Три палки для скандинавской ходьбы, или Хроника восторженных разочарований

Наталия Черных. Моя литературная жизнь. Записки конца и начала.

Об этой книге, многими частями выходившей в уфимской газете «Истоки»^[1], а полностью опубликованный в ВКонтакте автора в виде ссылки на файлообменник, мне доводилось слышать много (гораздо, кстати, больше, нежели о книгах в обычных издательствах и даже с пиар-рекламной поддержкой-подсветкой). Дескать, написала всю правду о нашем литературном процессе, весь инсайд вывалила с грязным бельем вместе, вообще не стала ли токсична и не применить ли к ней такое любимое средство любителей свободы слова и прочей демократии, как отмена? Зная Черных как весьма талантливого автора и просто очень умного человека, ухватился за идею прочесть и я — наконец-то кто-то скажет о наряде голых королей и скажет это на уровне высокого приметливого суждения, что ж, как минимум любопытно.

Так вот, никаких гадостей нет, совершенно почти нет. Взять сейчас любой донос (зачеркнуто) пост в ныне запрещенной соцсети наших литературных деятелей, особенно убежавших в другие страны, так в нем и в комментариях под ним будут такие килотонны самой едкой ненависти, желчи и троллинга, что хоть в эту самую сеть не заходи. Многие, кстати, уже и не заходят, достойные писатели и люди многие ушли из, так что пауки в банке скоро останутся одни и перегрызут (да уже) сами себя, хоть какой-то прок от этого паноптикума.

Сплетни и инсайд? Ах, да достаточно же сходить лишь на одну презентацию, празднование чего-то литературного в один из клубов-площадок, сиречь пьянку, чтобы впечатлений потом хватило на крушение многих известных репутаций.

Впрочем, репутации эти не тонут. Но тусовка, во многом и держащаяся на самомифологизации и мифомании, правдолюбцев-отступников не прощает, помнит им долго, всегда. Недолюбливает она и с большим подозрением относится и к тем, кто не действует по установленным правилам, а находится хоть немного вне так называемого литпроцесса, out of step, позволяет себе руководствоваться не общепринятыми, а лично выработанными ценностями. Ведь идею цеховой взаимоподдержки наша литературная братия восприняла в каком-то дурном, почти тюремном ключе: перед ресурс имеющими пресмыкайся, слабых используй, равным себе по статусу приторно улыбайся, втайне завидуя и ненавидя, а чужих бей всей кодлой.

Но мы увлеклись, лучше про книгу. Она же — дивная совершенно. Наталия Черных описывает то, как увлеченный литературой и, собственно, ни к чему другому не склонный человек входит в этот самый литературный мир, от 90-х до 2023-го, входит и в нем существует. И описано это мастерски, чуть довертеть и доредактировать, так театральный, то есть литературный роман будет.

И повествование да, уж не знаю, насколько (авто)биографически точное, но откровенное весьма. Да о себе более откровенное даже, чем о других остальных. Герой — Черных сама — нигде часто не работает, родственниками в силу разных семейных неприятных конфликтов из собственного жилья выгнана, заработка нет, перспектив нет никаких. Как тут жить? Еще и с довольно тяжелым диагнозом. Как вообще можно жить в Москве на пенсию по инвалидности и еще без собственной квартиры, по чужим, ок, дружеским углам? Я себе этого не представляю. А Наталия — так жила и живет. «Тогда я стала лучше, чем в предыдущие, и тоже несытые годы, различать прекрасный и легкий голос нищеты. Это невыносимо, но раздражает и ведет к действию. А поэзия это действие. Если бы кто из критиков назвал меня певцом нищеты, я посчитала бы это похвалой». Придает ли это горечи тексту? Да, про купленные на последние деньги картофельные биточки, которые никак толком не изжарить даже, читать просто объективно тяжело, хочется, не знаю, как-то и не читать, как отворачиваешься от нищих детей на улице: да, можно кинуть банкноту, но жизнь их не изменишь. Да и свою, ничью не изменишь. Меняют ли все эти перманентные несчастья другую оптику автору, такое, знаете, в тех же блогах часто встречающееся право всех ненавидеть и стыдить с позиций собственного несчастья? Нет, такого нет.

Возможно — я не хочу сейчас копаться в потемках души чужой, как-то не люблю этой вульгарной психологии, призываемой подчас на замену литературной критике, лишь хотел бы отметить какие-то маяки, вешки и кочки по тексту, — потому что есть не только крепкий внутренний стержень, но еще и две опоры, такие, простите за бойкое сравнение, две палки для скандинавской ходьбы инвалида второй группы. Это движение «волосатых», то есть хиппи, и вера.

С хиппи вообще прекрасное совершенно свидетельство и ценное крайне. Потому что хипповская литература и мемуары как бы есть (и пытал о них я, в частности, и саму Наталию в нашей старой беседе^[2]), но — и есть ли? Какой-нибудь даже не корпус книг, а один великий роман про хиппи в СССР и России? Вот и нет же такого, мне кажется^[3]. А тут — можно прочесть автора хипповского журнала тех лет «Забриски Rider», на который ты тогда, гимназистом, молился. «И потом, „Забриски Райдер” 1994 года действительно был на редкость удачным. Материалы были очень разнообразными, даже удачно-разнообразными: от истории опиумных войн и хороших переводов культовых текстов — до интервью памяти Моррисона, где Манзарек как аргумент говорит: „Моррисон — шаман!” <…> Не стоит торопиться называть некое явление субкультурой. Но я тогда этого не понимала, хотя и чувствовала. Субкультура ведь та же культура. Так что отчаяние, с каким я занималась волосатыми делами, можно выразить одной фразой: мама, ты правда меня не узнаешь?» Прочесть же у Черных можно — как срывались и ехали она с Сергеем Соколовским в Кениг-Калининград, тусовались там с Олди из «Комитета охраны тепла», а дальше путь в снегах и во льдах, по Белоруссии и Украине по впискам, сквотам, знакомым, вспышки ярких личностей и черные дыры откровенных фриков, через Ленинград обратно в Москву. Где Артур Аристакисян снимает на Маяковке «Место на Земле», Наталия снабжает актеров необходимыми хипповскими одеждами, и кинопроцесс становится столь лихим, что сам режиссер несколько фраппирован. Да настоящий Керуак тут, «На дороге» советско-российской, хипповскими тропками. Кайф и класс!

Но закончилось, едва начавшись, все довольно быстро, грустно и во многом бездарно: «Система закончилась. Начался рэгги. Олди отталкивается от субкультуры как от земли. Ведь на самом деле тусовки — уже или еще — нет. Есть одиночки и миф о системе. И еще много-много других мифов, созданных от злобы и ненависти между одиночками. В том, как быстро завоевывал рэгги внешние и внутренние площади России, есть жутковатая погребальная прохлада. Как в рождении и в смерти. Образовывалась очевидно новая генерация. Таковой ее не признают и признавать не захотят (как когда-то растаманов). И в эту трещину: между тем, что есть и тем, чего не должно быть — шел щемящий холод. Которого в рэгги в принципе быть не должно. Однако холод был, и рэгги принял его».

А с литературным, о чем и книга собственно, захватывающе не менее, кстати. Для некоторым образом инсайдера, а со стороны, так и еще ярче. Обладая, как она сама говорит, очень цепкой памятью, Черных в состоянии вспомнить и воспроизвести все литературные вечера, на которых она была^[4]. С самого начала (не беря диссидентские вещи и отсчитывая с начала нового названия страны примерно): «А в это время многие мои будущие знакомые ходили в студию Игоря Волгина „Луч” и другие студии, праздновали свои публикации в толстых журналах, считали себя самыми талантливыми, испытывали обреченность или жили дома (таких было большинство). Они ходили на семинары, изучали языки, переводили и тем зарабатывали деньги. А я мысленно стучала с той стороны дна и ждала своего часа. Моя литературная жизнь еще толком не началась.  У меня в памяти новая пауза. Я не помню, в 1991 или 1992, но дело точно было зимой, около дня моего рождения, Сокол узнал о рок-кабаре Алексея Дидурова и решительно сказал, что мне надо там выступить». Но она помнит и воспроизводит, год за годом, промелькнувшую за десятилетие эпоху за эпохой. «Острые дискуссии между „Арионом”, журналом наглым и пустоватым, — и хамоватым, но полным роевых сил „Воздухом” еще не прекратились, а ведь это едва ли не центральное литературное событие тех лет. Алехин слов нет, умница. Как и почему умница, мне рассказала Людмила Вязмитинова. Она считала его исследователем и аналитиком литературы. Не знаю, насколько это соответствует действительности. У меня в „Арионе” публикаций по счастью не было, и с Алехиным я знакома была шапочно...» Да, ок, оценим целую подспудную подушечку для булавок и мишени для выпадов рапирой — ну а кто из мемуаристов у нас исключительно мил, объективен и ангелически безгрешен? Во всяком случае, таких детальных хроник я пока что-то не припомню. Из коих можно вспомнить и(ли) узнать, как был декорирован клуб «Пироги в Перово», кто пришел на очередной «Авторник» в библиотеку на «Спортивной», во что одет был и в каком настроении выступающих отслушал, а те что читали и потом в кулуарах во время «неформального общения» (копирайт Д. Файзова) говорили. Это ж надо, это ж какая ностальгия!

И проходят по страницам почти все, кто в нашей литературной жизни в те годы действовал, а кто не проходит, тот и не был ярок, получается. И бог с ней, хорошей памятью (или дневниковым заметкам по горячим следам, отчетами в лишь народившемся Живом журнале, а позже на собственном сайте?) — Черных пишет так, что видишь тут же и сразу, как молнией высвеченное, лицо того, о ком речь в настоящий момент, тех лет, рассказчика. Одного эпитета или сценки оказывается более чем достаточно (о ком-то даны и целые эссе, но это больше о канувших в забвение хипповских персонажах, и им нужнее, да). И про все эти «лица русской литературы» (был такой раздел на сайте «Вавилона»), кстати, находит Наталия Черных добрые слова, сильные черточки, отдает должное, что да, многое сделал, тем был крут. А потом спал и спился? Что ж, бывает, да так и было, что ж греха таить.

И идут по страницам книги то исполины-нефилимы: «Когда именно в 2014 году состоялся второй сезон „Поэтической вселенной Головина”, не помню, но я в нем участвовала. Мне доверено было озвучить небольшой текст Головина о дендизме и написать к нему нечто вроде комментариев. Тогда же я увидела выступление Гейдара Джемаля и могу сказать, что это лучший оратор, которого я слышала. Дугин немного шаманит, как бы вызывает некий дух. Джемаль был в стихии рассказа как рыба в воде. Лена Головина примерно в это же время приглашала меня на посиделки, и я не раз видела и слушала Юрия Мамлеева. Он напоминал серебряную скалу: конический череп, тихий голос — и люди вокруг как волны». То совсем еще тогда юные В. Коркунов, Л. Неклесса, Е. Баранова, А. Маркина и Н. Делаланд.

С религиозным тоже не все просто. Батюшка, даже не посмотрев толком, кидает на заднее сидение машины стопку подаренных только что вышедших у Наталии книг, излишнее увлечение писательством в приходе осуждают, а один из изданных в «Эксмо» православных романов тоже за что-то осуждают. Дают радость хорошо встреченные церковные праздники, посещение храмов, прогулки окрест их и фотографирование (еще одно увлечение, третья скандинавская палка на какое-то время). Дает вера поддержку все же. А как тут без поддержки-то?

Итого, человек в этой книге пытается войти в три системы (а хиппи, к слову, и называют себя иронично Системой). Они принимают и отторгают, о чем мы чуть говорили, а больше в книге. Или — вызывают отторжения уже сами (к концу книги литтусовка исключительно «нашим болотом» и именуется). И вот тут нужно вернуться к тому, с чего начали. Что, дескать, сор из избы литературной вынесла и помоями облила. Нет, все же, не считаю, что облила. Но — тон меняется где-то к последней трети книги. Если раньше это было все, залихватские хипповские хроники и точнейший литературный мемуар, то сейчас даже не «Петербургские зимы» Иванова, а «Перед заходом солнца» Зощенко. Хотя тоже скорее нет, в последней своей трети книга не столько даже отчет про крах личный (все большее осознания чуждости себя и той литтусовке, что зачастую подменяет у нас чистое бытование литературы, хотя и было ли когда такое, вопрос риторический) и деградацию всего (кофейные стаканы вместо людей, из них мало кто лоск сохранил, а изменилось все, от закрытых «ОГИ» до политических расколов), сколько — просто передает подспудно накопившуюся усталость. Где раньше были хроники восторженных разочарований, сейчас — такой скупой, сухой дневниковый отчет, формальная почти хроника. Жизнь прошла, жизнь продолжается. Что ж, будет еще часть мемуаров или не будет. В любом случае, это очень правильно — писать их сейчас и сохранять все это. Красивое и уродливое редуцируется памятью, сотрется годами, а так побудет еще с нами в том будущем, в которое возьмут не всех и не все.

P.S. И вот уже по еще отнюдь не отгоревшим следам свои «мемуары» в живом телеграммном режиме издает Борис Кутенков («Критик за правым плечом. Избранные заметки о классиках, современниках, литературном быте»). Где и про книгу Черных, что, дескать, жесткие мемуары, но о нем хорошо написано и вообще круто. Еще бы!