Свет печали

Игуменское ущелье

                                                       Р.

 

Помнишь, мы гуляли с тобой без цели

по холмам саратовским и не знали,

почему Октябрьским звалось ущелье,

где стояли клёны, как свет печали,

 

где сиял колоннами санаторий —

это чудо сталинского ампира…

Близок был Покров, но зацвёл цикорий —

и ущелье сделалось центром мира.

 

Здесь когда-то множество было келий —

мы о том не ведали, не слыхали,

но для нас в прекраснейшем из ущелий

то огнём, то золотом полыхали

 

и дубы, и клёны. Свои рубахи

все они развесили, как знамёна,

и скрывались в этом огне монахи —

как бы вспомнить души их поимённо?

 

Но лихое время — такое зелье —

отшибает память, а с нею — совесть,

и уже Игуменское ущелье

не реальность жизни, а чья-то повесть.

 

Мир давно обманут и обесценен,

и ослеп народ, потерявший веру!

 

…У холма, как царь, торжествует Ленин

в меловых ботинках не по размеру.

 

 

Лапшевник

 

Похож был на каскад фиоритур

любитель риторических фигур —

не чудотворец, но простой волшебник.

А мы, презрев превратности судьбы,

варили суп, ходили по грибы

и заправляли яйцами лапшевник.

 

Волшебник всюду нас сопровождал,

но был невидим —

                          и, наверно, ждал,

когда нам будет по сердцу наука,

ни звука не издав, произносить

слова любви — и о любви просить.

И мне молитву он шептал на ухо.

 

Богат был риторический улов…

Да, воздух вправду соткан был из слов,

слегка светились их тела и лица,

и слабо шевелились их уста:

вот истина, добро и красота,

полынь, чабрец, крапива, медуница.

 

А в доме том, где был рождён отец,

я слышала то блеянье овец,

то раздавался клёкот петушиный

за окнами, где клён качал вершиной.

 

В их речи были правила свои:

они блюли риторики законы,

и проповедь о вере и любви

произносили, каркая, вороны.

 

Слышна была вокруг предметов речь,

и туча за окном была лохмата,

и чугунок при помощи ухвата

мы осторожно задвигали в печь.

 

 

 

Саранка

                                            Лене

 

Не пион затейливый китайский

в ореоле бабочек и пчёл —

аленький цветочек забайкальский

прямо в сердце у меня расцвёл.

 

В тёмном небе столько звёздных точек,

сколько в сердце незаживших ран —

и цветёт мой аленький цветочек

там, где прежде рос один бурьян.

 

В новостных нам не расскажут сводках,

как в оковах странной красоты

расцветали на бурятских сопках

позднего прозрения цветы.

 

Вспомнишь юность, встанешь спозаранку,

пусть в душе веселья ни на грош,

но увидишь алую саранку,

вскрикнешь от восторга — и замрёшь.

 

Алая саранка ярче маков:

в ней огонь то гас, то воскресал…

Может быть, о ней старик Аксаков

книгу нашей жизни написал?

 

В каждом слове виден отблеск райский —

и лежит на сердце у меня

аленький цветочек забайкальский

отблеском нездешнего огня.

 

 

Поэт

 

1

 

Царь Мидас ли уши под шапкой спрятал,

или это драхма упала на пол,

иль тот факт, что все мы — увы — стареем,

есть секрет, рассказанный брадобреем?

 

Как тянул он долго молчанья лямку!

Наконец не выдержал, вырыл ямку,

рассказал, запутавшись в трёх осинах,

он о царских длинных ушах ослиных.

 

Жизнь опять свою завела пластинку —

песнь о том, что мальчик нашёл тростинку,

и тростинку срезал, как будто в шутку,

из тростинки сделал простую дудку.

 

И запела дудка про то, что души

не видны снаружи, а скрыты в теле,

что царя Мидаса большие уши

всё равно видны, словно свет сквозь щели.

 

А поэт — он кто в этой притче странной?

Не последний грешник, не богохульник,

по ночам питаясь небесной манной,

он и царь Мидас, и его цирюльник.

 

А ещё он — дудка в руках мальчишки,

что взахлёб ночами читает книжки

про Святую Русь, про дымок от кваса,

а ещё — про уши царя Мидаса.

 

2

                       

            Но сам я стал как Марсий. Долго жил

            Среди живых, и сам я стал как Марсий.

                                                 Арсений Тарковский

 

 

Царь Мидас, наверное, был поэтом:

предпочёл он Марсия Аполлону —

(нам какой-то миф рассказал об этом),

и пришлось Мидасу сменить корону

 

на простой убор из ослиной кожи:

Аполлон, конечно, не бил баклуши,

дал Мидасу шапку. Увы — похоже,

что у этой шапки свисали уши.

 

И потом не стригся Мидас, не брился,

украшал причёску цветком шалфея

и жалел, что в молодости учился

пониманью музыки у Орфея.

 

А с живого Марсия сняли кожу,

как снимает дама с руки перчатку —

так сказали греки, и нам негоже

миф принять за странную опечатку.

 

И поэт Тарковский, воздевши руки,

говорит: «О Марсии слёз не лей ты,

о царе Мидасе вздохни под звуки

не кифары, нет, а фригийской флейты».

 

Царь Мидас счастливым себе казался:

даже если было с изъяном тело,

всё, чего он в мире в стихах касался,

становилось золотом и блестело.

 

В этом страшном таинстве слов и звуков

прекращалась жизнь, застывало время.

Что ему до мёртвых детей и внуков,

если есть стихов золотое племя?

 

Уничтожить можно в одно касанье

и грехов свершённых рукописанье,

и поход Суворова италийский,

и вошедший в моду колпак фригийский.

 

 

*  *  *

                                    

                              Науму

 

Отец, вздыхающий о сыне,

соседка, ставшая вдовой,

и путник, ищущий в пустыне

источники воды живой,

 

и юноша, принявший постриг,

нездешним пламенем палим,

и малорослый грустный ослик,

бредущий в Иерусалим,

 

и клоун в элегантном фраке,

и петел, севший на плетень,

и добродушные собаки

печальных русских деревень,

 

и тот, кто добр в своей основе,

и кто давно погряз во зле —

вдруг навсегда застыли в слове,

как насекомые в смоле.

 

Никто из них в Аид не выслан,

но есть у слов свои права:

они теперь мерцают смыслом

в глубинах тёмных вещества.

 

И в этих сумрачных глубинах,

наверное, придётся им

из аметистов и рубинов

построить Иерусалим.

 

 

26 июня 2024 года

 

Мне говорил один мой давний друг:

«Когда я постарею и умру,

ты приготовишь тело к погребенью.

Мне хочется, чтоб ты меня обмыла:

есть в этом действе некий смысл библейский».

Был дик и странен этот разговор

и эта просьба: редко мы встречались

на праздниках в Москве первопрестольной,

а жили мы на разных континентах,

на разных говорили языках.

Наивна я была и легковерна

и приняла за чистую монету

слова, что сердце мучили и жгли.

Но иногда какой-то странный холод

пронизывал и душу мне, и тело,

и становился смысл той просьбы странной

банальнее, чем рифма к слову «кровь».

 

И вот он умер. Где-то там, в Нью-Йорке

лежит мой друг, немой и бездыханный,

и он уже божественный глагол

с другим глаголом — нет, не зарифмует.

Да, был рождён он в день Ильи-пророка,

когда гроза раскалывает небо,

а молнии его опять сшивают

и новый в небе раздаётся гром.

А я жила на улице Ильинской,

и было странным это совпаденье.

Когда-то храм пророка Илии

здесь возвышался, и погост смиренный,

как водится, ту церковь окружал.

Но храм снесли, и кладбище закрыли,

потом снесли кресты и закатали

останки всех усопших под асфальт.

 

Да, был дом мой построен на могилах,

хотя об этом долго я не знала,

и так случилось, что гроза и вихри

меня переселили за ограду

кладбищенскую — там текла река,

и было имя речки — Белоглинка,

и Белоглинский отделял овраг

мой новый дом от кладбища и храма.

 

Так что мне делать с давней просьбой странной?

Как мне раба усопшего Бориса

обмыть и погребенью приготовить,

достойно в день успенья помянуть?

А в этот день и мой отец родился,

и мамины случились именины,

и накануне отмечали память

Тарковского Арсения, поэта,

которого усопший так любил.

 

*  *  *

 

В смутный век безбожья и бунтарства

всё-таки смогли увидеть мы

таинство венчания на царство

русской ослепительной зимы.

 

Как ей быть, красавице на троне,

если нет ни Бога, ни царя?

Каково ей в ледяной короне

плакать, но стоять у алтаря?

 

А ещё мы перечислим кратко,

вглядываясь в розовую даль,

символы советского достатка —

и ковёр на стенке, и хрусталь,

 

мамино пальто из шевиота,

численника жёлтые листы,

а ещё невидимое что-то —

воздух веры, чести, чистоты.

 

И теперь я вижу в новом свете

ценности, завещанные мне, —

рюмочки хрустальные в буфете

и ковёр, висящий на стене.