он, как многие пражане, сдал кровь для помощи раненым.

 

Все последнее, да и предпоследнее время я езжу на работу с помощью такси. Практически 90% водителей — узбеки, приехавшие в Санкт-Петербург на заработки. У одних с собой узбекские жены и дети, у других семьи на родине, а они в одиночку зарабатывают на прокорм родных.  И те, и другие живут на съемных квартирах. И, поскольку я окончил школу, университет и театральный институт в Ташкенте, прожив в нем двадцать один год своей молодой жизни, я чувствую сердечную связь с этим городом и народом…

Отец был в армии, а меня, шестилетнего, вместе с мамой эвакуировали сначала в Ростов, а из Ростова и в Ташкент. В дальней дороге я круто заболел, и мы с мамой, выйдя из душного поезда, долго оставались на привокзальной площади, не понимая, куда деваться. К нам подошла женщина-узбечка и, тронув мой лоб, сказала матери:

— Сабирайтес, ка мне паедем. Малчик надо лечит.

Наш первый ташкентский адрес — Лабзак, Свежинский проезд, 20. Это был настоящий старый город, глинобитные дома, длинные заборы, по-узбекски — дувалы, арыки, городская часть реки Салар, большое колесо на арычном перекате с жестяными банками, которые черпали воду и выливали ее в желоба на 2-3 метра выше для полива дворов и дворовых посадок: лук, укроп, редиска и, конечно же, цветники — мальвы и маки. Маки росли и цвели на глиняных крышах…

 

Большое колесо под шум воды скрипело / и вычерпать арык веселый не могло. / Связав шестерку спиц, его живое тело / по совести впряглось в речное ремесло. / Арычная вода, дойдя до переката, / сверкала под уклон и, праздности стыдясь, / сдавалась колесу, которое когда-то, / шесть сотен лет назад, ей предложило связь… / Из банок жестяных на желоб деревянный / неслышные струи ныряли не спеша, / и новый путь воды, повышенный и странный, / весь век могла следить забытая душа... / Большое колесо, как колесо природы, / под тяжестью воды плывет передо мной; / речное ремесло сворачивает годы / и дальний мой досуг кропит живой водой. / За этот уголок, что стал моим спасеньем, / за этот долгий взгляд, сверкающий арык, / за весь текучий мир, с его коловращеньем, / я рад и жизнь отдать, хоть к смерти не привык».

 

В шестиметровой комнате поселилось пятеро беженцев: бабушка с дедом и моей младшей тетей. Хозяйка денег не брала и пыталась подбросить какой-то еды… Никто не знал, чем она промышляла. Муж ее был то ли на войне, то ли в тюрьме, и это так же, как вопрос, чем держалась хозяйка, было дворовой тайной. Дом и хозяев соседи уважали, и нас, кажется, жалели…

Второй адрес: 3-й Хорошинский тупик, дом 7. Здесь мы размещались уже в двух комнатенках: мы с мамой — в пятиметровой, а у бабушки с дедом и теткой была такая же. Владельцами квартиры были русские, семья Прониных, мать и двое подростков — Нина и Миша, связь с которыми сохранялась много лет. Помню их детские мечтания: «Вот если бы ломоть хлеба намазать сливочным маслом…» — а чтобы мечта сбылась, ждали конца войны и победы.

Друг-читатель, я пытаюсь объяснить тебе необъяснимое и застреваю. Но проза ждет и ищет, как картин и адресов, так и впечатлений. Ее «самострой» обладает собственной силой… Однако, я не забыл, что пытаюсь рассказать о водителях такси…

О Хорошинской улице нужно добавить то, что переулков или тупиков у нее было три, а на углу третьего и самой Хорошинской, в одноэтажном кирпичном доме жила семья композитора Алексея Федоровича Козловского. 1942 год Ахматова встречала у Козловских, так что мы в ту новогоднюю ночь были с Анной Андреевной на расстоянии трех домов друг от друга…

 

Да, одно из моих стихотворений так и называлось — «На улице Хорошинской», и я упоминаю его здесь потому, что на него написал музыку один из драгоценных друзей, Валерий Гаврилин.

 

Хорошая прогулочка / у нас с тобой была! / Хорошинская улочка / когда-то здесь текла. / Хорошинская улочка, / при ней три переулочка, / такие, брат, дела. / Здесь жили не хоромами, / все в первых этажах, / не с каждым по-хорошему, / не с каждым на ножах, / с закрытыми воротами, / с нечастыми остротами, / с заботами в глазах. / Хорошенькие шуточки / в хорошинской пыли! / Хорошинские шурики / внезапно подросли: / кто папироской хвастает, / кто по базару шастает, / вот так дела пошли!.. / Она нас всех стреножила, / до ручки довела: / и многих обнадежила, / и многим не врала. / Свободная, счастливая, / бесстыжая, красивая… / Давнишние дела…

 

По Санкт-Петербургу меня часто возили водители-узбеки из Андижана, Коканда, Ферганы, Самарканда, Ташкента, и, конечно же, из одноименных областей.

На днях сажусь в вызванную машину, вижу смуглое лицо и задаю свой узбекский вопрос, а водитель отвечает:

— Нет, я не узбек, я — эфиоп, православный.

Звали его Самуил, в прошлом он был бизнесменом, но дважды крупно погорел — в 1998-м и в 2014-м, и после этого решил больше не рисковать.

— Бизнес — трудное дело, нужен особый талант... — сказал я.

— Талант у меня есть, — сказал Самуил, — но время становится хуже.

Мы остановились в пробке, и Самуил счел нужным показать мне маленький молитвенник на эфиопском языке, хотя говорил по-русски хорошо. Я в ответ достал из нагрудного кармана иконку темнокожей Божьей Матери, которая всегда со мной вместе с деревянным крестом, привезенным из библейских мест и подаренным мне дорогим отцом Василием.

Молитвенник водителя и моя Мадонна увидели, как мы оба крестимся.

 

Одним из тех, кому я дозвонился и обменялся новостями, был Валентин Константинович Сухов, кардиохирург, профессор, замечательный человек, который первым приблизился к моему сердцу буквально, да еще с чем… Дело было в знаменитой петербургской больнице № 2 или, как ее называют, «двойке». Прикосновение называлось «спиртовой абляцией», а я был первым пациентом, испытавшим здесь крепкую спиртовую обливку.

Как мне объяснили до и после завершения, без подробностей не обойтись, как и без диагноза «субаортальный стеноз». Перед входом в восходящую аорту разросся соединительный «вал», на него-то и нужно было плеснуть спиртом, чтобы «скукожился» и не мешал.

Я поздравляю дорогого Валентина Константиновича, он — меня, спрашиваю о здоровье, он говорит, что болел, вспоминаем нашу первую встречу, и Сухов говорит:

— Знаете, Владимир Эмануилович, ведь наша операция расширила вашу популярность.

— Вот как, — говорю я.

— Да, — продолжает Сухов, — сколько их потом было, но первым-то были вы, и число медицинских ссылок несчитанное.

— Я в них больной Р., да?

— Правда.

— Вы мне сказали: «Сейчас будет больно». Я подтвердил: «Больно». И, чуток потерпев, добавил: «Очень». Но я смог вернуться ко всем своим делам. Вы тоже вернулись к педагогике?

— Вернулся, тружусь.

— Слава Богу! У меня третьекурсники, я — «профессор кислых щей»…

— Мы с вами — увлеченные жизнью.

— Валентин Константинович, как славно вы сказали, ведь это… Название романа... Храни Вас Господь!

 

 

Однажды во время европейских гастролей Большого драматического, оказавшись в Венгрии, я пришел в христианский музей в Эстергоме и, прежде чем оказаться в его залах, застрял у прилавка с книгами и распечатанными копиями выставочных картин. На меня смотрело лицо моей мамы в молодости.

Я был один, нарушитель гастрольных правил, чувствующий свою вину, но подчиненный, по словам Пушкина, «неведомой силе».

Это была «Мадонна с младенцем», а степень сходства представлялась потрясающей.

Купив бумажную копию, я оставил ее продавцу, она была свернута и запакована, как полагалось, и после встречи — главной и снова ошеломляющей, — с самим полотном на стене, увез репродукцию домой, в Ленинград…

События жизни, как будто ни в чем не зависящей от меня, пробегали со скоростью бегунов на коротких дистанциях. Был создан Пушкинский центр; он разместился по набережной реки Фонтанки под номером 41, в третьем этаже; у меня, как художественного руководителя, возник рабочий кабинет, и репродукция Мадонны, обрамленная и под стеклом, оказалась по правую руку от моего рабочего стола. Повернул голову, и со мной — моя молодая мама. Словно не постарев, время от времени она говорит мне что-нибудь дельное, и я вспоминаю, как слушал ее простые и вовсе не менторские советы.

— Окончишь университет, и поступай в театральный.

Слава Богу, я так и сделал.

Да, картину написал Джампетрино, «леонардеск», то есть ученик Леонардо да Винчи. Говорили какое-то время, что автор — сам Леонардо, а потом сошлись на том, что это Джампетрино.

Мама умерла 70 лет и семи месяцев, но она продолжает хранить меня такого, каким стал, сколько бы мне ни было, и я рад своей зависимости от ее прекрасного молодого лица. Она всегда знала о жизни больше меня, и я дал себе слово, что закончу этот роман ее поминанием. Так же, как мать Иоанна Крестителя, мою маму звали Елизаветой.

 

Я к матери ехал всю ночь, / доехать не чаял. / Туман, отлетающий прочь, / глаза мне измаял. / То вскроется даль, то опять / исчезнет, обманет. / А сколько еще куковать / в вагоне, в тумане? / Мелькали кресты деревень, / дымили заводы. / Куда же я ехал весь день, / в какие же годы? / Зачем фотографии вез / ее молодые? / Свистел и летел паровоз / сквозь клочья седые; / сквозь прозу, сквозь сон и пожар, / блатную частушку, / сквозь бред и военный кошмар, / сквозь слезы в подушку…